Семья Шпионов

Ханджи Зоэ была необычной шпионкой. Несмотря на то, что в своей жизни она видела многое, в отличие от своих коллег она не растеряла умение удивляться. Даже больше: удивляться она любила и знала, как это делать от души. Наверное, по этой причине она, ступив на землю Марли, не нахмурилась и не сжала губы в тонкую нитку. Нет: приободренная солнцем, светившем на ярко-голубом бескрайнем небе, Ханджи Зоэ улыбнулась, подобрала чемодан и направилась к ближайшему такси, готовая нырнуть с головой в это…не то чтобы приключение, но и рутиной такую миссию не назовешь. Новые возможности, новые места, новые люди — Ханджи старалась смотреть на светлую сторону жизни. И, пусть первая ночь, и вторая, и третья…и пятнадцатая, и тридцать седьмая в новой квартире была одинокой и холодной, и внутри все сжималось в один остроугольный тугой ком от того, насколько даже воздух в Марли отличался от того, каким он был дома, Ханджи заставляла себя смотреть на Луну и шептала в пустоту обезличенной квартиры, обнимая себя за плечи обеими руками: — Луна в мире одна. Такая же Луна сейчас дома, через море. Светит на Эрвина и Леви. Это она. Такая же, как дома. Если они тоже сейчас смотрят вверх, то мы вместе. Значит, все не так уж и плохо. И все-таки главным источником радости Ханджи за пределами Парадиза была осторожная переписка со штабом. Она с восторгом читала коротенькие 5-6 слов от Саши Брауз, в которые та зашифровывала большие новости среди океанских вод дальнейших инструкций от Эрвина, и втискивала шутку или забавное наблюдение о городе и здешних людях в собственные отчеты штабу. Мысль о доме и держала ее на плаву долгое, долгое время. Ложась спать, Ханджи смотрела широко раскрытыми глазами в потолок, сжимала пальцами одеяло и принималась мысленно бродить по любимым улочкам деревни, в которой находился штаб. Утром, свешивая ноги с кровати, отправляясь на кухню заваривать кофе, она начинала вполголоса вести дебаты с Эрвином — изображая его, она начинала говорить ниже и выпрямляла спину, а показывая себя, прыгала на месте у плиты и заливисто смеялась, представляя, как вот-вот их с Эрвином спор прервет не вовремя вошедший в его кабинет, как к себе домой, Леви. Войдет и пробурчит: — Разорались с утра пораньше. А Эрвин ответит: — Опять не спал? — Поразительно, правда? — парирует беззлобно Леви. — А я предлагала тебе почитать на ночь свой черновик об эльдийской болезни, — заметит, поправив очки, Ханджи. — А ты отказался — и не раз. Хотя, на мой взгляд, тебя бы враз взяло и срубило. — На корню, — фыркнет Леви. — Вы что, пьете кофе?.. Давайте чашки, я заварю вам нормальный напиток. Только не нужно снова про «вкусовщину», Эрвин. У вас с Ханджи нет вкуса, когда речь заходит о том, чем можно наполнить собственный организм. Готовы жрать что попало, главное — чтобы моторчик работал… Показывая Леви, Ханджи непроизвольно сутулилась и начинала говорить с хрипотцой, низко, чуть брезгливо изгибая губы, и искала взглядом близоруких глаз, с какой бы поверхности снять несуществующую ниточку, чтобы заглушить отчаянное желание почувствовать — хотя бы на долю секунды — контроль над хрупкой, жестоко переменчивой жизнью. А позавтракав, Ханджи решала, мысленно радуясь потоку запомненных небылиц Конни, слишком часто слонявшемся по ее лаборатории последние пару месяцев: что ж, новый день — новый вызов! И, наполненная чувством долга, Зоэ утягивала грудь биндером, накладывала грим и отправлялась в больницу, где посвящала себя заботе о больных и слежке за доктором Зиком Йегером. Да, поначалу Ханджи было очень тяжело. Вторая главная ее трудность заключалась в том, что у здешних эльдийцев было своего рода комьюнити: они выросли вместе, многие вместе учились в школе, затем — в университете, после вместе работали. И клиника Зика Йегера, самого знаменитого эльдийца Марли, исследовавшего эльдийские галлюцинации — заболевание, способное