Семья Шпионов

В порту было шумно. Размахивая шляпами и носовыми платками, мужчины, женщины и дети громко приветствовали прибывших в Марли. Вечер затягивал небо над портом темно-синим, разжигал фонари, звал прохладный ветер остудить щеки предвкушающих встречу с родными и близкими. Когда показались первые пассажиры теплохода — с уставшими лицами и чемоданами в руках, толпа ожидающих пришла в еще большее оживление. — Вас кто-то встречает? — раздался приятный баритон у спуска с теплохода. — Нет, — отозвались низким голосом с едва ощутимой, словно бродящей на кончике его языка, как акробат — по канату под куполом цирка, хрипотцой. — Дядя вернулся домой. Мы с женой сами по себе. — Понял вас, господин Хоффман. Желаю удачи с магазином! — Спасибо. Обязательно заглядывайте в гости, когда будете в Бергштадте. Мужчины пожали руки. — Госпожа Хоффман…. Был чрезвычайно рад знакомству. — Взаимно, господин Гари. И рыжеволосая женщина, взяв под руку мужчину в шляпе, в один решительный, широкий шаг твердо ступила на землю Марли.

***

За пыльным окном автомобиля сменяли друг друга улицы Марли. Как в зеркале, в нем отражались горящие в опустившейся на город плотной темноте высокие фонари. Они были такими же, как на Парадизе, но казались уродливыми и неправильными. Даже свет, рассеиваемый их лампами, падал на землю не так, как нужно. По радио диктор безостановочно вещал об успехах марлийской футбольной команды, открытии новых школ и подорожании говядины. Вскоре пошел дождь, и огни за окном стремительными ручейками размылись в невнятное море быстротечного времени, движения вперед наощупь и нетерпения. Микаса сидела на заднем сидении, уткнувшись подбородком в кулак. Без шарфа, в который она обычно пряталась до самых глаз, нос непривычно мерз. «Скорей бы добраться», — устало подумала она, желая поскорее оказаться как можно дальше от въедливого голоса диктора, льющегося из динамиков на двери, с брезгливым презрением глядя на мир за окном — чужой и враждебный. — Только не делай так, — прозвучал в голове голос Жана, который растекся в кресле собственной каюты после репетиции Аккерманов. — Как — так? — Не смотри… вот так. Даже когда думаешь, что тебя никто не видит, все равно не смотри. У тебя глаза говорят, что ты их всех ненавидишь и в гробу эти рожи видала. — Я и правда видала. — Микаса… Они ведь не виноваты в том, что случилось с Армином. — Причем тут Армин? Марли и Парадиз — сколько себя помню, мы всегда были на грани войны. Марли во всех своих бедах всегда винил Парадиз, при этом успешно закрывая глаза на свои непомерные амбиции. А они и привели к тому, что Марли настолько бесит всех своих соседей. — Ладно, не будем вдаваться в политику. Просто делай лицо попроще, я тебя прошу. И рядом с капитаном — тоже. — А что с капитаном? — Ну, как тебе сказать?.. — Прямо. Микаса не знала, сколько времени прошло, но программа по радио успела смениться пятью разными поп-песнями, от каждой из которых у Микасы свело челюсть, и викториной. Ведущие — на этот раз, мужчина и женщина — задавали какие-то дурацкие вопросы об истории Марли, и им бесперебойно трезвонили в студию желающие попытать удачу. — Когда-когда-когда-когда! Же! Основали Рандштадт? Родину нашего известного и всеми любимого классика барокко Крузе? — бодро — «слишком бодро» — вещал — «орал, как резаный» — мужчина из динамика. — У нас новый звонок! Да! Здравствуйте! Кто вы? — Карл, — прорвался сквозь треск голос мужчины. — Карл, что вы скажете? — полился голос женщины из динамиков. — Хотя, подождите, сами вы откуда? Чем занимаетесь? — Я… проектирую мосты. Сам из Хасселя… — У меня муж тети родом из Хасселя! — захохотал мужчина. — Дивное, чудное место для скотоводства. Кстати, а вы знаете, сколько тон овечьей шерсти состригли наши фермеры в этом году? — Не лети, Ханс, — хохотала женщина, — простите, Карл: проектировка мостов. Что конкретно входит в наши обязанности? Поделитесь с нами, развлеките слушателей. — Но Рандштадт… — Рандштадт подождет, — словно махнул рукой невидимый Ханс, — его уже основали, он точно никуда не денется. Мосты, дамы и господа, леди и джентельмены, МОСТЫ! ДА! Так как там, Карл? На пересечении окраин наших жизней?.. Микасе хотелось заткнуть уши. Заткнуть навсегда, как можно