Семья Шпионов

Ханджи с Пик вбежали в больницу, тяжело дыша. — Господи, заболтались так заболтались! — на ходу расстегивая пальто, тараторила Пик. — Наши пациенты уже сами докторами стали, пока мы чаи нюхали. Франц как раз вчера интересовался, как бы ему сделать соседу лоботомию. Сказав это, Пик остановилась на месте — да так резко, что Ханджи врезалась ей в спину, утонув орлиным носом в густых темных волосах. Вдохнула — так глубоко, что в глазах потемнело, а потому забыла, что вбросы Пик очень даже можно комментировать. — Но чай же того стоил, правда? — Фингер с улыбкой обернулась на месте и замерла, глядя на Ханджи сверху вниз. Ханджи судорожно сглотнула слюну, упрямо глядя Пик исключительно в глаза. — Да. «Ты себе даже не представляешь, насколько». Вторая половина рабочего дня прошла в веренице дел: осмотры, бумаги и разборки с буйствующими родственниками вполне себе мирных пациентов. Ханджи была и рада, и не рада такому цунами работы: в конце концов, сегодня впервые за долгие месяцы она увидела, наконец, дорогого друга. Увидела Леви. Слышала его прекрасный голос. Наблюдала за тем, как он мастерски притворялся воспитанным, цивилизованным, человеколюбивым и крайне терпеливым господином. Это ли не услада для глаз! И если бы не работа, сердце Ханджи давно бы уже выскочило из ее тела, разорвав грудину в ошметки, и, плеща кровью, забрызгивая площади, улицы и мостовые, оно бодро покатилось бы, неостановимое, к дверям чайного магазина Леви. И если бы не работа, мозг Ханджи даже умудрился бы функционировать отдельно от сердца и уже придумывал бы, один за другим, беззлобные подколы в отношении чудного внешнего вида Леви, того, как замечательно он притворяется своей полной противоположностью, и как прекрасно они с Микасой работают вместе. Последнее, впрочем, подколом не было. Ханджи потому и создала для них именно такое прикрытие: знала же, сколько синергии в работе Аккерманов. Когда Ханджи бежала к следующему пациенту, прямо посреди коридора ее внезапно накрыло странное осознание — да такое, что она встала, как вкопанная, и прижала к груди планшет с бумагами: до нее дошло, что вообще все прикрытие Микасы и Леви — начиная от манер и одежды и заканчивая обустройством магазина — это ее рук и головы дело. И неожиданно она очень ярко осознала, что стоит посреди больницы в чужих туфлях. Что она не врач. Не Вигге. И что она здесь только притворяется кем-то другим. Ведь на самом деле Ханджи — это ученая и шпионка Парадиза. Она служит под командованием главнокомандующего разведкорпусом Эрвина Смита уже не счесть, сколько лет, и она здесь на задании. И только ее задание является причиной, по которой она стоит в костюме мужчины и с накладными бакенбардами в стерильно чистом здании больницы Зика Йегера через море от дома, с Марли. Странным образом в голове Ханджи воцарились тишина и порядок. Сомнения, мысли о Пик, восторг от того, что увидела Леви, — все отошло на задний план, растворилось в свете мысли о цели, которая привела ее сюда. Ханджи выдохнула. «Чтобы прикрытие работало, нужно хорошо притворяться Вигге, а значит, отлично выполнять свои функции в этой больнице. Так что этим я и займусь». Шагая на обход к первому пациенту, она рассудила, что Леви сегодня навестить еще разок нельзя: это подозрительно, да и времени вечером будет немного. Потому и думать о нем сейчас не имеет смысла. Подумает завтра вечером — когда будет направляться к нему с порцией свежих новостей от Зика, который как раз должен будет вернуться утром из столицы.

