Часть 6
11 августа 2022 г., 10:00
— Вот видишь, он стал целителем, — улыбнулась Лия. — Наш герой нашел себя, свою жизнь, свое призвание — спасать других.
— Теперь они будут счастливы? — спросила Тринадцатая.
— От них зависит, — погладила ее старшая девушка. — Только от них двоих.
— А почему он написал «прости» на камне? — поинтересовалась маленькая девочка.
— Попросил прощения у девочки, за которую не боролся, — ответила ей Лия. — Понял, что произошедшее могло не быть ее выбором.
— А чье Испытание страшнее? — засыпала вопросами свою старшую подругу Тринадцатая.
— Вот смотри, у него Испытание в понимании, в поиске себя и в душевной боли на всю жизнь, потому что смерть не исправишь, — вздохнула Лия. — А у нее — в понимании, через что он прошел, и принятии того факта, что она далеко не основная фигура, а разменная пешка.
— Зна-а-ачит, он должен был стать смелее, а она понять, что была глупой? — сформулировала маленькая девочка на понятном для себя языке.
— Да, малышка, — улыбнулась Лия.
***
Доченька спала, ее ноги росли. Очень медленно, зачастую пугая изменениями структуры, но росли, а наставник передавал своему ученику знания. И те, которые давали возможность диагностировать проблемы магические, и позволявшие лечить не магов. Рассказывая нюансы магического и человеческого лечения, целитель добивался от ученика автоматизма в действиях, правильных оценок, уверенности в себе. — Запомни, ученик, антибиотики пенициллиновой группы на магов не действуют, а тот же ревматизм у них бывает, значит что? — поинтересовался наставник. — Значит, надо зельем, если есть возможность, или антибиотиками других групп, если нет, — ответил целитель Поттер. — Правильно, — улыбнулся его учитель, радуясь успехам ученика. — На простецов большинство зелий не действует, а на рожденных ими — работают и зелья, и медикаменты, помни об этом. — Запомнил, — подтвердил Гарри. Ему было очень интересно заниматься медициной, чувствовать себя важным, нужным этим маленьким людям. В этом и состояло счастье целителя — спасать… — Вот смотри, — показал наставник на ребенка, доставленного только что, — это ребенок простецов, но маг. Счастье, что он добрался до нас. Посмотри на позу — лежа на боку с запрокинутой головой и подтянутыми к животу согнутыми ногами. Что позволяет предположить эта поза? — Менингит, — автоматически ответил Гарри Поттер, срываясь в кипучую деятельность. Решали минуты, и молодой целитель действовал без размышлений, а его учитель старался сдержать себя и не лезть под руку, так как доверие работает в обе стороны. — Молодец, — сдержанно похвалил наставник, когда пациент расслабленно уснул. — Идем дальше? — Идем, — улыбнулся Гарри, сразу же останавливаясь рядом с кроватью, на которой находилась девушка лет пятнадцати в очень неприличной позе — коленно-локтевой. — Хм… — он уже потянулся за палочкой, но был остановлен учителем. — Смотри на позу, — сказал ему пожилой мужчина. — В данном случае она означает не готовности к соитию, а вынужденность положения. Это или острый панкреатит, язва задней стенки желудка, экссудативный перикардит, или проклятье Руберуса. Вот теперь, зная, что искать, можешь накладывать диагностику. — Да-а-а, век живи… — проговорил юноша, довольно быстро определив причину такого положения и спаивая пациентке специальное зелье. — А теперь пойдем к твоей дочери, — наставник знал, что сегодня малышку можно будет будить. Долгие три месяца остались позади, три месяца нервотрепки, страха и надежды на лучшее. — Пора… — Пора, — руки целителя Поттера задрожали, но он быстро взял себя под контроль. — Вот поэтому своих детей лечить очень сложно, — вздохнул пожилой мужчина, вполне понимая ученика. Крышка регенерационного блока ушла вверх, Гарри снял отработавшие свое артефакты, передавая их наставнику, ибо они были платой, погладил новые ноги ребенка, выделявшиеся слабостью мышц и отсутствием загара. Они смогли, они победили, теперь