сильнее, только чтобы не слышать этот мерзкий марлийский говорок Ханса, только чтобы не узнать дат основания марлийских городов, не дать себе запомнить, как строятся в Марли мосты, не слышать смех чужих людей, в чужой машине, на чужой земле, которая украла Армина, которая украла Ханджи-сан, на которой она — чужая, и Армин с Ханджи-сан — чужие тоже. Хотелось заткнуть себе уши, только чтобы вырваться из плена Марли, сделать вид, что она не здесь, что она в дома, в своем мире. Сделать вид, что реальность другая. Но уши затыкать было нельзя. Инстинктивно Микаса посмотрела на Леви. Он, мрачный, сидел справа от нее. Щурясь, вглядывался в растворяющийся в дожде мир за окном. Мгновение — и его крепкая шея с изящно выступающим адамовым яблоком над острым воротником рубашки напряглась. «Как всегда…» — Коё? — Леви повернул к Микасе голову, сдвинув брови. Секунда — протянул к ней руку, явно желая дотронуться. Микаса едва сдержалась от того, чтобы не вздрогнуть и машинально не отдалиться. Медленно, нехотя Микаса вытянула правую руку и вложила ее в ладонь капитана. Не сводя напряженного взгляда с ее лица, он сжал ее холодные пальцы своей холодной рукой, поднес ее руку к губам, прижался. Микаса нервно сглотнула. Машина въехала под мост, скрыв салон от света высоких магистральных фонарей. Серые глаза Леви молнией сверкнули в темноте. Машина выехала на открытую дорогу, набирая скорость по дороге из порта в Бергштадт. Свет зажег не только их тела, превратив их контуры в плоть. — Вы старались со всеми эти позами, но что ты, что капитан… Когда вы прикасались друг к другу, ваши лица выдавали вас. — Выдавали нас? В каком смысле? — Что вы два волка-одиночки, вот что ваши лица выдавали. — Ты можешь говорить со мной прямо, Жан? Что за образность? Жан замялся. — Жан? Мы столько лет дружим… Кирштайн сделал глубокий вдох, прикрыл глаза, ссутулил плечи. Когда он посмотрел на Микасу в следующий раз, она пожалела о том, что попросила его быть с ней откровенным. — Видно, что вы оба совершенно не знаете, что это такое — быть с кем-то. Капитан… Он мог иметь сколько угодно сексуальных связей, но я не думаю, что у него были эмоционально интимные отношения романтического характера. По крайней мере, в недавнее время. Или же среди его опытов были такие, из которых брать что-то для работы он совсем не хочет. А ты… я знаю, что ты… В общем… Когда вы касаетесь друг друга, и ты, и он — в своих головах. Стоите в шоке и думаете: что же происходит? Вот оно как ощущается — чувствовать другого человека под кончиками своих пальцев? В объятиях, в касаниях — напряжение есть, да, но вы это легко исправите с помощью репетиций. Но лица… вам обоим нужно решить что-то в себе, что-то насчет всей этой темы личной близости с другими. Так мне кажется. — Неудивительно, что при капитане ты молчал, — мрачно заметила Микаса. — Мне все-таки дорога моя жизнь, — кисло усмехнулся Жан, а затем провел пальцами сквозь свои густые темно-русые волосы с медным отливом. — Отросли, — проговорила Микаса. Странно, наверное, но ей всегда так нравился этот кирштайновский жест. — Да… Не успел постричься. Все это… внезапно произошло. Парик спасает. — Это так заметно? — после долгой паузы, сжав коленные чашечки ладонями, спросила негромко Микаса, подняла глаза на Жана: — Что… что у меня никогда никого не было? — Видно, что ты не знаешь, как реагировать, когда в твое физическое пространство настолько вторгается другой человек. — Это «да»? — Это «со стороны неизвестно, что у тебя было в жизни, но странно, что, имея мужа, ты впадаешь в такой шок от шквала новых эмоций, очень некомфортных, и не знаешь, как с ними разобраться». — И что мне делать? — тихо спросила она, глядя на свои руки. — Странно это все… у меня ведь уже были похожие миссии. — Здесь совершенно другой размах. И в прошлые разы… Мы были вместе. Ты, я и… — Он? — подняла брови, не отводя взгляда от своих ногтей, Аккерман. — Он, — тихо согласился Жан. — Мы выросли вместе. Мы привыкли друг к другу, даже если постоянно не братаемся через объятия. Здесь… тебе надо быть женой капитана. Это другое. Когда Микаса ничего не ответила, Жан напрягся — Микаса это чувствовала. — Микаса? — позвал он ее еще через минуту. Она хотела сказать ему — сказать ему