поразить одну пятую населения страны — была своего рода меккой такого комьюнити. И влиться в тесный кружок друзей с пеленок — та еще задачка. Изо дня в день в ординаторской Ханджи с вежливой улыбкой встречали коллеги. С вежливой улыбкой ей желали быстрого осмотра, приятных пациентов, легкого дня, удачных выходных и как можно лучше отдохнуть вечером. С вежливой улыбкой ее угощали домашней выпечкой, конфетами и показывали фотографии внуков. Но изо дня в день Ханджи Зоэ уходила на обед одна. Изо дня в день Ханджи Зоэ покидала клинику одна, одна туда приходила, одна проводила вечера и выходные и готова была уже на стенку лезть от бесконечного смолл тока — лишенного содержания, близости и искр, способных распалить всепоглощающее пламя жадного до знаний гибкого ума. В конце концов, Ханджи Зоэ была человеком невероятных интеллектуальных способностей, глубоким, рефлексирующим, любопытным и любопытствующим. Дошло до того, что единственным ее желанием стала простая интересная беседа с кем угодно и о чем угодно, кроме погоды, работы и семьи. И вот что удручало Ханджи больше всего: да, она притворялась другим человеком, но у нее ведь осталось ее все — и никто не желал подступить к ней достаточно близко, чтобы послушать ее голос, а не шепот. Социальная изоляция — вот что оказалось для такого человека, как Ханджи, самой большой трудностью этой миссии. Но затем все внезапно изменилось — «внезапно» в достаточно буквальном смысле, за семь минут и пятьдесят три секунды. Ведь ровно столько потребовалось Ханджи, чтобы весь ее мир немножечко накренился в сторонку, как избушка на курьих ножках, словившая занозу и от похмелья решившая, что бог с ним, к чему вытаскивать, похожу пока я так, все равно голова кругом — а если много вертеться на месте, то так и вовсе можно распластаться на земле.

***

В тот день Ханджи пришла на работу с опозданием: накладной нос очень плохо приклеивался, да и клей кончался, щетина выходила какая-то уж больно плешивая, жареные яйца оказались пережаренными и пригорели к сковороде так, что пришлось включать на полную вытяжку и распахивать в квартире все имеющиеся окна, потом нужно было переодеть рубашку, потому что она пахла жареным, а там — и биндер поменять, потому что он пропах готовкой тоже, а время все бежало, и затею сделать на ланч сэндвичей пришлось бросать на полпути, потому что банка с огурчиками открываться не хотела ни в какую, да еще и шнурок порвался, и такси словить не удавалось — пришлось ехать на трамвае, словом… Все не слава богу. Поэтому Ханджи, пусть и не была особо разозленной — злилась она крайне редко и совсем не любила это чувство, а оттого искренне не понимала Леви, который злился постоянно — вошла в ординаторскую усталым шагом, красная и потная, пыхтя, как тринадцать паровозов и столько же курящих машинистов. Она машинально поздоровалась со всеми присутствующими, поставила на стол сумку и услышала, как входная дверь открылась вновь. — О ГОСПОДИИИИ! — раздалось сокрушенное, угнетенное, но звонкое и странно умиротворяющее взывание к богу. Ханджи обернулась и увидела две ступни в черных балетках с ремешками и две щиколотки в серых плотных колготках. Сверху, над щиколотками, развевалась клетчатая юбка — она тянулась до самой талии, а все, что выше талии… все, что выше талии, представляло собой канцелярский архив за пять прошедших лет: от пояса и выше самой макушки — ровно такой была высота прошитых коричневых папок, которые цепко держали две белоснежные, бархатнокожие и, судя по предоставленным фактам, чрезвычайно сильные ручки. На среднем пальце левой тускло поблескивал в кольце серебра скромный сапфир, правая была расцарапана — вероятно, какой-то одомашненной кошкой-людоедом. Когда Ханджи кинулась к ней, она, само собой, уже знала, кто это был. Она даже знала, откуда у нее это кольцо, да и о кошке она, честно говоря, была осведомлена. Она