Семья Шпионов

Леви Аккерману было 33 года. Большую часть своей жизни он провел в Подземном городе, где родился и вырос. Подземный город — это самый темный, самый грязный и самый преступный район королевской столицы Парадиза. В этом во всех смыслах неприятном месте Леви познал искусство того, как стать неприятным самому: под предводительством дяди Кенни с располагающим к себе и вызывающим доверие прозвищем «Потрошитель» он научился грабить, драться и убивать — делать все, чтобы выжить. В госслужбу, а в частности, в разведку его самым невероятным образом привело темное дело — заказ на убийство крупной шишки в разведкорпусе, и в итоге эта самая шишка — шишка по имени Эрвин Смит — статный, холодный и гениальный шпион — сумел заставить Леви передумать и убедил его остаться под своим крылом. В разведку попадали из разных уголков, закоулков и дыр страны, в разных возрастах, и все-таки, по меркам жизни, которой жили шпионы Парадиза, Леви присоединился к ним поздно — в 23. Однако фантастический уровень его невероятных навыков, отчасти полученный при рождении, отчасти выстраданный годами тяжелых и упорных тренировок, с лихвой компенсировал его возраст на момент вербовки Эрвином. В основном в шпионы приходили в 17, однако бывали и исключения. Леви, сразу брошенный в омут тайной жизни, первое время своей службы с такими исключениями соприкасался только через отталкиваемые эхом от одной стены штаба к другой слухи. Эти исключения — сироты. Сироты, которые хотят посвятить себя, как это преподносится, «госслужбе», проходят специальный отбор: несколько психологических тестов, несколько физических и тщательная проверка биографии. Если сторона разведки остается довольной результатом, детей приглашают в кадетский корпус. И в кадетском корпусе становится окончательно понятно, что же со всеми ними лучше сделать: отпустить, пока не поздно, или оставить, отправив развиваться в том направлении, которое лучше всего соответствует их склонностям и раскрывает их таланты. К моменту, когда Леви провел в разведке уже три года и получил свой отряд и капитана, менять которого ни на что не собирался, ему все уши прожужжали об особенном, 104-м, наборе. Он взглянул на них во время посвящения в разведку: щуплые длинные дети, кто — с дикими глазами, кто — с картошкой в руках. — Это кто? — спросил он Ханджи, кивнув на девчонку с пышным хвостом. — Саша Брауз, — гордо ответила Зоэ. — Моя протеже в области психологии. Блестящая интуиция и невероятная наблюдательность. Ах, да: и стреляет она фантастически. Параллельно готовим ее в снайперы. Леви кивнул. У него были смешанные чувства. 104-й корпус был разбросан в возрастной линейке от 15 до 17. Он отметил про себя сбитую в кучку тройку — как выяснилось позже, с именами Армин Арлерт, Эрен Йегер и Микаса — просто Микаса. Друзья, потерявшие семьи после бунта в родном городе. Из детства они прыгнули прямо в разведку. У той же Брауз была семья, какие-то интересы, любовь пожрать, в конце концов. Что было у тройки? Только мертвая хватка, с какой они вцепились друг в друга. Их распределили. Эрен был хорошим бойцом: он отлично работал, когда ему давали общие инструкции к действию и сам прекрасно ориентировался на месте. Армин оказался совершенно бесполезным солдатом, но блестящим стратегом, умеющим держать голову холодной даже в самых огненных ситуациях. А Микаса… Микаса была чем-то на порядок другим. Застенчивая до крови из глаз, закрытая, до беспамятства любящая Армина, безумно сладко, до кариеса и удаления гнилых зубов без анестезии, влюбленная в Эрена. Она пошла в шпионы, только чтобы остаться рядом с теми, кого считала семьей, — так показалось Леви с самого начала. Он не видел в этом ничего хорошего: напротив, он считал это отвратительнейшей, блять, затеей. Его собственные друзья трагически погибли во время задания, приведшего его к разведке — и это было одним из самых разрушительных и опустошающих событий его жизни. Работа шпиона — самая хуевая работа на свете. Сюда не идут с друзьями, потому что так про друзей можно будет забыть. Но Микаса пошла, держалась за них, как за кислородную маску. Сражалась так, как будто завтра никогда не настанет, умела соображать быстро даже в самых критических ситуациях и, несмотря на практически полное отсутствие опыта взрослой жизни в реальном мире, умела нажимать в себе на какую-то такую социальную