Семья Шпионов

Когда на утро Леви открыл глаза, Микасы в каюте уже не было. Он повернул голову вправо: ее постель была аккуратно, по-солдатски заправлена, на тумбочке рядом — идеальный порядок. Леви ощутил, как теплоход мерно покачивается на спокойных волнах, выдохнул до того сильно, что показалось, будто бы тонет в теплой мягкой постели, с одеялом, натянутым до подбородка. Снова прикрыл глаза, упиваясь блаженной тишиной утра и моря. Он снова заснул — такое с ним случалось: ночью ему частенько спалось тяжело и рвано, а вот в свете дня — крепко и спокойно. У Леви была теория на этот счет: он рассудил, что такой странный паттерн сна — результат постоянного нахождения в ситуациях неизвестности. Чаще всего такие ситуации случались с ним, понятное дело, ночью, когда доверять своим органам чувств труднее и когда бесконечно легче застать кого угодно врасплох. Леви попасть в такую ситуацию не хотел, и его тело само решило еще фактически в детстве, что отныне по ночам, когда тебя окутывает и путает тьма, спать нельзя — можно только дремать. А вот утром, в резком и неприятном свете дня, когда все некрасивое становится уродливым, а тайное — очевидным, можно и расслабиться. Можно отдохнуть. Леви разбудил ключ, поворачиваемый в замке каюты. Мигом встрепенувшись, он в секунду подтянулся на руках, с сожалением и досадой теряя хрупкие объятия сладкой неги сна, в которой хотелось забыться если не навсегда, то хотя бы еще на часок. Рука скользнула под подушку за револьвером, но в ту же секунду в каюте показалась высокая стройная фигура в фиолетовом: — Прости, я забеспокоилась. Уже 10. — И что с того, что 10? — пробурчал Леви Микасе в ответ, сползая под одеяло. Но было уже не то: от резких движений простыня скаталась и теперь неприятно упиралась в спину, под одеялом стало слишком жарко, хотя нос вроде бы мерз… Да и вообще, хотелось отлить и выпить уже, наконец, горячего крепкого чаю. Вдобавок, с мозгом проснулся и аппетит, и от голода у Леви на несколько секунд помутнело перед глазами. Голод он не переносил. — Я думала, ты встаешь рано… — проговорила смущенно Микаса, потупив взгляд — Леви заметил, что она была бледнее обычного. И еще ухо резануло «ты», сказанным ее голосом. Да, он сам отдал приказ так к нему обращаться, называть его по имени, — но это было очень непривычно. Эрвин и Ханджи были единственными, кто мог произносить его имя — до недавнего времени. — Чаще всего — да, — решительно отбрасывая удивление и одеяло в сторону, Леви свесил босые ноги с кровати. — Но я разучился нормально спать ночью, поэтому при возможности досыпаю утром. Если уж у меня охуеть какой везучий день, то я не против подремать полчасика и днем. Микаса смущенно кивнула и отвела взгляд, неопределенно болтаясь в дверях. «Слишком много информации», — догадался Леви, встал. Пройдя мимо неподвижно стоявшей у входа Микасы к ванной, повернулся к ней: — Жан?.. — Ждет нас в полдень. Леви снова кивнул и скрылся за дверью. После молчаливого завтрака, на котором его сопровождала прихватившая книжку Микаса, «супруги» отправились к Кирштайну в каюту — якобы играть в карты. Прикрытие у Жана было простым: он ехал на экскурсию по Марли и на самом корабле «случайно встретился с четой Хоффман». Они друг другу понравились и решили коротать время в дороге — целых три дня — вместе. Присутствие Жана на палубе было необходимо по двум причинам: а) ему нужно было удостовериться, что за Аккерманами нет слежки, и б) что Аккерманы все-таки смогут вести себя, как любящие друг друга Хоффманы. Проще говоря, ему предстояло передать им часть мудрости Саши Брауз и побыть в роли их интимного тренера. — Сегодня мы, наконец, посмотрим, какую динамику отношений вам лучше транслировать через язык тела, и прорепетируем основные прикосновения и жесты в адрес друг друга, — объявил Жан спокойно и мягко, когда все трое собрались в его каюте. — Конечно, вы уже начали отыгрывать супругов, но все-таки времени было слишком мало, чтобы полностью закрыть вопрос до нашего прибытия на теплоход. Воцарилась тишина. — Что ты имеешь в виду под «динамикой отношений»? — спросила Микаса. Леви, сидевший, откинувшись на спинку стула, и избегавший смотреть на нее прямо, чтобы еще больше ее не нервировать, решил, что именно эта «репетиция» могла служить источником ее стресса. Он аккуратно скосил на нее глаза, когда Жан ответил: — Кто вы как пара, Микаса. Жена, которую оберегает муж? Муж, который вверяет все главные решения жене? Партнеры? Микаса чуть нахмурилась. Жан продолжил, игнорируя недовольство, которое, как Леви догадался, он тоже отлично почувствовал: — Зик Йегер — знаменито гениальный, невероятно умный и образованный мужчина средних лет. Он находится в позиции власти уже давно. Он пережил большую потерю — и жены, и ребенка. Зик начал свои исследования, пытаясь отыскать запоздалый способ спасти свою семью. Несмотря на причину, по которой Хоффманы едут в Марли, цель Зика на момент начала работы над эльдийской болезнью, — оберегать. Спасать. Защищать. — Куда ты клонишь? — мрачно поинтересовалась Микаса, скрещивая руки на груди. — Пусть в его клиниках и работает уйма женщин, которых он ценит как профессионалов и чьему мнению доверяет, женщина в личных отношениях для него — это человек, которого нужно закрывать своей спиной от всех преград и бед. Сам он совершенно точно так и делал: есть несколько их фотографий с супругой, где он держит ее за руку и как бы прячет за собой — иди они по коридору или даже сиди за столом в ресторане. У него защитить жену не получилось, но, увидь он, как кто-то пытается — и пытается успешно — сделать то же самое, он бы проникся такой историей. Потому что сумел бы себя с ней соотнести. Расположить Зика к вам — наша главная первостепенная задача. И патриархальная динамика ваших отношений — капитан, Микаса — поможет этого добиться. — Какие действия такая динамика предполагает? — спокойно спросил Леви, запоминая. — Вам нужно будет показать, что, пусть вы и советуетесь с женой, последнее слово в принятии решений — за вами. Что это вы несете ответственность за вас обоих. За вашу семью. Что вы готовы брать на себя дополнительную работу и какие угодно еще обязанности — будь то выполнение всех дел по дому, выгул соседских детей и собак и так далее — пусть только жизнь вашей жены станет беззаботнее и легче. Вы не тот тип, кто станет противиться ее встречам с подругами или интересам, но вы очень четко понимаете, что брак — это дело первостепенной важности. Конечно, ваша жена — это человек, а не предмет, и все-таки у нее есть свойства хрупкого цветка, за которым нужен усиленный уход. И пока она будет смотреть на облака и мечтать, вы будете внизу, на земле, гнуть спину и делать все самую жесткую, черную работу, чтобы у нее такая возможность была. Она — наверху, парит, а вы — твердо стоите ногами на земле и держите ее за руку, чтобы ее не унесло безвозвратно вдаль. Леви встретился с Жаном глазами. Они какое-то время молча смотрели друг на друга, пока тишину не разрушил стальной голос Микасы: — Послушайте, капитан, я шпион, а не актриса. Я не уверена, что я смогу изобразить такую хре… — Просто понаблюдай за людьми в ресторане, Микаса, — ответил Леви, чувствуя, как его мысли ураганом задумчивости бушуют в голове. — Многие живут именно так. Мужчина взваливает на себя все подряд, питаясь иллюзиями о том, кто есть и не есть его женщина, и кто есть и не есть он сам. А такие мужчины и женщины ведь даже не шпионы. Они простые люди. И успешно отыгрывают такую хрень. Что там дальше, Жан? — Позы, — ответил Кирштайн. — Вам нужно отрепетировать те позы, через которые вы будете взаимодействовать друг с другом в пространстве так, чтобы вам было максимально комфортно существовать в определенной динамике отношений, — договорив, Жан подался вперед, указал рукой на зеркало на двери ванной комнаты: — Пожалуйста. Леви поднялся, Микаса медленно, тягуче побрела за ним. Она встала рядом с Леви к зеркалу. Он был ей по ухо — моментально отметил он. А она была высокой, с длинной шеей, копной черных густых волос, падающих на блестящие, как молнии, серые глаза. — Положите руку на талию Коё, Калеб, — мягко