***

Ханджи пробудилась задолго до рассвета. Она открыла глаза, вгляделась в темноту за окном, прорезающуюся в спальню сквозь неплотно задернутые ночные шторы, и внезапно поняла, что больше заснуть не сможет. Она свернулась калачиком под теплым одеялом, нежась в нагретой телом постели и ускользающем уюте объятий Морфея, а затем — так резко, словно у нее над ухом рявкнули ПОДЪЕМ — отбросила его в сторону. Резко села, резко вскочила на ноги, резко метнулась к шкафу; вытащила оттуда кроссовки, треники, куртку, парик, нацепила темные очки с диоптриями и, выйдя в коридор квартиры, направилась в противоположную от входной двери сторону — к кладовке. Здесь нужно упомянуть несколько слов о доме, в котором жила Ханджи. Он не был многоэтажным, он даже не был изначально квартирным. Он представлял собой городской особняк для одной семьи, а потому полнился всякими тайнами и фокусами, таким домам присущим. Например, в левой части второго этажа, которую теперь занимала Ханджи, по оригинальному плану здания находилась библиотека. В настоящее время никакой библиотекой там, конечно же, и не пахло, комнату разделили аж на три других — спальню, кабинет и столовую. Однако это вовсе не означало, что лифт, по которому из кухни наверх поднимали угощения к чаю и сам напиток каждый день ровно к 17.00, канул в Лету. Ханджи вошла в кладовку, распахнула настежь обе створки большого шкафа у стены и раздвинула вещи в стороны. У самого основания, внизу, показались две широкие небольшие дверцы. Зоэ открыла их, с силой потянув на себя, вынула из кармана маленький фонарик и ловко нырнула в открывшийся взору проем. Самого подъемного механизма в этой миниатюрной шахте не было уже несколько десятков лет, но лестница, растянутая по кирпичной стене, была свежеотремонтированной, крепкой. Ханджи быстро, уверенно спускалась по ней на первый этаж, которого, в общем-то, и…не было. Минуя уровень, на котором жили ее соседи снизу, она услышала, как они занимаются любовью. Очевидно, рядом с кладовкой, о существовании которой они и не подозревали, находилась их спальня. Вот в чем трюк: фирмой, реставрировавшей это здание тридцать лет назад, негласно управлял некто Ф.Д. На Марли по этим инициалам легко понимали, что речь идет о гениальном архитекторе уходящего века — загадочной, авангардной фигуре, построившей такие знаковые культурные объекты Марли, как театр оперы и балеты и центральная библиотека. На Парадизе же всем отлично было известно, что эти инициалы скрывают выдающегося шпиона, пронесшего преданность эльдийцам и цели сквозь десятки лет. Чертежи городского особняка Ханджи, попавшие в руки Ф.Д., были старыми. Никто, кроме опытных мастеров и знатоков архитектуры того периода — каких на Марли, в принципе, кроме него и не было — не смог бы расшифровать оригинальный план дома. Потому изменить этот самый план так, чтобы власти Марли и не поняли, что в этом особняке лифт-то, оказывается, изначально был, для него оказалось достаточно легкой задачей. Вот и получилось, что по всем документам шахты здесь никогда и не существовало. А по факту шахта была — была расчищена и готова к использованию исключительно из квартиры левого крыла второго этажа, который Ф.Д. предложил властям Парадиза использовать в качестве штаб-квартиры для агентов разведки. Сказано — сделано. Доверенные люди Ф.Д. убрали лифт, заложили ведшие к нему проемы в стене первого и третьего этажей, оборудовали в шахте лестницу и выстроили в подвале, куда эта шахта вела, крохотную комнатку — туда-то Ханджи и спустилась. Ее не было видно ни тем, кто мог спуститься в подвал, ни на планах: стена, за которой помещение скрывалось, была сплошной, без выступов, и казалось, что внизу никаких тайных помещений нет. Но оно существовало. Существовало и вело через долгий, глубокий ход под землей, выложенный кирпичной кладкой, в другую такую же комнату — но в подвале дома по диагонали, через дорогу от того, где жила Ханджи, в частное хранилище якобы одного из жильцов. Оттуда Зоэ выбиралась в общий подвал и, как ни в чем не бывало, поднималась к лестнице, ведущей к квартирам нижнего уровня. А дальше оставалось только выйти из парадного пружинистым шагом — так, словно именно в этом доме черноволосая девушка в круглых очках от солнца и жила. Холодный утренний воздух ударил Ханджи по лицу, и она поняла, что ее щеки горят. Подставляя пылающую кожу заре, медленно набирая темп, она побежала к парку. Нет ничего лучше пробежек на рассвете. Когда асфальт еще совсем прохладный, вместо того, чтобы плавиться под твоим решительным шагом, он подталкивает тебя вперед и вверх, словно говоря: давай, ты сможешь, просто дыши и беги. Остальное приложится. В голове не оставалось мыслей — лишних, нужных — вообще никаких. Было безлюдно, пушистые ветви деревьев волокли по земле, на ветру свои чудовищеобразные в предрассветной мгле тени, и волноваться о ком-то, о чем-то просто не приходилось — не существовало ни-че-го. Точка. Хвост парика бил Ханджи по сильной, мускулистой спине; крепкие руки, которые не нужно было маскировать под мужские, уверенно рассекали воздух; ступни, изголодавшиеся по возможность унести все тело Ханджи куда угодно и так быстро, как только возможно, перемещались по земле легко и энергично, не зная ни усталости, ни зноя. Только Ханджи, ветер и дорога под ее кроссовками. «Завтра, — подумала она, замедляясь, чтобы встретить у реки фантастический ярко-розовый рассвет. — Завтра будет большой день».