кнопку, что в решающие моменты казалось, будто бы перед вами — самый открытый, словоохотливый и доброжелательный человек на земле. Иначе говоря, Микаса умела притворяться и делала это так же блестяще, как выслеживала врагов и выбивала из них правду. Идеальный шпион. Не сказать, чтобы Леви было дело до 104-го — ему было все равно, у него была своя работа, свой отряд. Но едва прошел год с момента, как 104-й присоединялся к разведке, как его отряд был стерт с лица земли, и Эрвин, недолго бившись над этим вопросом, передал 104-й под его командование. — Ты справишься, — заверил он, кивая ему светлой головой с высоты огромного роста. — Впервые за последние четыре года я не могу сказать, что доверяю тебе, потому что не знаю, доверяю ли себе, — честно ответил Смиту Леви. — Одно дело — работать со взрослыми людьми, другое — со вчерашними подростками. — Что конкретно тебя смущает? — То, что тому же Йегеру нужен не только капитан, но еще и мамины котлеты, и папин ремень. Эрвин поднял уголок рта: — Они все приходят такими, вне зависимости от того, сколько им лет, Леви, — 16 или 20. Я понимаю твои опасения, это и правда звучит как двойная работа: военного и дяди. Искусство в том, чтобы давать первое, смягчая его, когда нужно, вторым. Все мы проходили через такое — первые молодые отряды. Я верю, что ты справишься. Хочешь, скажу, почему? Леви поднял брови. — Из всех агентов разведки только ты, несмотря на твое дьявольское прозвище и специфические навыки коммуникации, действительно понимаешь людей всем сердцем. И Эрвин сжал его плечо. Что ему было ответить? И вот Леви и давал им — пиздюлей и поддержку, всем и каждому. Отдергивал — вербально и физически, когда их заносило — вербально и физически — на тренировках и миссиях; тормозил поток бредовых рассуждений об исходе событий, расстановке сил; разрывал бесконечные драчки Эрена и Жана одним поднятием брови или пинком; на собственном изрезанном плече тестировал Сашины навыки накладывания швов; учил Конни концентрации во время долгих наблюдательных вылазок, будя его звонким шлепком твердой ладони по коротко стриженной голове. Вместе с Эрвином и Ханджи они решили, что Армина нужно подключать к аналитической работе и сбору данных, напрямую связанных с наукой — то, что было стихией Зоэ, и стали готовить его как самого перспективного для долгих вылазок под глубоким прикрытием. Его и Микасу. Микасе от Леви не нужен был дядя, но ей нужен был ремень и жесткое «успокойся», «вдохни», «хватит орать». Эмоции в отношении Эрена захлестывали ее сознание, и токсичность динамики их взаимодействия отравляла воздух в казарме и за ее пределами. Когда Микасе исполнилось 20, она научилась слышать Леви и, что было даже важнее, прислушиваться к нему — к его совету, точке зрения, рассуждениям. И только после выстраивания этого мостика доверия к Леви как к своему непосредственному командиру все ее невероятные навыки действительно стали приносить 110% результата. Когда она переставала брыкаться, когда она держала себя в руках, когда она признавала необходимый способ действия, ей не было равных, и Леви оказывался безраздельно и бесповоротно заполнен идущей бесконечным потоком силой ее таланта. То ли подстегнутый ее успехом, то ли просто подросший — Леви так и не сумел до конца этого понять — Эрен улучшил свои показатели в учебе и стал преуспевать в миссиях, которые раньше Аккерман считал работой не его профиля. Вскоре после этого в их Министерстве обороны случилась утечка информации, и стало ясно, что для наблюдения за главными подозреваемыми надо отправлять агентов. Армин был занят на соло-миссии, поэтому Смит, Зоэ и Аккерман решили вывести на дело Микасу, Жана и Эрена, где последний должен был стать заменой Арлерту. Первая, вторая, третья — между миссиями — месяцы перерывов, заполненные физическими тренировками, изучением иностранных языков, уроками маскировки. Их трио работало слаженно и успешно, и Леви не заметил, как пролетели полтора года плодотворной, понятной всем работы. В ней не было драмы: Жан был безнадежно влюблен в Микасу, Микаса была безнадежно влюблена в Эрена, а Эрен был безнадежно влюблен в свою работу. Первые два понимали, что ничего им поделать с собой не получится, а потому ничего и не делали. Из всех поездок они возвращались такой же кисловатой, чуть раздраженной, неразговорчивой, но полностью доверяющей друг другу