сказал Жан. — Вам нужно показать, что она ваша. «Коё. Калеб, » — повторил про себя Леви, отмечая тактичность и профессионализм Жана. — Я дотронусь?.. — Леви посмотрел на нее снизу вверх. Микаса вздрогнула. — Да. И как-то странно медленно, будто прорываясь через световые года и космическое пространство, Леви неуклюже и нелепо вытянул правую руку в сторону, как меч. Согнул ее, понял, что далеко стоит, сделал крохотный шажок вправо и осторожно опустил пальцы на ее талию. Почувствовал, что мышцы туловища напряжены. «Она не привыкла, чтобы ее касались, — мелькнуло у него в голове. — Так же, как и я». — Чуть-чуть опусти плечи, Коё… — тихо говорил Жан. — Вот так. — Вроде бы неплохо? — неопределенно спросила Микаса, пристально глядя в зеркало. — Хотя как будто странно. Неестественно. — Нужно стать чуть ближе, чтобы, когда муж обнимал Коё, она инстинктивно могла повернуться ему навстречу, чуть касаясь его рукой и туловищем. Леви про себя начислил еще один балл Жану за смекалистость. Микаса сделала шаг к Леви. — Давай еще раз, Леви, — шепнула она. Леви кивнул, убрал руку, приклеил ее куда-то к своей спине. Потом немного вытянул и положил ладонь на талию «жены» — сейчас, когда Микаса стояла ближе, это получилось сделать гораздо легче и естественнее. Микаса, точно уловив момент, чуть повернулась к нему, касаясь его груди рукой и туловищем. Нос Леви оказался прямо на уровне ее шеи, и он уловил слабый запах свежих духов, исходящий от ее кожи — такой теплой, что это ощущалось через одежду. — Прекрасно, — негромко сказал Жан. — Коё, положи руку, пожалуйста, Калебу на грудь. Так Калеб сможет еще плотнее ее приобнять, а она как будто спрячется от мира, вжимаясь в него. Микаса подняла руку и положила ее Леви на грудь. Медленно расправила выглядевшие деревянными пальцы. Положила ладонь туда, где было сердце. Леви крепче обвил рукой ее талию и приблизил к себе. От неожиданной, пусть и координируемой, физической близости с другим человеком стало как-то душно, нервно, хаотично. Он замер в поглощающей его тишине с Микасой в руках, не понимающий без указки, что нужно делать дальше. Важна была поступательность — Леви совсем не хотел, чтобы Микаса вдруг подумала, что он распускает руки, но стоять вот так тоже было как-то глупо. Он сделал что-то очень автоматически пришедшее ему на ум, что-то, что показалось безопасным в отсутствии указаний: провел ладонью вверх, к ее лопаткам, потом мягко отошел, разрывая контакт. — Очень хорошо, — тихо проговорил Жан, и Леви увидел его посерьезневшее отражение в зеркале. — Еще раз, но мы кое-что добавим. Мы назовем следующую позу… «муж гордится тем, какая женщина находится рядом с ним, и хочет показать всем мужчинам вокруг, что она — его и только его». Рука Калеба ложится на талию Коё. Вытянутая рука. Сгиб в локте. Пальцы мягко ложатся на впадинку ее талии. — Руку на грудь? — звучит ее голос в тишине мерно покачиваемой волнами каюты. — Левая — на предплечье. Касание. — Да, вот так… Развернись к нему корпусом. Хорошо. Правая — на живот. Рука Микасы легла чуть ниже его груди. — Еще. В зеркальном отражении Леви видел, как рука Микасы медленно отрывается от его тела, вспархивая над белизной рубашки, а затем опускается на кожу, спрятанную под тканью, вновь. «Еще». И она повторяет действие опять и опять, пока Леви следит за ее изящной кистью в зеркале. Ее движения похожи на полет ласточки — легкой и невесомой, гонимой грозой все дальше от облаков, ближе к земле. — Вот здесь. Рука Микасы легла в последний раз — чуть-чуть выше пряжки его брючного ремня. Леви почувствовал, как от ее прикосновения внутри все сжалось. «Люди — бестолковые животные твари, — с усталостью и легким отвращением к самому себе подумал он. — Может быть, зря я не…» — Теперь очередь Калеба. Леви сделал вдох: он понял, какой будет эта поза. — Мне нужно положить ладонь тебе на ягодицу, — проговорил негромко он, глядя снизу вверх. — Все верно, — раздался голос Жана позади. — Готова? — спросил Леви. Микаса сдавленно кивнула, не отводя глаз от зеркала. Леви расправил плечи и