***

Ханджи пришла на работу на сорок минут раньше, чем нужно было — настолько рано, что Мизуки, новая клинерка, была еще только на середине утренней уборки. Да, Ханджи пришла после пробежки, сытного завтрака и ледяного душа, который она стала принимать по совету Эрвина еще год назад после пробуждения. Ладно, она не каждое утро стояла по пять минут под арктически холодной водой. Не каждое утро она вообще стояла под водой — воду Ханджи любила глазами, а не кожей, и все-таки после пробежки это оказывалось приятно. Зоэ чувствовала себя настолько свежей, насколько это было возможно, учитывая, что солнце разогрелось быстрее, чем профессиональный атлет, и Ханджи уже успела изрядно вспотеть в костюме-тройке, медицинском халате и парике. Она вышла из ординаторской, чтобы спуститься в кафетерий и прихватить там булочку к кофе, как вдруг в коридоре раздался оглушительный ТЫДЫЩ! , и эхо звука падения наполнило помещение. Судя по всему, подумала Ханджи, это рухнуло, опрокинувшись, ведро со шваброй. Она только завертела головой, пытаясь определить источник звука, как внезапно ее взгляд выхватил стремительно приближающуюся к ней уверенным шагом безумно энергичную высокую золотоволосую фигуру в круглых окулярах и с чемоданчиком в руках. — Доктор Йегер! — просияла Ханджи, направляясь ему навстречу. — Доброе утро, приятно, что вы снова с нами! — Утро доброе, Леманн, — зычно и несколько раздраженно бросил на ходу Зик вместе с тем, как до Зоэ словно бы донеслось странное не то чавканье, не то хлюпанье. — А уж мне как приятно!.. Ханджи замерла в замешательстве. Но вдруг все прояснилось: из-за угла чуть ли не выбежала черноволосая невысокая девушка — юркая и с ужасно виноватым видом. — Доктор Йегер, я прошу прощения… — раздался ее тихий смущенный голос, когда она застыла на месте, заламывая руки. — Позвольте мне просушить… — Не стоит утруждаться, забудьте, — перебил ее, не оборачиваясь, Зик. — Продолжайте заниматься уборкой. А я спешу. Леманн! — Да, сэр? — спохватилась Ханджи, как бы зыпрыгивая на волну Йегера, когда он поравнялся с ней, и стремительно уносясь с ним вместе вперед — и как он умудряется так резво передвигаться? — Введи меня в курс дела по Хашвальт. Я так понимаю, был рецидив? Ханджи оглянулась: Мизуки продолжала стоять на месте, с пылающими щеками провожая Зика виноватым взглядом. Встретившись глазами с Зоэ, она придала лицу молящее выражение, но Ханджи, решительно не понимавшая, в чем же дело, только сочувствующе повела бровями в ответ: прости, не знаю, что случилось. — Леманн! Ханджи повернулась к Зику: начальник смотрел на нее строго и требовательно. Высокий, светловолосый, светлобровый, с золотистой густой бородой и жестким взглядом ледяных серо-голубых глаз, он являл собой устрашающее зрелище, когда бывал раздражен. Впрочем, когда он бывал в хорошем настроении, его вполне себе можно было бояться тоже: в конце концов, сказать наверняка, о чем он думал, было попросту невозможно. Этот человек был умен — запредельно, дьявольски умен — и с ним нельзя было определить, нравишься ты ему или он только хочет, чтобы тебе так казалось. Ты действительно его хороший приятель, или он манипулирует тобой? Он говорит тебе правду или выдает ложь, забрасывая для ее достоверности несколько крупиц поражающей своей неприкрытостью истины? В конце концов, Зик Йегер — этот Зик Йегер в медицинском халате, скрывающий глаза за стеклами круглых очков — был только оболочкой. А у оболочки нет характера. Характер есть только у ее владельца, того, кто скрывается по ту сторону бездонных черных зрачков, — но тот человек для всех оставался загадкой. Вот и сейчас — Хашвальт. К чему это? О чем это? Ханджи знала: Зик уезжал, чтобы расследовать исчезновение