и без слов друг друга понимающей троицей, какой были всегда, и Йегер все так же без устали, под нежный взгляд Аккерман, цапался с Кирштайном из-за всякой хуеты. Чуть больше полутора лет назад участились вылазки самого Леви, и Эрвин приказал ему найти себе напарника: дела, на которых он был занят, носили характер повышенной сложности и, следовательно, опасности. Отправлять одного из лучших агентов разведки на такое без подстраховки Смит не мог. Эрвин дал ему несколько опций, сделав упор на Жана и Микасу. Не долго думая, Леви выбрал Микасу. Тому было ровно три причины: а) она была лучшей среди всех агентов своего ранга; б) они с Леви были похожи: он понимал, откуда растут ноги ее злости, ее вспыльчивости, знал, как в ней рождается спокойствие; такое естественное понимание глубинной натуры Микасы делало ее в какой-то мере продолжением его самого, и от этого назвать ее своим партнером, довериться ей было легче; и, наконец, в) она была женщиной, и мало кто даже в наши дни верил, что от женщин стоит ждать подвоха или что они могут представлять собой опасность. Такие заблуждения оказывались Леви только на руку. Опасность была не просто вторым именем Микасы — она тяжестью и холодом свинца текла в ее венах и артериях вместо крови. Хотят умиляться японке с фарфоровой кожей и пускать слюни? Тсь, на здоровье. Микасе с лихвой хватит этого времени, чтобы незаметно нажать на курок пистолета с глушителем. За той, первой, совместной миссией Леви и Микаса пробыли у стены Роза, собирая информацию о потенциальных зачинщиках государственного переворота, около трех недель. После небольшого перерыва Леви снова звали в наблюдатели, и он опять выбрал в качестве напарницы Микасу. Они были похожи даже профессионально: за выдающиеся навыки их обоих прозвали дьяволами — Аккерман, и Леви, для себя принявший решение о том, что сделает именно Микасу своей правой рукой еще во время первой совместной миссии, только окончательно убедился в своем решении. Из всего отряда только работа с ней не казалась ему дополнительной нагрузкой сверх того, что и без того было поручено Эрвином. Все было хорошо, пока, конечно, мир внезапно не накренился и не заскользил по склону ровно в 90 градусов в направлении «по пизде». Тринадцать месяцев назад Микаса отправилась в разведку с Армином и Эреном. Арлерта вовсю готовили к вводу в операцию в Марли, где уже какое-то время работала Ханджи, однако ситуация не терпела отлагательств и требовала присутствия человека его именно талантов и склада ума. Все было просто: нужно заселиться в один из отелей Марли и понаблюдать за действиями политика с Парадиза в течение недели, время от времени пробираясь в его номер в поисках нужной информации. Ровно на второй день миссии Эрен начал галлюцинировать — в коридоре отеля, под камерами, падая на пол, теряя себя, кусая руку, крича, что должен превратиться, чтобы спасти мир от постигшего его проклятия. Как нехотя рассказывала потом Микаса, белый, как мел, Армин шепотом проговорил: «Так вот к чему были все эти сны». Они все это проглядели. Все пропустили момент, когда Эрена одолело то самое, что направило Ханджи в Марли: эльдийская болезнь. Кто знал, кого галлюцинации одолеют следующим, и, главное, когда, где и во сколько это произойдет? Кто знал, как их остановить навсегда, почему они появляются и что значат? Это и предстояло узнать. Человеком, вытащившим Эрена, Микасу и Армина из той передряги, был Леви лично. Та поездка стоила ему тысяч нервных клеток, четырех скуренных пачек сигарет за два дня и сорванной спины, когда он вытаскивал на себе Йегера, у которого шел эпизод за эпизодом, обходными путями из отеля в три часа утра. По возвращении на Парадиз Эрен пошел на видимую поправку, но, конечно, был отстранен от работы на неопределенный срок. Пока от Ханджи не было новостей об открытиях профессора Зика Йегера в отношении болячки, никто даже не заикался о времени. Спустя месяц к Ханджи Зоэ отправили, наконец, Армина Арлерта под видом начинающего свою карьеру в медицине психотерапевта Яна Нильссона, а Эрен Йегер сошелся с работающей в военном госпитале медсестрой Хисторией Райсс — дочкой крупного местного бизнесмена с дворянскими корнями. Что и говорить, пиздец подкрался незаметно — как самый лучший на свете шпион. После новостей о недуге Эрена от Микасы осталась только тень — выполняющая свою работу беспрекословно, как