посмотрел на отражение. Он увидел, как тело женщины перед ним — рыжеволосой, высокой, с загадочным взглядом серых глаз, обвивает рукой черноволосый мужчина, старше ее и ниже ростом, серьезный и мрачный; увидел, как он осторожно, но по-свойски и уверенно опускает ладонь на ее ягодицу и чуть проводит по ней вправо, чтобы крепче удерживать ее под своими пальцами. Женщина вжалась в него, говоря: «Я твоя, Калеб». Что ему оставалось делать? «Я знаю, Коё», — и он сильнее согнул руку в локте, позволяя ей получить подтверждение, на котором строился их брак. — Прекрасно, — тихо проговорил Жан. — Теперь руки. Леви убрал правую руку от тела Микасы, вернул ее в исходную позицию. Микаса сделала шажок вправо, отдаляясь и не отводя глаз от отражения в зеркале. Она удивленно моргнула, словно пробудившись ото сна, когда увидела, как Леви приподнял свою руку. Микаса оторвала взгляд от отражения, посмотрела на него сверху вниз и вложила свою ладонь в его. Леви аккуратно сжал ее, опустил, фактически чувствуя кожей, как неудобна Микасе эта поза из-за разницы в росте. — Переплетите пальцы. Леви и Микаса оба как-то тупо уставились на свои словно связанные руки, подняв их вверх, как костыль — один на двоих. Не разрывая контакта ладоней, Леви повернул руку, столкнулся со сжатыми вместе пальцами Микасы, расставил свои и мягко, но уверенно их расцепил. Найдя это пространство для себя, он осторожно оплел ее пальцы своими, а потом сжал ее руку и опустил. Внутри все кололо мелкими иглами, выплавленными из странной смеси адского смущения и нового, открытого только что здесь и сейчас удовольствия. Держать кого-то за руку, вот так — пусть и свою ненастоящую жену по дороге в этот ебаный Марли — было почти забытым ощущением, и внезапно, только столкнувшись с ним лицом к лицу, Леви вспомнил, как давно у него в жизни уже не было ни таких касаний, ни таких людей. И они ведь даже не делали ничего особенного, ничего сексуального. Да, несколько минут назад он коснулся ее ягодицы, но это ведь совсем ничего не значило: там одежда, ткань, защищенное притворство. А здесь — голая кожа к голой коже. И сам факт того, что он вот так касался другого человека, был каким-то крышесносным. Людям нужны люди — он знал это, знал и помнил, но потом подзабыл. Мысль стерлась лавиной хреновых событий и таких же эмоций, бессонницей и усталостью, но сейчас легла тенью узнавания на его ошеломленное лицо. Он скучал по этому. Скучал по тому, чтобы быть рядом с другим человеком. Быть рядом не так, как бываешь, сидя на совещании в штабе или лежа ночью на крыше рядом со снайперском винтовкой, а по-настоящему. Приняв решение взять кого-то за руку, а не просто случайно ее коснувшись. Леви по-человечески по этому скучал. А потому бесстрастно, негромко спросил: — Что дальше? — Давайте вернемся на диван, — после паузы раздался голос Кирштайна. Микаса высвободила руку, отвернулась, пошла на диван, села. Леви, почувствовав в руке пустоту, едва сдержал себя, что не сжать пальцы в кулак, прошел за ней, опустился рядом. — Сядьте ближе. И следите за тем, чтобы ваши колени были несколько повернуты друг к другу. Сказано — сделано. Колени Леви в черных брюках вместе с носками его ботинок повернулись в сторону Микасы. Она поступила так же. Во всем этом, подумал Леви, было что-то роботическое, что-то странное, словно они оба были марионетками в руках Жана, ставшего бледным и потерявшим легкую полуулыбку. — Ну что ж, выглядит неплохо. Прогоним все это еще несколько раз, а затем будете оттачивать на практике и за закрытыми дверями, — проговорил Кирштайн. — Запомните напоследок несколько вещей: ваши плечи должны быть направлены в сторону друг друга. Как только вы оказываетесь в одном помещении, вам важно начать активно сокращать дистанцию между собой, чтобы сымитировать притяжение. Если вы обедаете, тянитесь друг к другу через стол. Помните, что отзеркаливание жестов и мимики друг друга — обязательный аспект вашей работы, ведь по легенде Коё и Калеб давно женаты и любят друг друга. А один язык тела на двоих — это явственный показатель