тогда и там, что чувствует себя размазней, непрофессионалкой, беспомощной тряпкой и вообще долбоёбкой из-за того, что сидит, как унылое говно, и еле задавливает в себе порыв броситься в слезы. А должна быть готова, должна быть на высоте, должна поразить его, Жана, и капитана блестящей подготовкой, решительностью, боевым настроем, должна показать, что ей можно доверять, что она в порядке! — Я переживаю за тебя, — сказал Жан самое для нее страшное. — Не надо, — предостерегающе прозвенел ее пронизанный арктическим холодом голос. — Я все сделаю. — Переживать нормально. И у тебя было много потрясений за последнее… — Сейчас не время для этого, — тем же ледяным тоном перебила его Микаса, рывком вставая с дивана и подходя к окну, чтобы не дать ему увидеть, как покраснели ее горящие глаза. — Мы оба это знаем. — Я не прошу тебя искать оправдание. Я знаю твою ситуацию — в отличие от Саши, и командира, и Ханджи-сан. Я прошу тебя пережить это здесь и сейчас, и здесь и сейчас это дерьмо отпустить. Чтобы, когда ты вышла из каюты, ты была готова быть Коё, оставив позади свою боль. Жан тоже встал на ноги. Он подошел к ней, встал сзади и осторожно потянул ее за рукав платья. — Эй… — Если ты порвешь это дерьмо…. — Ты переоцениваешь мои силы. Микаса чуть улыбнулась. — И правда. Я помню, как однажды ты сел на очки Ханджи-сан, а они даже не погнулись. — Ну, вот видишь. Моя задница не способна воздействовать даже на пластик. Ты думаешь, моим пальцам будет под силу разорвать это… что это, кстати? Кружево? — Не знаю… Какое-то уродство…. — Все бабуси на Парадизе сейчас проклинают твое черное имя, Микаса. — Возможно, мне стоило отобрать у них спицы, чтобы спасти нацию от безвкусицы… — Да и драться ими удобно. — Ну… если только в глаз всадить. Или в шею. — В глаз проще. Главное — голову зафиксировать, и тогда…. Микаса моргнула. Леви держал ее пальцы у своих губ секунду, но за это время в ее мыслях пронеслась словно целая вечность. «Я буду стараться, Жан». Микаса осторожно высвободила руку из пальцев Леви. Мгновение — и ее пальцы нежно скользнули по его гладкой скуле. Машина дернулась, и под заливистый хохот ведущих викторины подушечки пальцев Микасы коснулись бритых висков капитана. — Я бы выпила кофе… милый, — выдавила она, напряженно глядя Леви в глаза. И неожиданно она увидела, что Леви очень явственно передернуло. — Конечно, — кивнул он к ее огромному облегчению и, когда Микаса убрала руку, повернулся к водителю, подался вперед: — Вы не подскажите, есть ли по дороге кафе?.. Мы с женой хотели бы выпить кофе. — Да, есть небольшая гостиница. Можем сделать остановку, сэр. — Отлично. Спасибо. Леви откинулся на спинку заднего сидения, и две пары глаз цвета неба перед дождем на мгновение сцепились.

***

Дорога до кафе заняла около двадцати минут. Все это время Микаса сжимала левое колено пальцами, готовая вырвать радиоприемник из его гнезда голыми руками и вышвырнуть это марлийское веселье к чертям собачьим. Припарковав машину на стоянке возле двухэтажной постройки с горящими электричеством окнами, водитель обернулся: — Я тоже посижу в зале, сэр. Чтобы вам было спокойнее за ваши вещи. — Спасибо, это очень благоразумно с вашей стороны, — отозвался Леви. Водитель изменился в лице, а Микаса, поняв, что ответил Леви, придвинулась к нему и мило улыбнулась: — Спасибо, вы очень добры. Постоянные переживания о вещах во время плавания очень утомляли. — Нет проблем, — расслабленно улыбнулся водитель, коснувшись козырька кепки. — Позвольте заметить, вы… очень красивая пара. Рука Леви легла чуть выше правого колена Микасы. Она почувствовала сквозь легкую ткань платья и колготок, как его крепкие, прохладные пальцы сжали ее плоть. В груди похолодело. Микаса растянула губы и высоко рассмеялась, обвила предплечье Леви руками и положила голову ему на плечо. «Боже, какое твердое». — Вы слишком добры, сэр, — и, поворачивая голову вправо, утыкаясь острым подбородком в плечо Леви, проговорила, томным взглядом глядя ему в глаза: — Удивительно, правда, милый? Столько лет женаты, а вместе все еще кажемся красивыми. Леви повернул голову, глядя на Микасу — «в кои-то веки» — сверху вниз. В ноздри Микасе ударил свежий запах его одеколона после бритья и ненавязчивого парфюма. 