Порко. К чему вопросы про пациента, когда на кону стоит гораздо больше локальной профессиональной выслуги? — Рецидив был, но все под контролем, она на седативных, — проговорила успокающим голосом Ханджи. — С вами все в порядке, сэр? Что-то как будто случилось. — Случилось, — внезапно согласился Зик, так же внезапно тяжело выдыхая. — Уборщица, — распахнув дверь ординаторской, он махнул рукой куда-то назад, — опрокинула ведро с грязной водой прямо мне под ноги. Все туфли промокли к чертям. Первый день после командировки — буду в тапочках ходить! Главврач — и в тапочках, как нежный интерн! Посмешище. — Мне так жаль, — проговорила примирительно Ханджи. — У всех бывают неудачные дни на работе… Мизуки безумно неудобно перед вами. — Мизуки? Это кто? — швырнув чемоданчик на диван, Зик принялся стягивать туфли с больших ступней: носки песочного оттенка промокли тоже, и он с тяжелым выдохом принялся медленно скатывать и влажную ткань. — Уборщица, — сдвинула брови Ханджи. — Которая опрокинула ведро. Работает у нас уже около месяца. — Она японка? — Зик выпрямился. — Я не заметил. — Да. — Японка — и моет полы? — скривился Зик. — Что стало с этой расой. Ты знаешь: они были королевских кровей? — Знаю, сэр. Зик босиком прошелся к шкафу, вынул оттуда пару своих свежих носков и тапки. Бросил: — Понабирают пустоголовых по объявлению… Ханджи прикусила щеку, сверля взглядом его спину: вот же где снобистский говнюк. Скорее всего, Зик сам налетел на ведро — а обвинил во всем Мизуки. Он никогда не смотрел дважды, да даже и единожды на тех, кого считал ниже себя — а будучи главврачом собственной психиатрической лечебницы, выдающимся профессором, гением науки и медиазвездой, он считал ниже себя практически всех. Не работай Ханджи непосредственно на него, Зик вряд ли бы потрудился даже запомнить общие черты ее лица, не говоря уже об имени. Поэтому то, что он мог попросту не обратить внимания, вычеркнуть из своего важного мозга информацию о таком насекомом, как уборщица, сам вляпаться в неприятность, даже не взглянуть в лицо человека, просящего у него прощения, а затем оскорбить за глаза, не казалось Ханджи чем-то из ряда вон выходящим. Для Зика это, к сожалению, было нормой. «Леви бы ему все зубы выбил, » — подумала Ханджи с легким торжеством. — Как ваша командировка, сэр? — решив сменить тему, спросила Зоэ, глядя, как Зик надевает носки. Внезапно его левая ступня, которой он болтал в воздухе, натягивая на пальцы ткань, странным образом заинтриговали ее: кожа Зика была белой-белой, а оттого любые отметины виднелись на ней прекрасно. Что это за мелкие царапины, расходящиеся по всему ее периметру? Или это были рубцующиеся шрамы?.. — Продуктивно, — рубанул Йегер, ставя ступню в носке на пол, и рывком обернулся к Ханджи, которая моментально преобразилась в саму покорность. — Но нормально поработать не дал завтрашний благотворительный вечер. Я был в шаге от того, чтобы все послать к чертям и остаться в местной исследовательской лаборатории. Я понимаю, как пиар важен, бла-бла-бла, но я врач, а не герой GQ. Медийность в моем случае — сущая случайность. Моя работа — лечить, а не толкать речи у микрофонов. Однако, к моему превеликому сожалению, спонсоры и меценаты хотят раскошеливаться гораздо меньше, если их эго не передергивает сам Зик Йегер. Прости мне мою грубость, Леманн, но мы оба мужчины, женщин здесь нет, так что… сам понимаешь. Дрочить чужому эго — это дрочить чужому эго. — Поэтому вы бросили работу и все-таки вернулись? — беззаботно спросила Ханджи, хотя у самой чуть не сердце из груди не выскочило: этот вечер — ключ к операции Леви и Микасы, вечер, когда они установят с Зиком контакт. Другого удачного случая подобного масштаба не представится еще