того, что два человека счастливы быть вместе. Касаться плеча, держаться за руки, приобнимать друг друга — такие моменты определенно будут добавлять правдоподобности вашей легенде. Помните: вы должны активно репетировать все это уже сейчас, потому что к моменту благотворительного банкета в театре вам должно быть максимально комфортно в физическом пространстве друг друга. Ах, да: никаких рук в карманах и закатывания глаз. Это признаки смущения, стыда и тревоги. Может быть, у вас есть вопросы, прежде чем прогоним то, что вы только что репетировали? — У меня есть вопрос, — сказала Микаса. Леви повернул к ней голову и увидел, что на ее щеках сияет бледный, едва заметный, но румянец. Наверное, в зеркальном отражении при тусклом свете каюты он попросту не заметил его раньше. — Да? — Жена Зика Йегера погибла 13 лет назад. Почему мы до сих пор полагаемся на его отношения с одной-единственной женщиной в своих выводах о том, каким он видит идеальный романтический союз? — Он не был замечен ни в каких других связях, — отозвался Леви, кладя ногу на ногу. — Ханджи не передавала ничего такого. Ни долговременных любовниц, ни связей на одну ночь, ни эскорта. — Но прошло 13 лет, — сказала Микаса. — Да, гибель жены и ребенка стала причиной для его исследований. Но я никогда не поверю, что человек вроде Зика Йегера живет, как монах, и хочет от женщин того же, чего хотел 13 лет назад. Его жизнь изменилась: он больше не простой психотерапевт, он в позиции власти. Неужели мы правда будем считать, что мужчине в его позиции по-прежнему будет хотеться так же доминировать в отношениях с женщиной? Он ведь доминирует во всех остальных сферах жизни. Утомительно, разве нет? — Если вы узнаете подробности его личной жизни, — проговорил Жан, — то передайте их в центр. Корректировка вашей динамики на основе новых данных возможна. Но пока мы будем действовать, опираясь на те черты его личности, которые можем подтвердить доказательно. Не на гипотезы. Микаса пробуравила Жана взглядом. Он стойко выдержал ее давление, только лицо — заметил Леви — сделалось мягче. — Давайте повторим еще раз, — проговорил он, не желая терять время. — Конечно, капитан, — кивнул Жан. — Пожалуйста, пройдите к зеркалу.

***

Три часа спустя, утомленные монотонными повторами и механическими движениями рук, Леви и Микаса вернулись в свою каюту. Леви заперь дверь на замок с предохранителем, зашел в ванную, вымыл руки, снял накладной нос, стянул с головы парик и, зачерпнув в ладони воду, плеснул ею себе в лицо. Прижал прохладные пальцы к глазам. Провел по смятым волосам. — Леви? — донесся до него голос Микасы из спальни. Вздрогнув от звука собственного имени, он выпрямился. — Да? — отозвался он, взглядываясь на себя через зеркало: щеки у него никогда не краснели, но зато глаза всегда разгорались лихорадочным огнем, если внутри назревала буря. — Я хочу обсудить с тобой то, что произошло. Леви замер. «То, что произошло? О чем она?..» Леви повесил полотенце на крючок, вышел из ванной. Микаса сидела на своей кровати, сжав колени ладонями. Она, как и он, сняла парик и была вся расстрепанная. Ее глаза метали молнии — совсем как его. «Только, думаю, причина ее злости совсем другая». — Я сяду рядом? — спросил Леви, указывая рукой на ее постель. Микаса кивнула. Леви подошел, опустился рядом — не так, чтобы соприкасалась их бедра, но достаточно близко для того, чтобы, когда он отставил руки и откинул голову назад, дав волосам замереть в невесомости, его колено коснулось ее. Он почувствовал, что она на него смотрит. — Позвольте говорить с вами со всей серьезностью, капитан. — Микаса! — Леви резко вернулся в исходную, находя её глаза. — Нет, я правда хочу донести это до вас как до начальника. Как до человека, в звании старшего, чем Жан. — Я остаюсь твоим капитаном, даже когда я просто Леви. — Я это знаю, — терпеливо ответила Микаса. — Но я хочу, чтобы моя речь прозвучала так официально, как это возможно. — Ладно, — сдался Леви, вставая на ноги. — Что такое? — Почему вы поднялись? — озадаченно посмотрела на него Микаса снизу