«Что это за аромат? Кажется таким знакомым», — пронеслось у нее в голове. Как странно слышать запах его кожи. Это очень…по-человечески, — подумала она после. — У капитанов… не бывает кожи». Неожиданно Леви… улыбнулся. Не широко, не обнажая зубов, но растянул губы так, что это выглядело достаточно искренне. Микаса, прежде никогда не видевшая, чтобы капитан улыбался, даже не смогла определить, насколько на самом деле настоящей эта улыбка была. Микаса оторопела. Наверное, она выглядела настолько шокированной, что в глазах Леви — она это четко увидела — промелькнуло беспокойство. — Пойдем? — просто спросил он ее. — Ага. Все трое вышли из машины и быстрым шагом направились к дверям кафе. Микаса уверенно двигалась вперед, как внезапно произошло что-то странное: капитан, шедший справа от нее, поднял руку высоко вверх, а потом опустил ладонь на ее парик и сжал пальцы. Очень стараясь не выдавать лицом свое «какого хуя?», она вопросительно посмотрела на Леви, но он только разомкнул губы и сжал зубы. Когда они вошли в кафе и сели вдвоем за отдельный столик, Микаса расправила плечи и тихо-тихо, глядя в окно и прикрывая губы ладонью, проговорила: — Что это было? — Ты про колено? Мы отрепетировали разные сценарии взаимодействия, однако в моменте этот жест показался есте… — Нет, — мотнула головой Микаса, согласная с ходом его мыслей. — Рука на моей голове? — Это… — едва слышно донесся голос Леви. — Я подумал, что муж должен… защитить жену от дождя. Снимать пиджак было как-то слишком, так что это показалось самым оптимальным реше… — Лучше в следующий раз приобнять, — рассудила Микаса, скользящим взглядом изучая меню. — Закрывать голову вот так — это… неестественно. Как будто ты ее оторвать хочешь. — Кстати, — Леви чуть сощурился, — хочу. — Голову оторвать? За что? — удивилась Микаса. — «Милый», — сказал, словно выплюнул, Леви. — Что, плохо? — Рвотный рефлекс. — «Дорогой»? — задумалась Микаса. «Любимый»? «Сладкий»? «Калебусик»? — Я смотрю, у кого-то улучшилось настроение? — поднял брови Леви, и черные волосы угрожающе качнулись перед его мечущими молнии глазами в обводке таких же черных, похожих на ночь, ресниц. — Как насчет… Жеребец? Папочка? Леви поджал губы. — Браво, Ми… Коё. — Хорошо, что ты предлагаешь? Леви впал в задумчивость. Официантка взяла и принесла заказ. Все это время капитан молчал, погруженный в размышления о прозвище, от которого «его не вырвет». Отпив кофе, Леви процедил: — Тсь! — Что такое? — Хорошо, что поесть ничего не взяли. От их изысков точно обосрешься на счет «один». Кофе… отрава. — Почему ты не взял чай? — удивилась Микаса, делая глоток и тут же едва сдерживая в себе желание скривиться. — Я не пью говно из пакетиков. — Решено! — заявила Микаса, отставляя чашку в сторону. — Я придумала для тебя прозвище. Ты будешь «ворчун». — «Ворчун»? — скривился Леви. — Ты старше, и ты все время всем недоволен. Ворчун. — Это должно быть прозвище мужу, а не старшему по званию, — одними губами проговорил Леви. Микаса стойко вынесла его взгляд, с некоторой даже дерзостью подняла подбородок, чтобы показать, что не боится, не смущается и уверена в себе. — Честно говоря, КАЛЕБ, — сказала она спокойно, — не думаю, что в вопросах суждений и вкусов будет такая уж большая разница. Леви с брезгливым выражением лица отставил чашку с кофе, помрачнел, посмотрел на Микасу: — У тебя пожелания по прозвищам есть? — Без «крошек» и «малышек». А в остальном… мне абсолютно без разницы. — Я похож на человека, который обратится к женщине словом «малышка»? Микаса поджала губы, пряча улыбку: хмурый, мрачный, черноволосый капитан Леви, сильнейший солдат Парадиза, с его разящим взглядом серых глаз и крепкой шеей меньше всего походил на такого человека. Но сама мысль о подобном повороте событий неожиданно позабавила Микасу. Она представила, что обязательно расскажет об этом диалоге Армину, когда его встретит. «Он, конечно, скажет, что нельзя подтрунивать над капитаном, но обязательно искренне засмеется и станет прятать улыбку…» — с теплотой подумала Микаса. — Ты готова? Или будешь допивать эту дрянь? — поднял бровь Леви. — Нет. Лучше из лужи попью. Пойдем. Леви чуть приподнял уголок рта.