оставалась реабилитация, и… И счастье маленькой девочки. Целитель Поттер разбудил ребенка, зеленые глаза распахнулись навстречу докторам, девочка потянулась к культям, и счастливый визг расколол тишину отделения интенсивной терапии. Лежавшая в специальной жидкости, полной различных зелий, Лили счастливо визжала. Папа сделал ей новые ножки, как и обещал! Счастье ребенка было таким всеобъемлющим, что улыбались и медиведьмы, и колдомедики, и даже пациенты. На несколько дней целитель Поттер был отпущен своим наставником — праздновать. А потом началась гимнастика, массаж и, хотя временами было до слез больно, девочка терпела. Лили молча смаргивала слезы и делала снова. Упорством девочка пошла в папу — не отступая, несмотря на боль, двигаясь вместе с ним, поэтому рано или поздно этот день должен был настать — День Первого Шага. Именно этот день потом праздновался наравне с Днем Рождения доченьки. За первым шагом последовал второй, потом третий… Спустя месяц Лили Поттер уверенно ходила, а еще через пару недель — и бегала. Было торжественно отдано в общежитие инвалидов ее кресло, больше не нужное девочке, радовавшейся возможности жить. По этому поводу Гарри отправился с доченькой в «Диснейленд», находившийся где-то во Франции. Они были счастливы, потому что победили. Самая главная, самая важная победа была вовсе не в обретении ног, а друг в друге. Хотя мамы все также не было, но целителю Поттеру хватало что доченьки, что пациентов. Его наставник предполагал, в чем дело — полученные в ранней юности зелья, пыточные и даже временная смерть почти отключили либидо юноши. Настоящая любовь могла бы исправить дело, но даже с этим… Учитель Поттера знал, что произошло с Гермионой Грейнджер и почему так произошло — несовместимость зелий. Впрочем, Гарри совсем не беспокоило отсутствие собственной половой жизни — у него были другие приоритеты.***
Как она оказалась на том кладбище, Гарриет не поняла сама, ведь она решила не спешить к Кубку, но что-то опять заставило ее, на этот раз отключив даже понимание происходящего. Она очнулась привязанной к какому-то камню на кладбище, напротив стоял большой котел, и было больно… Впрочем, со своей болью девочка сроднилась уже. Сердце бултыхалось где-то в горле, по руке стекала кровь, сознание плыло. Возрождение Темного Лорда приготовившуюся к смерти Гарриет совсем не тронуло, но вот то, что случилось затем… Боль, долгая, сильная, выворачивающая суставы и будто дробящая кости боль, отключавшая свет и заставлявшая срывать горло в крике… А потом случилось то, что девочку уничтожило. Просто размазало, лишив последних остатков воли к жизни, сделав безвольной куклой. Почему ее не убили? За что? Оказавшись перед трибунами в первозданном виде, Гарриет даже говорить не могла — ее били судороги, но среди первых рядом с девочкой оказался Герман. Единственный ни разу, по мнению Гарриет, ее не предававший, в отличие от всех остальных. Потом было Больничное крыло и какая-то удовлетворенная улыбка директора Дамблдора. Даже Герману девочка не рассказала, что с ней сделали на том кладбище, но директор откуда-то знал, она прочитала это в его глазах. Профессор Снейп не пришел, будто исчезнув, но Гарриет это уже не восприняла, она вцепилась в Германа как в самую последнюю свою надежду, не расставаясь с мальчиком вплоть до вокзала. Он ее кормил, помогал прийти в себя после неудержимой рвоты, успокаивал и прижимал к себе, будто желая закрыть от всего мира. Рядом был Герман… Тетя Петунья, лишь взглянув в глаза племянницы, приказала дяде везти ту в больницу. Она как-то поняла, что случилось с девочкой, руки которой опустились. Как женщина, всю жизнь, казалось, ненавидевшая Гарриет, смогла понять — для девочки так и осталось загадкой. Но в больнице на Гарриет смотрели с жалостью. С ней говорил полицейский, потом доктор, на котором не было халата, тяжело вздохнувший в конце. А потом случилось невозможное — тетя Петунья обнимала девочку. Обнимала и плакала. Гарриет почувствовала, что сходит с ума, ведь это было невозможно, просто нереально… Тогда она подумала, что, наверное, кто-то забыл обновить заклинание ненависти к ней, поэтому опекуны ведут себя, как люди, но это ненадолго… Лето как-то смазалось, потому что они уехали в неизвестность. Однажды утром дядя посадил их всех в машину и куда-то увез, там был горьковато-соленый запах, белый песок и… единственный раз в жизни добрые опекуны. Гарриет чувствовала себя попавшей в сказку — ее обнимали, о ней заботились, даже Дадли… Она познала ласку и тепло, не желая больше возвращаться, но ее никто не спрашивал. А тетя Петунья часто плакала, глядя на свою племянницу. Женщина не понимала, за что они так обращались с ребенком, с девочкой, пережившей самое страшное… Этим летом Гарриет снова захотелось жить… Потому что тетя и дядя, оказывается, не ненавидели девочку, их просто заставили… И кандидатов на принуждение, если подумать, было немного. Ровно один. — Я не знаю, почему мы тебя так не любили, — всхлипнула тетя Петунья. — Как ты похожа на Лили… — Вас просто заставили… — поняла Гарриет. — Получается, что вас, как меня… Они сравнивали свои ощущения, понимая, что девочку и ее родных просто заставляли делать то, что было нужно неведомому кукловоду. В школу ее провожали со слезами на глазах, будто предчувствуя, что этот год — последний в жизни Гарриет. На что-то надеялась девочка, видя спокойную уверенность Германа, внезапно воспылавшего страстью «освободить домовиков». Он опять был не похож на себя, делаясь посмешищем школы, но Гарриет поддерживала мальчика во всем, слепо следуя за ним. Петунья уговорила Вернона и, буквально за день до того, как о них вспомнил «неведомый кукловод», семья отправилась в США, обрывая тем самым возможность убить девочку их руками. А девочка оказалась во враждебном окружении. Ее старались ударить побольнее, зажимали в темных углах, доводя до обмороков. Не было ни дня без обморока, как почти не было ни дня без боли… Профессор Амбридж любила причинять боль — артефактом, палочкой, или… далеко не все о происходившем за закрытыми дверями Гарриет могла рассказать. Как будто что-то не давало ей это сделать, хотя стыда уже не было. Но у нее был Герман, ставший единственным островком в бушующем океане боли, единственным, ради кого еще стоило жить. Герман сам подвергался пыткам, но, помня о том, что он мальчик, старался по мере сил защитить Гарриет, что-то чувствуя к этому маленькому воробышку, у которой в жизни не было ни толики тепла, а только унижения и боль. Да, Герман уже о многом знал, ибо, вызвав Гарриет на разговор, сам не ожидал таких откровений. — Я только потом сообразила, что это было подчинение, — объяснила Гарриет свое поведение на Турнире. — Поэтому ничего особенно не помнила. — Значит тебя… пыточным? — поинтересовался мальчик, уже многое понявший после разговора с родителями. — И пыточным тоже, — кивнула девочка. — А на третьем курсе, после того как тетя таскала за волосы и била головой о стену, было такое ощущение, что памяти две: правильная и неправильная. — Мерлин! Как же ты жила? — поразился Герман, не представлявший, через что на самом деле проходит Гарриет. — У опекунов обычно, — пожала девочка плечами. — Даже в обморок не падала после наказания, а вот здесь… — Что? — мальчик узнал, почему, по ее мнению, Гарриет часто теряет сознание, и это знание больно резануло по сердцу. — Не бросай меня, пожалуйста, — тихо попросила расплакавшаяся девочка. — Я без тебя не смогу, — и Герман понял — не сможет. Готов ли он был взять на себя такую ответственность? Этот год лишил мальчика розовых очков и веры в то, что он имеет право, узнав, что право он имеет только кричать под пыточным, ибо в этом мире он никто, даже для правоохранителей. Осознавать это было страшно. Также, как понимать, на каком тонком гвоздике держится психика его девочки.