вверх. — Раз ты хочешь сделать официальное заявление, я приму его, как капитанский капитан, а не партнер по репетиционному процессу. И Леви встал в ногах кровати, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к стене. — Жан ошибается. Центр ошибается. — Ты про динамику отношений Хоффманов? — догадался он. Кивок. — Дама в беде, — глядя на него в упор так, словно держала у его лба снятую с предохранителя пушку, патетически проговорила Микаса. — Непутевые жены и путевые мужья — как банально. — Но это же не про тебя, — заметил Леви. — Но мне нужно суметь поверить в эту историю, чтобы она вышла убедительной. И сейчас я в нее не верю, потому что я не думаю, что центр верно видит Зика Йегера. Конечно, Ханджи-сан, Армин и другие коллеги давно и долго исследуют его личность и дело, но разве плоскость любви — это действительно плоскость? Разве это не другое измерение, противоположное всему? Мне кажется, у нее одной есть сила заставлять людей действовать и желать вопреки тому, какими они являются и кажутся. Микаса вопросительно посмотрела на Леви. Он сделал выдох: — Говори дальше. — Я считаю, что нам нужно попробовать то, что будет комфортно нам настолько, чтобы мы нутром чувствовали: мы идем по правильному пути, — глядя на него через занавес из черной челки, проговорила Микаса и выпрямилась на кровати. — Разве не это сказал Жан? Позы, которые мы будем использовать, должны служить тому, чтобы нам было комфортно существовать в выбранной динамике отношений? Так почему бы не выбрать другую динамику и другую позу? Я не вижу Коё как даму в беде, прячущуюся за муженьком. Она научилась у отца тому, как нужно управлять бизнесом. Она логик, стратег, человек с аналитическим складом ума. Если уж на то пошло, это она будет прятать любителя чая у себя за спиной, а не прятаться за ним. Она будет стоять на земле, пока он будет парить в небесах. Но такой подход для центра точно будет слишком экспериментальным… — М-да уж, — процедил Леви, закусывая губу: представил, как парит в воздухе на ниточке, как шарик, пока Микаса держит его, широко расставив ступни на земле. — Это так. И что ты предлагаешь? — Простите, капитан, но я позволю себе это сказать, раз уж у нас такой разговор. Леви непонимающе взглянул на нее. — Вы не кажетесь мне тем мужчиной, который будет по-собственнически всюду водить женщину за руку, — проговорила Микаса негромко, со льдом, бьющимся о ее голос так же, как бьется о стенку стакана с виски, — и «разрешать» ей встретиться с друзьями и прийти домой после восьми. Да-да, Жан сказал, что Калеб не должен быть таким уж огромным собственником, но собственничество — это все равно собственничество! Все эти «защитить», «спрятать за спиной», «принимать решения». А вам… Мне кажется, что вам собственничество не присуще. Леви пристально на нее посмотрел: такого поворота, с переходом на личности, он не ожидал. «То, что ты решила назвать меня «капитаном», как-то не особенно тебя сейчас направило на путь истинный,» — чуть было не сорвалось у него с языка, но он вовремя прикусил его и вместо язвительных комментариев рассудил: — Опять же, Микаса: Калеб и Коё — это не про нас. У меня нет таких же проблем, как у тебя. Мне все равно, какой он: я изображу его любым. Я профессионал, и это моя работа. — Я тоже стараюсь быть профессиональной, сэр, — краснея пятнами, ответила Микаса, не отводя от него, впрочем, глаз цвета стали. — Но разве вы не видите, что динамика отношений, выбранная центром, противоречит личностям, которыми нам необходимо быть? Что мы готовы выстраивать отношения Хоффманов на основе брака Йегера, который оборвался 13 лет назад? Когда он еще только стартовал на пути становления «кем-то»? Мне кажется, — и Микаса замедлила темп речи, став спокойнее, словно подчеркивая для Леви, как важно для нее донести ему свою мысль, — что нам нужно показать, что в отношениях Хоффманов оба партнера имеют одинаковую власть друг на другом. Не только Калеб должен обнимать Коё так, будто она — его. Она тоже должна иметь возможность обнимать его так, будто он принадлежит ей. Воцарилась