и прежде, но все же тень. И Леви, хотя и чувствовал, что дело плохо, мог бы продолжать поддерживать в ней жизнь введением фруктозы, в которую были обернуты далекие вылазки и разные — более чем заслуженные — повышения по службе. Но последовавшие за вневременной отставкой Эрена события отъезда Армина и отношения, завязанные Йегером с Райсс, стерли даже ее тень. От Микасы остался только роботический голос и периодически мелькающие молнии ярости. Как и прежде, Леви испытывал смешанные чувства. Его не касалась драма между Йегером и Аккерман, но он считал первого куском говна за то, что тот не смог взять себя за яйца и сказать Микасе твердое «нет», отпустить ее; он считал последнюю последней дурой, которая бесконечно ждала, что получит от Эрена то, что он дать ей был не способен — по разным причинам, и теряла в процессе остатки самоуважения. Она могла застрелить человека в упор, не моргнув. Но она не могла найти в себе силы, чтобы пристрелить в себе надежды и двигаться дальше. Но опять же: вся эта шекспировщина его не касалась. Что его касалось, так это то, что его правая рука стала гораздо хуже выполнять свою работу. Внимательность к деталям сменялась безалаберностью, умение ждать — спешкой, терпение — горячностью, отравлявшей ее разум и мешавшей ей понять, какого хуя вообще происходит на проводимых ею допросах. Они как будто сели в машину времени и телепортировались в прошлое. И Леви было обидно — Леви было обидно, блять, — что Микаса пропадала. Что профессионал, которого он растил с таким неебическим терпением, в которого вложил столько времени, энергии и веры, скатывался в пропасть отчаяния, из которой ее вытащить… было нельзя, наверное. Не ему. Кто он ей? Капитан. Он может только дать ей приказ. Пиздюлей. Но чем это гнобление поможет ей как человеку? Ничем. Как игнорирование ее состояния поможет ей как профессионалу? Никак. — Пожалуйста, только не отстраняйте меня от работы, — опустив глаза в пол, сказала после очередного околопроеба Микаса. — Мы все ближе подбираемся к точке, где ты не оставляешь мне выбора, — негромко ответил Леви, задумчиво выравнивая отчет на столе в своем кабинете. — Я предлагаю тебе взять отпуск. Две недели. Хотя бы две недели. — Без работы я сойду с ума, — трагическим шепотом ответила Микаса. — Отпуск, или я тебя отстраню. — Но, капитан… — Ты меня слышала. Она взяла отпуск. Скрепя зубами, взяла отпуск и поехала от разведкорпуса в санаторий, где было много мозгоправов и всяких ванн с разноцветными пузырьками и солями. На четвертый день ее отсутствия Леви, решивший, что необходимая Аккерман пауза была успешно взята, почувствовал себя чуть расслабленнее — даже несмотря на то, что шел к себе в кабинет в 10 вечера, чтобы доделать отчет для Эрвина. Сказать, что он потерял дар речи, увидев на полу под кабинетом обхватившую колени темноволосую тень, значит не сказать ничего. — Простите, капитан, — раздался тихий голос Аккерман. — Я не смогла. Можно я продолжу работать? Ну, и что ему делать? Леви не знал. Поэтому он, скрепя зубами из-за треклятой обиды и сопереживая ей как один глупый человек другому глупому человеку, решил просто прикрывать ее спину, пока не придумает, что с ней делать дальше. И все бы ничего, но Армин перестал выходить на связь из Марли, и даже Ханджи, хотя работала в той же больнице, не знала, где он. Как это отразилось на Микасе? Просто отвратительно. Что предложил сделать Эрвин? Верно, отправить на подмогу двух лучших шпионов Парадиза. Двух дьяволов. Аккерманов. Притом, что Микаса была к этому совершенно, абсолютно не готова, но откуда Эрвину было об этом знать, если Леви, так и не поняв, как ей помочь, просто продолжил прикрывать ее перед Смитом? Продолжил скрывать от него, на страх и риск всех, всю правду о ее душевном состоянии?