знала и породу, и имя, и где она была найдена (у дома Порко Галлиарда), и кем (самим Порко Галлиардом), и когда была подарена Пик (на ее день рождения, 5 августа, три года назад). Но она как будто ничего и не знала. Как в замедленной съемке спасая Пик от папочного погребения, убирая макулатуру от ее головы и туловища, открывая своему взору ее лицо, которое мгновенно отыскало для поцелуя солнце, Ханджи подумала: да, так всегда с этими людьми со страниц личных дел, составленных дотошной разведкой — они как экранизации книг. В своей голове ты представлял их по-одному, да они и были для тебя только какими-то далекими, не очень даже настоящими историями. А сейчас… Сейчас вот они, перед тобой, двигаются, наделены голосом, и оказывается, что непропорциональные хмурые лица со смазанных фотографий очень даже реальны. Светлая кожа Пик, овал ее лица, огромные, бездонные глаза — не то синие с отливом серебра, не то серебристые с отливом глубокого моря — как будто удивленные и познавшие бесконечный покой в одно и то же время, этот ее орлиный нос, и волосы цвета воронова крыла, обнимающие щеки так же странно подходяще, как в лучших коллекциях живописи рама обнимает картину… Все это открылось Ханджи за каких-то пять секунд, и она стояла, таращась на Пик во все глаза, держа в руках высоченную кипу папок и бумаг, пока не увидела, как ее бледные губы растянулись в улыбке, и Фингер не сказала: — Привет. Мы с тобой еще не встречались. Я Пик. А ты порезался бумагой, и твоя кровушка сейчас совсем зальет результаты психологической диагностики Сони Хашвальт за семь кварталов. — О Господи! — воскликнула теперь и Ханджи, в срочном порядке ставя папки на стол. — Передайте мои извинения фрау Хашвальт, фрау… — Просто Пик. Но вообще Фингер. А ты кто? И не переставая поглядывать на Ханджи, Пик как-то воздушно пропутешествовала по диагонали кабинета к одному из шкафов, вынула аптечку и так же, словно по воде шагала, вернулась к Ханджи. А та сказала, наблюдая за ее руками: — Я Вигге Леманн. Терапевт и репродуктолог. Перевелся полтора месяца назад из… — А-а-а! — протянула с приятной улыбкой Пик, перебивая ее. — Не объясняйся. Зик писал о тебе. Я вспомнила. А я в отпуске была, вот и прошляпила твое прибытие. — Как отпуск? — спросила Ханджи, машинально готовясь к очередному разговору ни о чем, хотя, в то же время, что-то в этой беседе словно бы направляло поезд их общения по несколько иным рельсам. — Ужасно, — округлила глаза Пик, вынимая антисептик и вату из чемоданчика первой помощи и осторожно промывая порез Ханджи. — Я ездила в горы, в Мильдебург. Все должно было быть прекрасно: лыжи, камин, приятная компания на завтраках. Но вместо этого я каждый день, как проклятая, работала детективом! — Детективом? — изумилась Ханджи, наблюдая и чувствуя, как пальцы Пик почти невесомо танцуют на ее коже. — То шапка у кого пропадет, то очки, то стельки из лыжных ботинок. А я как мисс Марпл — не могу остаться в стороне. Меня неприятности сами находят. Читал Агату Кристи? Про мисс Марпл? — Да-да, — закивала Ханджи. — Бойкая старушенция. Такую ничем не остановишь. — Вот! Я такая же. И все бы ничего, но на пятый день обезумевшие от скуки толстосумы, видимо, решили, что, раз я могу отыскать что угодно, из этого выйдет неплохое развлечение и отличная хохма. А посему они стали «терять», — Пик изобразила в воздухе кавычки, — вещи специально. На утро шестого дня, когда эта ложь стала мне очевидна, я решила: а подшучу-ка я над ними. И я пропала сама. — Выдала Агату Кристи! — ахнула сраженная наповал и совершенно забывшая о больно щиплющем порезе Ханджи. — Выдала Агату Кристи! — засмеялась Пик, кивая. — Я собрала свои вещи, сдала их в камеру хранения, дала по двадцатке консьержам, ребятам на ресепешен, купила парик и стала наслаждаться шоу под названием «Господа, такой постоялицы, как фрау Фингер, никогда и не было в нашем отеле. Что