тишина. Леви внимательно смотрел на Микасу, чувствуя, что она хочет добавить что-то еще. И она добавила: — Да, история с его женой и ребенком до сих пор движет им, она определяет цель и, вероятно, смысл его жизни. Но это было давно. Кто знает, чего от женщин и как он хочет теперь? Да и кому известно, какими были его сексуальные отношения с той же женой? Что, если ему нравится, когда в спальне во главе угла — женщина? Что, если он хочет, чтобы ему говорили, что делать? Так почему не показать ему прелесть этой опасности? Леви чуть сощурился. Он не очень понимал, что породило в Микасе такие рассуждения. Конечно, собственничество мужчины над женщиной легко могло ее разозлить. Она была феминисткой — еще бы она ею ни была! — и он, конечно, был феминистом тоже. Не быть им казалось Леви апофеозом человеческой тупости, ведь идея о том, что один человек превосходит другого из-за такой мелочи, как пол, определяемый природой еще во время его зачатия, была для него чистейшим абсурдом. И все-таки даже Микаса — он учил ее этому — должна уметь отставить собственные убеждения и сыграть, блять, роль. Поэтому вопрос неравентства в отношениях Хоффманов и не должен бы ее трогать. Он смутно помнил, что у Микасы даже был опыт «притворства» «ведомой», когда под видом несовершеннолетней глупышки она раскрутила крупного чиновника, обычно передвигавшегося с пятью охранниками, на тет-а-тет, а потом пристрелила его в упор, запустив пулю в лоб. С другой стороны, Леви прекрасно понял и даже разделил ее сомнения насчет отношений Зика с его женой: он тоже не был уверен, действительно ли стоит выстраивать динамику отношений Хоффманов, беря за основу брак, закончившийся 13 лет назад. Поэтому вопрос, кому в паре быть ведущем, а кому — ведомым, или вовсе им идти вперед на равных, оставался открытым. Однако Леви казалось, что он упускает в словах Микасы что-то очень важное. Что было что-то, что превращало и вопрос о том, стоит ли так полагаться на брак Зика как инструкцию по выстраиванию отношений Хоффманов, и вопрос о том, какими эти отношения должны быть, в предлог для чего-то большего. Дело не было в том, какой Зик видел свою жену, какой бывал с ней; дело было не в равенстве или неравенстве между Калебом и Коё. «Микасе очень хочется, — понял вдруг Леви — так ясно и просто было это осознание, что хотелось по лбу себя хлопнуть, — чтобы Зик понимал, что она может его уничтожить. Сыграть с ним в femme fatale, роковую женщину, чтобы ему хотя бы чуточку стало страшно при виде нее и мысли о том, что она может сделать с ним и его жизнью. Дать ему это понять, не позволив увидеть, насколько это правда. Сбросить хотя бы небольшую часть груза ужасного желания уничтожить его и его жизнь в самом буквальном, кровавом и нисколько не сексуальном смысле». Леви нихуя не понравился ход таких мыслей. От него он вперился в ее глаза, как в спасательный круг посреди открытого океана, хотя и понимал, что с таким спасательным кругом никакая удавка не нужна. Это было опасно. Если Микаса испугает Зика — что же здесь хорошего? Она должна расположить его к себе, а не намекнуть, что она флиртом способна заставить его начать есть обезьянье говно. «Личные чувства Микасы слишком сильны. Она не может их отпустить. До сих пор. Даже больше чем на полпути в этот блядский Марли». Это было плохо. Но зато она была открыта физическому контакту с Леви. А вот это было хорошо. — Давай попробуем, — проговорил Леви негромко. — Но это не означает «да». Это означает «попробуем». То есть это не «нет», но и не «да». Поняла? — Да, Леви. — Тсь! Официальное заявление подошло к концу? — Ну, мы ведь возобновляем репетиционный процесс? — Аккерман, ты — пиздец. И Леви опустился на кровать напротив, уткнувшись лицом в ладони, чтобы заглушить тяжелый выдох. — Слушай, — внезапно одумался он и посмотрел на Микасу, — а гардероб? Что, если у тебя патриархальный гардероб? В глазах Микасы проскочила смешинка. — Кроме очаровательных тряпок в цветочек Саша вбросила и пару-тройку вещей, достойных внимания femme fatale. — Хорошо….хорошо. Приступим?