***

Сидя в одиночестве в каюте теплохода, Леви вцепился пальцами в черную рваную челку, падающую на лоб, и закрыл глаза: надо было срочно, мгновенно что-то решать, что-то придумывать. Он проебался — проебался сказочно, и чувство вины перед Эрвином стало затапливать сознание. Какого хрена он молчал? Конечно, он не мог знать, что все так обернется с Армином, и ему просто хотелось дать Микасе чуть больше времени, чтобы прийти в себя: он из всех людей прекрасно мог понять ее состояние. Но, с другой стороны, даже останься они на Парадизе, он не смог бы держать руку у нее на пульсе вечно: нашлись бы другие миссии, другие ситуации, где она бы забыла о том, что в нее встроены тормоза, а он бы не успел перехватить у нее руль прежде, чем она рванет на полной скорости с обрыва. «Все, хватит, — оборвал он поток своих мыслей и энергично встал с кровати, пресекая физически попытки сознания обхватить его мозг своими абстрактными горячими пальцами. — Проебался, да, но ничего не сделаешь с тем, как мы здесь оказались. Сейчас уже наступило. Надо сосредоточиться на том, что делать дальше, имея те исходные данные, что у нас на руках. Плясать от самого худшего на свете старта». В дверь каюты постучали, и Леви, почувствовав, как напряглась шея, отозвался чуть измененным голосом, кладя руку на ножны, где хранил свои излюбленные лезвия: — Да? — Калеб, милый, я войду? «Может же, когда не забывает, что может». — Конечно, Коё. Он подался вперед, снял портативные дополнительные замки (ультра-защита от нежеланных посетителей) с двери, повернул в сторону замок и прислонился к стене. Микаса проскользнула внутрь. — Ваш десерт, капитан, — внезапно она замерла перед ним, протягивая руки: в них была беленькая, плотно закрытая коробочка. — Я не заказывал десерт, — качнул головой Леви. — Мы с Жаном взяли для вас. — Что это? — Фисташковый чизкейк. Леви вздохнул, протянул руку: — Давай сюда. Вилка есть? — В коробочке. Леви опустился на кровать. На кровать напротив присела, а потом прилегла, облокотившись на стоявшие в ряд подушки и уставившись в потолок, Микаса. В прошлые миссии им с Микасой не раз приходилось делить пространство на двоих. И все-таки ни одна из них не была настолько иммерсивной: они даже не особенно отыгрывали кого-то на публике, скорее, оба просто прятались по разным углам и под разными историями, ведя отдельные слежки по связанным между собой объектам, а потом встречались, чтобы обсудить увиденное и доложить центру. И они могли сколько угодно перебрасывать друг другу в руки банки тушенки и патроны, но это ни в какое сравнение не шло с тем, какого уровня комфорта им нужно достичь друг с другом сейчас, когда маскировка будет занимать не только целый день, но и, вероятно, ночи на случай внезапной проверки их врагом. Тортоподношением дело не ограничится. — Микаса, — позвал Леви, облизывая вилку. — Представь, что ты с Калебом в магазине. Представила? — Угу, — донеслось в ответ, и Леви увидел, что Микаса сосредоточенно, сдвинув брови, смотрит в потолок. — Ты видишь, что Калеб берет хлеб. Но тебе такой хлеб не нравится. Зернышки застревают в зубах. Ты решаешь сказать Калебу, чтобы он взял другой. Как ты его об этом попросишь? — Просто скажу, чтоб взял другой, — непонимающе повернула голову к Леви Микаса. — Скажи мне, — вонзая вилку в чизкейк, проговорил Леви. — Скажи мне, чтобы я взял другой хлеб. — Калеб, — начала Микаса, облизнув губы, — возьмите другой хлеб, пожалуйста. У Леви в глазах чуть-чуть потемнело от раздражения. — Ты будешь обращаться к мужу на «вы», Микаса? Щеки Микасы покраснели. — Нет. На «ты», конечно. — Чтобы не путаться, на время миссии обращайся ко мне на «ты». «Ты» и «капитан», наверное, не самые совместимые понятия, поэтому… можешь звать меня по имени. Глаза Микасы округлились. — Леви и на «ты», — проговорил он. Почему-то собственное имя прозвучало для него, как откровение. — Леви? — тихо проговорила Микаса после заметной паузы, и ее щеки заполыхали всеми оттенками красного. Аккерман кивнул. — Это будет непросто, капитан, — искренне призналась она. — Ну ты уж постарайся. В противном случае, мы рискуем оказаться в ситуации, когда ты по привычке обратишься ко мне на «вы». Если вдруг в твоей голове вместо Калеба еще и звание подгрузится… И Леви хмуро посмотрел ей в глаза, вложив в этот взгляд буквы от «п» до «издец». — Я это понимаю, капитан. — Можно начинать уже сейчас. У тебя еще два дня на репетицию. А потом — чтобы как от зубов отскакивало. — С вашего разрешения, капитан, — внезапно твердо и настойчиво, но спокойно проговорила Микаса, — я начну с утра. Какое-то время Леви накалывал на пластиковую вилку остатки чизкейка, разбросанные по коробке, в практически герметичной тишине, а потом Микаса неожиданно разорвала ее звуком своего голоса: — Я буду стараться, капитан. Я не подведу вас. И я не подведу ни командира Смита, ни Ханджи-сан, ни Армина, ни весь разведкорпус. Я вам обещаю. Леви поднял на нее глаза, на