долго: работая, Зик способен торчать в больнице в прямом смысле месяцами, у него здесь свой кабинет, своя кровать и даже своя душевая. Фактически, личная квартирка в стенах лечебницы. Засядь он за исследования серьезно, и его не выловишь неделями — а это время, которого у разведкорпуса сейчас попросту нет. — Именно, — всовывая ноги в тапки, подтвердил Зик и ткнул себя в переносицу, поправляя очки. — Надеюсь, руки у вас нежные. Йегер смотрел на Ханджи, не мигая, несколько долгих секунд. А затем разразился громоподобным смехом, широко раскрывая рот и запрокидывая голову. Подойдя к Ханджи, он с размаху опустил тяжеленную ладонь ей на плечо, сжал: — Хорош, Леманн, хорош. Яйца у тебя точно есть. Это мне в тебе и нравится. — В вашей клинике безъяичным быть никак нельзя, сэр, — пожала плечами Ханджи. — Яйца здесь как гендерный признак, а потому у всех имеются. — Это правда, — кивнул довольно Зик и, достав из чемоданчика пачку сигарет, не открывая окна, закурил — закурил прямо посреди комнаты, роняя пепел на ковер. — Так что там с Хашвальт? — А расскажите лучше про вечер. Что вы интересного будете на нем делать? Зик усмехнулся, выпуская дым через красивый нос с горбинкой — нос греческого бога. Пожал могучими плечами: — Приходи — узнаешь. — Я обязательно буду. Но я переживаю, что опростоволошусь. Все-таки подобных мероприятий я еще не посещал: нужно быть во фраке, позировать журналистам. Не ковырять в носу. — Ну, это минимум, но… да. Просто расслабься. И если что-то кажется тебе странным — идея сесть куда-то, или куда-то пойти, или с кем-то поговорить — то лучше и не надо. — Я думал, рисковать — это часть вашей жизненной философии, доктор Йегер, — записывая каждое его слово на крошечный диктофон, спрятанный в биндере, начала допрос Ханджи. — Вообще — да, — Зик плюхнулся на диван, закинул ногу на ногу, вытянул левую руку на спинке, затянулся, задумчиво глядя в потолок. — Но это сборище завтра — это не люди, это стадо дойных коров. А коровой ты рисковать не можешь: если от твоих сердечных слов, что ты откармливаешь ее на бургеры, она может сбежать, то и не надо ей об этом рассказывать. То же самое и здесь: никогда не знаешь, какое действие или слово обидит этих уникумов-толстосумов с тонкой душевной организацией, передающейся, судя по всему, по наследству. Вдруг они решат, что ты дерзишь? Или льстишь? Или недостаточно льстишь? Или недостаточно дерзишь? Твой галстук не подходит — к чему там? к туфлям? — бог с ним! Или что ты, бреясь, пропустил несчастный волосок на шее?.. Так что, друг мой, молчание. В нашем случае завтра молчание и впрямь обернется золотом. — Но неужели нам так нужны эти деньги? Зик посмотрел на Ханджи, как на круглую дуру — а это он умел и делал профессионально, наверное, фактически с рождения. — В смысле, — спешно добавила Ханджи, — среди спонсоров клиники — два из одиннадцати влиятельнейших семейства страны, четыре крупных фабрики, два огромных завода по производству бытовой техники, анонимные благотворители, в конце концов. Я понимаю, на что тратятся деньги — я же пользуюсь всем тем, на что они расходуются. И все-таки будет ли потеря завтрашних инвесторов такой уж большой проблемой? — Денег много не бывает, Леманн. А у нас в исследованиях эльдийской болезни, вероятно, скоро будет прорыв. — Прорыв? — встрепенулась Ханджи. Зик выпустил дым в последний раз, развернулся, сунул бычок в хрустальную пепельницу и, ударив себя по бедрам, резво поднялся на ноги: — Все потом, Леманн. Подробностей тебе дать не могу никаких — нет их пока, да и дело это секретное. «Это как-то связано с Армином? — сердце Ханджи заколотилось в груди, а интуиция сжала горло твердой, ледяной рукой: — Это как-то связано с Армином!» — Как