это значит — она пропала среди бела дня?» Они искали меня двое суток, в конце концов даже вызвали полицию. Но они не учли, что друг местного главы полиции — это и мой друг тоже! Порко — ну, ты его уже знаешь — убедил полицейского мне подыграть. Короче говоря, еще часок-другой, и принимали бы мы сегодня здесь новых пациентов. Нашли, кого обманывать. Мечтатели, ха! Ханджи пораженно рассмеялась, а потом как на духу выдала: — Ты любишь детективы? — Очень. Коллеги смеются с меня, но, как знаток детективов, я-то прекрасно знаю: громче всех смеется последний, то есть я, потому что я могу спрятать очки, сумки, кошельки, личные дела больных и безалкогольное пиво Райнера Брауна, которое тот пьет безостановочно, лучше всех! Почему? Потому что я прочитала слишком много книжек, которые отлично описывают идеальное преступление. — И сейчас ты… так легко созналась мне, человеку, которого видишь в первый раз, в том, что ты — величайшая аферистка клиники Зика Йегера? — проговорила Ханджи. Пик поднесла ко рту кусочек пластыря. Зажала его зубами. Не сводя глаз с Зоэ, сдернула защитную пленку и наложила его ровно на порез. — У тебя красивые глаза, Вигге. Я почему-то убеждена, что люди с такими глазами не станут выдавать вверенных им секретов. Пообедаем сегодня вместе? И Ханджи, оборвав на середине выдох, закивала: — Ага. С того обеда, на котором Ханджи впервые за все время пребывания в Марли сказала больше 113 слов в неформальной беседе — да не за весь день, а за пять минут, ее жизнь и ее голову заполнило собой невероятное и решительно неземное явление под названием «Пик». Яркой кометой, днем и ночью, она проносилась в сознании Ханджи, описывая дуги, прямые, кривые, волнистые, круги, шестиугольники и квадраты, которые постепенно, час за часом, сжимали во все более тугой узел ее тоску и печаль. И вот, однажды проснувшись утром, Зоэ с удивлением обнаружила: от них почти не осталось и следа. Была только… Пик. Пик стала билетом Ханджи в завтраки, обеды, ужины, совместные пикники, выходные, походы по антикварным лавочкам, чайным и кофейням, в гости к коллегам; в медицинские споры с коллегами, дебаты с приглашенными профессорами, узкокруговые тихие посмеивания в перерывах между пациентами в кабинете у Зика. Пик стала билетом Ханджи к крепкому, сладкому, пьянящему разум и умиротворяющему душу компаньонству, увлекательнейшим разговорам, увеличивающейся гибкости ума и бесконечному смеху. Пик, Пик, Пик, Пик, Пик, Пик, Пик… Пик была повсюду. Ханджи даже не заметила, как и когда именно это произошло. В ней поселилось чувство, будто бы это просто происходило постоянно — только осознала она не сразу. Только после того, как Пик на пару дней покинула город, чтобы навестить родных, Ханджи ощутила на себе эффект этого наркотика. Как по команде, провод, тянувшийся из тела Зоэ к источнику ее счастья, выдернули из розетки, и ее взгляд потускнел. «Странно, — думала Ханджи тогда, полгода назад, вглядываясь утром в свое серое отражение в зеркале, — почему мне так тяжело быть от нее вдалеке?» Обнимая Пик по ее возвращению домой, Ханджи, наконец, поняла. Поняла настолько хорошо, что первой мыслью было послать телеграмму домой, скинуть вещи в чемодан и на первом же теплоходе отбыть в срочном, в экстренном порядке домой, чтобы сдаться Эрвину и пойти под трибунал. Потому что так нельзя — и точка. «Но ведь я ничего не сделала, — сказала вдруг себе Ханджи. — Это пройдет. Всегда проходило. Сколько раз такое было — и сколько раз из этого что-то получалось? Тем более что в этот раз я даже не буду пытаться?.. Все пройдет, и я уеду. Пик не подает никаких признаков того, что она замешана в делах Зика — в отличие от того же Порко или Бертольда. А значит, она будет в порядке». Другая Ханджи — красная, как помидор, в обтягивающем латексе, с вилами и рожками — шепнула ей на ухо тогда вкрадчиво: «Правда, что ли, радость ты моя? Будет в