ее лицо, пылающее тихой, намертво въевшейся в кожу и мышцы решительностью. «Догадалась?.. Конечно, догадалась». Аккерман кивнул. По лицу Микасы он видел, что она как будто бы ждала от него чего-то еще, но сейчас — конкретно здесь, именно в эту минуту — ему нечего было для нее добавить. К сожалению, он не мог сказать, что верит ей, потому что результаты ее работы в последнее время как бы подводили его к тому, что лучше не полагаться лишний раз на свою же правую руку. Сам, конечно, виноват, но это мы и так поняли, гуманист хуев. Но, в то же время, набирать в легкие побольше воздуха и разглагольствовать о том, что ей и правда лучше подсобраться, потому что послужной список у нее за последнее время так себе, тоже не хотелось: что она там не слышала? Какой эффект будет у этой тирады? Еще больше скиснет? Нет уж, спасибо. Когда найдет то правильное, что сможет ей сказать так, чтобы это имело для нее значение, тогда и скажет. Так он решил. До тех пор сотрясать воздух нет смысла. — Капитан, — раздалось сбоку, — мне нужно воспользоваться нашей ванной комнатой. Вы не могли бы… — Выхожу, — кивнул он, вставая на ноги. — А вы?.. — А я уже пользовался. Ты хочешь лечь спать, как закончишь? Микаса кивнула, замерев на кровати в неестественном сидячем положении. — Я не буду тебе мешать, если почитаю? Помотала головой. Леви кивнул, взял парик, поправил у зеркала нос Калеба, потянулся за пачкой сигарет и вышел из каюты. Он не успел даже добраться до палубы, как услышал за спиной быстрые знакомые шаги. Удивленно обернулся. — Я с вами, — ответила Микаса и дернула рыжий парик, присобаченный к голове. Леви безразлично пожал плечами. Конечно, с одной стороны, было бы приятно покурить одному: замереть в сгущающейся темноте, слушать усиливающуюся с каждой минутой тишину ночи; чувствовать, как сигаретный дым смешивается с запахом моря и оседает в волосах, чувствовать, как он, отдавая интенсивным теплом по носоглотке, выдыхается через ноздри двумя тонкими струйками…. Но что поделать. Леви и Микаса молча вышли на палубу. Порыв прохладного ветра разметал по плечам их волосы и заставил затрепетать, как от дурного предчувствия, полы их рубашек и пиджаков. Они держались друг от друга на почтенном, но не так большом расстоянии: в конце концов, они не были друг другу абсолютными чужаками. В их работе всегда присутствовала определенная доля интимности, потому что проистекала из доверия, необходимого для успеха операции. Лежать бок о бок на крыше перед снайперской винтовкой, ночевать в одной крошечной палатке, переодеваться — все это были пройденные этапы. И, хотя Леви никогда не видел ни в чем из вышеперечисленного какого-либо другого смысла, кроме профессионального, отрицать то, что определенный уровень физического комфорта между ними был и был зарожден какое-то время назад, — глупо. Однако. В прошлом Микаса никогда не показывала признаков неудобства, если дело касалось близкого нахождения к Леви. Это совершенно определенно было обусловлено тем, как заключил Леви, что она целиком и полностью разделяла его видение: любое их взаимодействие носит исключительно профессиональный характер; ничего личного. Соприкосновение их плечей и колен, когда они прячутся в засаде, — это не о Леви и не о Микасе; их тела на работе — не их тела, это инструменты для достижения цели — такие же, как пистолеты, патроны и ножи; поэтому, когда Аккерманы стояли спиной к спине, это не были Аккерманы и не были их спины — это было все равно что дать на время напарнику свой глок. И, конечно, от них и раньше требовалось притворство, но никогда раньше — в таких масштабах. Со своей стороны Леви понимал, конечно, что такое задание психологически сложно, поскольку требовало совершенно другого подхода, других затрат времени и других затрат энергии. Однако Леви подходил к будущей необходимости на публике относиться к Микасе как к своей жене со всеми вытекающими — объятиями, касаниями рук, возможно — поцелуями, совершенно точно — флиртом — спокойно. Его тело было его инструментом. Глоком, который нужно на время дать напарнику. В этом не было ничего личного: его руки, его глаза, его голос — все это будет голосом Калеба; сам Леви останется глубоко внутри, практически не выходя наружу: его этот маскарад даже не коснется. Он профессионал. Он подготовлен к такому. Но Микаса…. Леви почувствовал, как что-то в ней