всегда, — вздохнула она тяжело, ни тоном, ни взглядом не выказывая внутренних переживаний, — заинтригуете — и шиш. Зик ухмыльнулся. Внезапно отошел на шаг, развел руками: — Ну? — спросил он, окидывая себя взглядом сверху вниз, имея в виду сочетание кофейного костюма-тройки в полоску с часами на золотой цепочке, белого медицинского халата и тапочек. — Клоун клоуном? — Я бы сказал… хозяин. Зик вновь зычно расхохотался. — Надеюсь, завтра никакие уборщицы не испортят мой внешний вид. Мне только и делать, что крутиться на сцене. — И даже не выпьете шампанского с простыми смертными? — А простых смертных там и не будет, — ухмыльнулся Зик. — Только дойные коровы. — Но будут же и купившие билеты гости. — А, — отмахнулся Зик. — Что с ними разговаривать? «Ах, театр так красив, я с вами абсолютно согласен», «благодарю за ваш теплый отзыв о моей работе!», «был бы рад послушать историю ваших семейных болезней за последние восемьдесят пять лет, но, к сожалению, вынужден бежать!» Зик разыграл самого себя по ролям, с разными интонациями и телодвижениями, так искренне, что на мгновение Ханджи стало не по себе: все-таки он был восхитительным лжецом и мастером скрывать главное — себя. «А не поменяться ли нам работами, и в самом деле?» — пронеслось в голове у Зоэ. — Как всегда, вы все продумали, сэр! — засмеялась она фальшиво, но настолько блестяще, что мысленно восхитилась самой собой. — Ну что ж, тогда, раз насчет завтра все схвачено, и ценный жизненный совет от вас я получил… Хашвальт? — Пойдем, расскажешь по дороге в палату, — Зик отыскал в стеллаже несколько историй болезни и направился к выходу. Больше Ханджи расспрашивать Зика о вечере не решилась: в конце концов, это было бы слишком подозрительно. И только во время обеда, когда они остались вдвоем в ординаторской, Ханджи спросила Пик, с энтузиазмом поглощавшую ее рагу: — Во сколько ты завтра придешь в театр? — Я думала, мы вместе придем? — спросила, жуя, Пик, подняв вопросительный взгляд на Зоэ. — А, да?.. Я посчитал, что ты, возможно, отправишься с Бертольдом или Райнером. — Они будут работать, — махнула рукой Пик. — Развлекаться там, судя по всему, будем только ты да я. — Возможно… Зик упомянул, что он весь вечер проведет на сцене. — О да, там все очень плотно, — кивнула Пик. — Приветственная речь в 8:30, потом в 9 — еще одна, и потом в 10… Лично я надеюсь, что хотя бы во время фуршета он покрутится в зале и что-нибудь да перехватит. — Переживаешь за его здоровье? — Сейчас же, — фыркнула Пик. — Он — здоровый во всех смыслах мужчина. Если ему невдомек, что он может голодовками посадить себе желудок — это его беда. Я уже беседовала с ним на эту тему. Но я ему не мама и не личный врач. Так что… — Пик коварно улыбнулась, — мне просто страшно интересно узнать, сможет ли он обаять новых спонсоров. Деньги клинике очень нужны — всегда. Ханджи только кивнула, мысленно и на диктофон записав все. Хотя от мыслей о диктофоне в этот раз ее внутренне ужасно скривило: ничего естественного и нормального в том, что у нее хранятся записи длиною в недели с голосом Пик, рассуждающей и о пустяковом, и о личном, и о дурацком не было, конечно. Ханджи скривило еще больше, когда она подумала о том, сколько раз за это время перед отправкой материала в штаб она монтировала его, чтобы хотя бы в своих глазах сохранить перед Фингер толику уважения к ней. Прежде, чем уйти, Ханджи задала вопрос — один вопрос, который мучал ее уже целый месяц: — Пик? — Да? — Энни все еще в отпуске, не знаешь? Она не больна? — С чего вдруг ей болеть? — Пик удивленно подняла на нее глаза. — Просто долгий отпуск. Энни ведь еще и родом за тридевять земель отсюда. Так что… если отдыхать, то отдыхать роскошно. Ее месяц отпуска — это еще цветочки.