***

Оставшиеся полтора часа дороги из порта в Бергштадт пролетели практически незаметно. Водителю, видимо, самому надоели дурацкие песни, поэтому — на этот раз, после того, как спросил разрешения — он переключил станцию, и из колонок полился какой-то радиоспектакль. Это была драма, она называлась «Горе младшего брата». Микаса помнила, что ее задавали читать много лет назад в школе, но она до нее так и не добралась. Дождь по-прежнему лил за окном, и в салоне было прохладно и неуютно. Пусть теплоход, на котором они плыли из Марли, и был комфортным, взвинченность Микасы и ее тревожность не давали ей ни нормально спать, ни нормально есть. Поэтому сейчас, после долгой дороги снова оказавшись в пути, да еще и монотонном, веющим холодом, с дождем, рассекаемым ветром и разливающимся по стеклу, Аккерман поежилась и поняла, что дремота все сильнее и слаще сжимает на ее шее свои длинные пальцы. От напавшей на нее сонливости Микасе сделалось еще холоднее, и она вздрогнула. — Не хочешь прилечь? — шепнул Леви, чуть наклонившись к ней. Микаса подняла голову и краем глаза заметила, как водитель с любопытством среагировал на эти слова. — Спасибо, — улыбнулась Микаса, выдавливая из себя спокойствие и стаскивая туфли. Леви сел чуть вполоборота к дверце, поднял левую руку. Микаса нырнула в его объятия, пристроила голову на плече, поджала на сидении замерзшие ноги. Оказавшись вот так под боком у капитана, под его рукой, легшей на ее талию, Микаса вдруг почувствовала себя гораздо теплее. Она прикрыла глаза, сделала вдох поглубже и вдруг поняла: «Лес. От него пахнет ночным лесом. Как во время наших тренировочных вылазок дома…» Когда Микаса открыла глаза в следующий раз, спросонья она не сразу поняла, что происходит. Ее щека была прижата к какой-то бесконечной шершавой ткани, и в помещении было, кажется, пусто. Как сквозь вату она слышала два мужских голоса, но они были где-то далеко… — Коё, — внезапно раздался знакомый голос, и порыв ледяного ветра заставил Микасу съежиться и открыть глаза: Леви стоял перед ней в рубашке и жилетке в проеме открытой автомобильной двери, за ним высилось двухэтажное здание с вывеской «Чайный магазин». — Приехали. Вставай. Микаса села, подтянула к себе ткань, которую подложили ей под голову: пиджак капитана. — Зачем пиджак? — спросила она хриплым голосом, спросонья соображая туго. — Чтобы ты не лежала лицом там, где сидят задницами, — терпеливо проговорил Леви. — Обувайся. Кое-как застегнув на туфлях ремешки, Микаса вышла из машины. Леви уже успел расплатиться с водителем и сейчас отнекивался от помощи с их семью чемоданами. — Вам нелегко будет все тащить. — Я справлюсь, не беспокойтесь. — Как знаете, сэр, — пожал плечами водитель, окинул Аккерманов взглядом: — Доброй вам ночи. И, коснувшись козырька фуражки, водитель вернулся в такси и завел мотор. — Сейчас он уедет…. — начал Леви. — И я возьму часть чемоданов. — И ты возьмешь часть чемоданов. Водитель тронулся с места и поехал вперед; с нарастающим расстоянием такси казалось все меньше и меньше, пока не исчезло совсем. Микаса моргнула, перевела взгляд на улицу, посреди которой они стояли: несколько высоких фонарей освещали двухполосную дорогу. По правую ее сторону тянулись разной высоты старые дома, по левую лежал большой, судя по всему, парк. — Осмотримся завтра. Пошли. Взяв чемоданы, Леви и Микаса направились к двери чайного магазина, и Леви, вставив в замочную скважину ключ, решительно провернул его влево три раза. Распахнулась дверь, и Аккерманы вошли в просторное, но темное помещение, в котором сильно, но приятно пахло самыми разными травами. — Кажется, нам сюда… — пробормотал Леви, указывая на видневшуюся в конце комнаты дверь, выглядывающую