переменилось в момент, когда Эрвин озвучил, под каким прикрытием они отправляются в Марли. Как будто весь груз на внутренних весах ее душевного баланса сместился в одну сторону, заставив ее поверженно распластаться на земле, и сторона та называлась «личное». Аккерману казалось, что Микаса не может нащупать то самое, что было таким простым и понятным для него — это отделение себя от искусственной персоны, сепарация своей личности от своего тела, надежное укрытие внутреннего, истинного, голоса в глубинах сознания, где его никто никогда не сможет отыскать насильно и насильно не сможет вытащить. После оглашения Эрвином миссии Микаса стала заметно, ощутимо напрягаться в его присутствии — это было проблемой, огромной проблемой, потому что отсылало их подготовку на уровень 1, игнорируя весь прогресс, которого они достигли за годы интенсивной и плодотворной работы вместе. Микаса словно не могла уложить в своей голове, что, если Леви будет рядом с этим носом и париком, это будет не Леви, это будет Калеб, а она не будет Микасой, она будет Коё, и — объяснение совсем простое, как в детском саду — все это между ними — понарошку, все это между ними не по-настоящему. Он не будет флиртовать с ней по-настоящему. Ему до нее нет дела. Он не будет целовать ее по-настоящему. Это не личное. Она — его подчиненная. Его работа. Но сейчас, видимо, от физической и моральной усталости, какая скопилась за последние несколько дней, ураганом пронесшихся у них перед глазами, Микаса впервые шла с Леви рядом — рядом рядом. Как сделать так, чтобы она снова смогла войти в эту колею, не будучи вымотанной, и понять все то, что ему нужно, чтобы она поняла? Она же может, он ведь знает. Они замерли у парапета. Леви достал пачку сигарет из кармана, сунул одну себе в сухие, тонкие губы, достал вторую и протянул Микасе. — Спасибо вам, капитан. — Ебаный в рот, Коё. И он, не поворачивая головы, посмотрел ей в глаза; его взгляд сверкнул холодом стали в темноте глубокого моря. Леви щелкнул зажигалкой у своей сигареты и протянул ее Микасе. Та взяла ее в обе руки и, неумело сжимая сигарету в зубах, стала крутить колесико. Раз, два, три… — Помочь? — выдыхая, спросил Леви. — Она не работает. Аккерман сдвинул брови, взял зажигалку — Микаса держала ее двумя пальцами за самый-самый низ — и покрутил колесико. И правда сдохла, сволочь?.. — Подкуришь моей. На. Микаса непонимающе посмотрела на протянутую ей дымящуюся сигарету, потом — Леви в глаза. — Поднеси кончик моей сигареты к кончику своей и тяни, — пояснил он и облокотился обеими руками на парапет, дав кистям расслабленно перевешиваться через перила. Порыв ветра заставил его добавить, встревоженно переводя глаза с сигареты на Микасу и обратно: — Ускорься, иначе моя потухнет. Аккерман кивнула, чуть нахмурив лоб. Она была сама серьезность. Она сделала все, как он сказал: поднесла кончик к кончику и сосредоточенно задышала ртом. И когда она с высоты своего роста посмотрела вниз, на Леви, с дымом, вырывающимся из ее рта, выстреливая в него своими кажущимися черными глазами из-под век-полумесяцев…. — КХУА! КХА-КХА! Микаса закашлялась так внезапно, что Аккерман не успел додумать, что он почувствовал. — Ты в порядке? — чуть напрягшись, спросил он. Кивок. — Ты курила когда-нибудь раньше? Аккерман мотнула головой, затянулась опять, и клуб дыма вырвался из ее губ, расщепляясь на атомы в воздухе над пустой палубой. — Как вы выдыхаете дым струйкой, капитан? — негромко спросила Микаса. Леви захотелось застрелиться. — Попробуй затягиваться, — лаконично пояснил он, возвращаясь в исходную. — Ты просто набираешь дым в рот, а тебе нужно набрать его в рот и вдохнуть снова. Тогда ты тоже выдохнешь струю вместо этой комковщины. — Я думала, в этом процессе меньше шагов. — Шагов всего два, и то только для тебя. Нет ничего проще курения. Зачем ты, кстати?.. — Зик, — негромко пояснила Микаса, перебивая его и на этот раз, выдохнув струйку, задумчиво повертела сигарету в длинных пальцах правой руки. — Он курит, и вы тоже начали, чтобы не упускать возможность переброситься с ним парой доверительных фраз на курилке. Я подумала, что по такой логике мне стоит поступить так же. Вот и репетирую. — Не думаю, что Зик будет много болтать на курилке при женщине, — отозвался Аккерман, уставившись усталым взглядом в темную морскую гладь. — Я думаю, — раздался после короткой паузы ее