порядке? Так как же она будет в порядке, если песенка Порко спета? Если твоими стараниями до него однажды доберутся Аккерманы, которым Эрвин прикажет исполнить невообразимое, такое, что страшно и стыдно даже вслух произнести? Что ты будешь думать, чувствовать и, главное, делать, когда Пик повиснет у тебя на плече, оплакивая друга, душа которого окажется выбита острой коленкой Микасы ударом под дых из и без того изувеченного тела?» К своему страшному стыду и ужасу, Ханджи решила решать проблемы по мере их поступления. И пошла с Пик в кино на какую-то идиотскую сексистскую комедию, с которой вместе с Фингер они и ушли в кафе-мороженое. А там Пик сказала, что Вигге Леманн — один из лучших мужчин, которых она когда-либо встречала в своей жизни. Только тогда до Ханджи, наверное, впервые дошло, что Пик ее совсем не знает. Не знает в том смысле, что Ханджи — это даже по своему имени и телу не та, за кого себя выдает. Проще говоря, в этих личных отношениях с Пик она не была «под прикрытием» — она попросту ей лгала. Господи, Пик думает, что я мужчина. Для Ханджи этот простой факт стал откровением и явился одновременно и счастьем, и несчастьем: если даже Пик она и понравится, то понравится, как Вигге, то есть как мужчина. И как бы это ни было больно, но, даже если Пик и захочет близости с Ханджи, Ханджи, как бы того ни захотела сама, не сможет физически дать ей то, что ей нужно. И это осознание будет удерживать ее от того, чтобы — сознательно или бессознательно — прокладывать себе путь к этому моменту близости с Пик. А отсутствие близости с Пик спасет ее прикрытие, миссию, карьеру и, вполне возможно, жизнь. «Странно, — в который раз за прошедшие месяцы думала Ханджи, — как у такой маленькой вещицы, как пол, оказалась такая большая власть над людьми и обстоятельствами…» И с огромной болью Ханджи Зоэ поняла: да, Вигге очень, очень нравился Пик. Нравился настолько, что Ханджи чувствовала ее кожей, чувствовала ее рядом постоянно: Пик то касалась ее руки, то садилась так, чтобы коленкой касаться ее ноги, то наклонялась, чтобы что-то прошептать на ухо, то так и норовила потрогать эти треклятые бакенбарды, которые и без того держались на смеси из клея ПВА и честного слова шпиона — то есть, разумеется, плохо… И Ханджи безумно хотелось… ох, чего ей только не хотелось. Ну, например. Рассказывая историю, коснуться ее локтя, задержать на нем ладонь, а потом и на другом тоже, как бы ее приобнимая и не приобнимая одновременно; придержать за плечи; ощутить тяжесть ее волос на руке и их густоту, нежно сжав их россыпь в пальцах в тугой кнут; стать для нее стулом, усадив к себе на колени; да и столом тоже — Ханджи готова была ходить на четвереньках целыми днями, только бы принести Пик хоть какую-то пользу. Ханджи хотелось постоянно ее угощать: таскать ей кофе, и чай, и готовить для нее самой самые замысловатые обеды на свете, и стирать ее постельное белье руками, и утюжить для нее самые отвратительные вещи на свете — например, льняные! Ей хотелось декламировать ей стихи. Осыпать ее комплиментами. Познакомить ее с Эрвином. И, конечно… Утыкаться носом в ямочку меж ее ключиц, чтобы чувствовать ее запах. Слыша ее голос, закрывать глаза и растворяться в наслаждении, что он в себе для нее таит. Целовать ее колени. Носить ее на руках. Любоваться ею — изгибами ее тела, без стеснения изучая взглядом каждый дюйм. Сделать ей приятно любыми доступными ей способами — так, как того пожелает сама Пик. Пик была… богиней. И Ханджи хотелось поклоняться своему темноволосому божеству денно и нощно. Не думая ни о чем. Ни о чем не жалея. Ничего не боясь. Но Ханджи Зоэ была шпионкой. Необычной шпионкой — она продолжала удивляться, несмотря ни на что. Вот и сейчас, в этой миссии в Марли, она в который раз удивилась — правда, самой себе, когда так бесповоротно, отчаянно и прекрасно по уши влюбилась в женщину по имени Пик Фингер.