из-за длинной, от потолка от пола, бархатной шторы. Леви оказался прав: за дверью скрывалась лестница, которая вела на второй этаж. Микаса знала: с первого взгляда, в квартиру можно попасть только через магазин. Однако на то он и первый взгляд. — А где тот… тайный вход? — Откроем утром карту, посмотрим, — шагая впереди нее по крутой лестнице с четырьмя чемоданами в руках, отозвался Леви. — Мне кажется, та дверь — в кабинете. Дверь, ведущая в квартиру, появилась перед Аккерманами словно из ниоткуда. Они замерли на месте, уставившись на нее так, словно никогда прежде не видели подобных конструкций. Микаса вперилась в дверную ручку. — Ну, вот и все, — почему-то сказал Леви. — Вот и все, — зачем-то согласилась с ним Микаса. Взглянула на него: хмурится, под глазами залегли тени усталости. Но он твердой рукой вставил в замок ключ, провернул его дважды, толкнул дверь вперед. Сделав шаг, он вошел в квартиру, нащупал на стене выключатель. Мягкий желтый свет осветил прихожую — небольшую комнату, выклеенную старомодными, но аккуратными обоями. Леви оглянулся на Микасу и сделал шаг в сторону, пропуская ее вперед. Переступив порог квартиры, Микаса поставила чемоданы на пол из дубового паркета и захлопнула за собой дверь. Не разговаривая и не глядя друг на друга, они разулись и вместе пошли по квартире: столовая, кухня, гостиная, кабинет, две спальни. Обстановка была классической, местами — даже антикварной, с пионами и вставками пудрово-розового оттенка тут и там; комнаты утопали в чайных сервизах, мягких подушках, глубоких креслах с наброшенными на спинки пледами. В квартире было очень тихо. — Какую ты хочешь? — проговорил, наконец, Леви, останавливаясь в дверях спальни с кованой кроватью, на которую был водружен высоченный матрас. — Я люблю, когда меня солнце будит, — призналась Микаса. — Это восточная сторона, верно? — Верно, — негромко согласился Леви, и звуки его низкого голоса утонули в тишине квартиры, скрытой от ночи за окнами плотными шторами. Было слышно, как тикают в спальне старые часы. — Забираешь? — спросил Леви. — Забираю. — Тогда… остальное завтра? Ванных тоже две, так что… увидимся утром. Микаса повернула голову. Леви стоял в нескольких сантиметрах от нее, справа, касаясь ладонью дверной рамы. Мягкий свет антикварных ламп коридора лениво играл в черноте его густых волос. Рукава белой рубашки помялись. Он тоже повернул голову, посмотрел на нее серыми уставшими глазами, тускло блеснушими под темными тонкими бровями. Микаса и сейчас почувствовала запах его одеколона, почувствовала тепло, исходившее от его тела. Как и Леви, она сжала пальцами дверную раму и чуть подняла уголки губ. — Мы сделали это, капитан, — торжественно и тихо объявила она, сияя глазами. — Мы разъебем этих сук и спасем наших ребят. Леви выдохнул, чуть усмехаясь. Повернувшись к ее спальне спиной, положил руку ей на плечо, легонько сжал — отчего по отяжелевшей руке Микасы поползли мурашки. — Разъебем этих сук. И добавил: — Спокойной ночи, Микаса. Обернувшись, она увидела, как силуэт Леви растворился в темноте бесконечного коридора их квартиры. …Приняв душ под жесткой, странно пахнущей водой, забравшись в каменную, холодную, с острым от крахмала, как ножи, постельным бельем, Микаса попыталась заснуть. Внезапно она поняла одну вещь. «Кофе…. Кофе здесь был ни при чем». Глядя широко раскрытыми глазами в темный потолок как-то по-неправильному просторной спальни, Микаса сцепила руки в замок. — Мне надо было сбежать от Марли, — прошептала она. — И я попросила его сбежать, потому что хотела забыть о притворстве и побыть собой. Теперь… теперь, кажется, он единственный человек, рядом с которым я так могу. Он…это нить, ведущая ко мне.