тихий, но ставший как будто бы чуть ниже голос, — ему нравятся женщины с сигаретой. Мне кажется, это соблазнительное зрелище. Аккерман замер. Повернул голову. Микаса смотрела на него выжидательно, словно ей хотелось знать, как он прокомментирует такую инициативу. Она оторвала руку, в которой сжимала сигарету, от парапета и поднесла ее к губам; оранжевый кружок вспыхнул ярче в темноте. Леви выдохнул, задумавшись, скрещивая кисти за парапетом. — То есть ты решила выстроить с ним контакт, основываясь на том, что он сможет оценить тебя, как мужчина — женщину? Даже в темноте и боковым зрением он заметил, как вспыхнули щеки Микасы. — В первую очередь я, конечно, буду вашей верной женой, и, мне кажется, он проникнется к нам сочувствием и доверием из-за нашей истории, — Микаса остановилась; она немножко задыхалась. Облизала губы, продолжила — чуть медленнее: — Но, я подумала, что, если он увидит во мне привлекательную для него женщину, он инстинктивно начнет передо мной хорохориться. Как павлин, который распушает хвост, чтобы привлечь самку. Зик, в первую и главную очередь, человек науки. Он исключительно умен. А значит, чтобы произвести на меня впечатление, он использует ум и попытается меня чем-то удивить или шокировать. — Например, интересными фактами о своих исследованиях, — задумчиво проговорил Леви, кивая и подкуривая почти истлевшей сигаретой вторую. — Да, — кивнула Микаса чуть более уверенно, явно приободренная его пониманием. Леви затянулся и долго — долго-долго, как подумалось Микасе — смотрел в воду. Потом он негромко проговорил, снова блеснув глазами в направлении нее: — Только не перестарайся, Микаса. Ее лицо, ее шея вспыхнули так сильно, что ей захотелось выброситься за борт. — Я серьезно. Мы многое знаем о Зике, но о его личной жизни на данный момент времени — практически ничего, по этой причине мы туда и едем. Мы не знаем, сколько и чего нужно предпринять, чтобы его заинтересовать, и в чем конкретно он окажется заинтересован. Микаса закивала. — Так точно, капитан. Леви кивнул и добавил: — И еще кое-что. Ты и так это знаешь, но нам придется повторять и проговаривать по много раз очевидные, уже известные вещи в силу специфики задания, поэтому не злись, какую бы тему я ни завел. Леви посмотрел на Микасу: — Мы не можем саботировать сконструированное для нас Ханджи прикрытие. Поэтому каждый свой шаг, взгляд, слово в направлении Зика, даже — хуй с ней — каждую затяжку ты должна обсуждать со мной как со своим непосредственным начальником. Это приказ. Ты поняла? Кивок. Аккерман устремил взгляд в море и продолжил: — Коё не может быть изменщицей. Это сделает простой и понятный сценарий наших взаимодействий с Зиком исключительно сложным. А если дело обернется так, что Зик проявит к тебе сексуальный интерес — само собой, тогда, когда меня не будет рядом — ты не сможешь просто убить его или отпиздить, как ты умеешь, — такие навыки лучше держать в секрете. Он нужен нам, мы не можем оказаться с ним в странных отношениях из-за того, что он домогался жены нового друга. Наше отдаление от цели уничтожит миссию. Поэтому что остается? Быть изнасилованной или отбиваться, сдерживая силу и рвущиеся наружу эмоции? Оба варианта хуевее некуда. Поэтому я призываю тебя очень хорошо думать, что и с кем ты собираешься делать. Окурок Микасы упал за борт, в море. — К тому же, — выпуская дым, сказал Леви, и на этот раз посмотрел на Микасу, — пусть твое тело на любой миссии — это инструмент, это не ты, и свою телесность нужно передать персоне, который ты становишься на задании, использовать это самое тело как игрушку цели для секса — точно не часть нашей истории. От слова совсем. — Вы думаете, — она разомкнула губы, — я настолько отчаянно хочу вернуть Армина, что готова заняться сексом с Зиком Йегером? — Я ничего не думаю, — донесся до нее безэмоциональный, машинный ответ. — Я просто даю тебе исходные данные и приказы. Твоя задача — обработать их правильно и выполнить требуемое. Требуемое. Он специально сделал ударение на последнем слове. — Есть, капитан, — повторила Микаса. Она посмотрела на море, на перила, на свои руки и добавила: — Я пойду. Спокойной ночи. Он кивнул, и ее шаги, сразу такие громкие, стали сливаться с окружавшей его неподвижностью и безмолвием. — Спокойной ночи, Микаса, — прошептал он в темноту, когда ее след окончательно растворился в воздухе ночи.