***

Ханджи нервничала. Ступая в сумерках к чайному магазинчику, она чувствовала, что трясет ее так, словно она и в самом деле шла выбирать подарок для друзей и боялась, что чай, который она купит, вызовет у них желтуху, понос, диарею, аллергию и испортит процесс лактации — ведь именно таким было прикрытие Зоэ для похода в лавку. Однако, завидев издалека горящий над входной дверью фонарь, она поняла, что ее легенда в какой-то мере оказалась натуралистичной: в конце концов, Ханджи действительно отправлялась в магазинчик за подарком — только для себя. Она заставила себя не колебаться перед дверью, подниматься по двум никзим ступенькам плавно, не замирая, чтобы не выдать волнения возможной слежке. И все-таки ее рука дрогнула, когда она толкнула дверь от себя, и колокольчик в небольшом помещении, пропахшем травами, с высокими потолками, окнами, задрапированными шторами от верха до низу, и уютно приглушенным светом оповестил хозяев о ее приходе. — Простите, но мы уже закрыты, — раздался до боли знакомый, такой гладкий, как лезвие клинка, низкий голос. — Жена забыла перевернуть табличку. Невысокий мужчина вышел в холл и замер. Чуть сощурился. «Подслеп он в Марли, что ли?» — подумала Ханджи озадаченно. Все взвесив, она подошла ближе. — Я последний посетитель? Здесь уже никого нет? — высоким голосом спросила она, усиленно подмигивая мужчине. Он стоял, не двигаясь. Только сверлил ее ледяными глазами цвета стали. — Мне бы чайку! — тем же голосом продолжила Ханджи, не переставая подмигивать. — С гибискусом. И с этим… лимоном. — «И с этим — лимоном»? — повторил Леви, сужая глаза. — Какое сложное название, не правда ли, Очкастая! И что у тебя за хуита с глазом — кончай дергаться, меня это нервирует. Задний ход, пять минут. Я закроюсь. И напомни мне дать пизды Микасе за эту ебучую дверь!.. — ОООХХ!!! — не в силах сдерживаться, сладко выдохнула Ханджи, сцепливая руки на груди, с трудом сдерживая себя, чтобы не броситься Аккерману на шею. — Я так скучала по твоей ругани, мой угрюмый друг!.. Для приличия насыпешь мне чайку? Как будто я купила?.. — Еще чего! Учесывай давай, чудище. Что, блять, у тебя за парик вообще? — качал головой Леви. — А чаем я тебя и так угощу. Какой ты хочешь? — С лимоном, — просияла Ханджи. — Ебануться, — мрачно резюмировал Леви. Он жестом подтолкнул ее к двери и широко улыбнулся, когда она достигла порога. От неожиданности Ханджи икнула. — Ты чего? — шепнул Леви. — Не уверена, что раньше видела эту улыбку. — Конечно, нет, чему мне улыбаться? Что ни день, то творожная залупа. Все, дуй давай, тебе пять минут, монстр Франкенштейна. И Ханджи, подставив лицо прохладному ветру, ощутила, как горят от счастья щеки. «Очкастая, — внутренне широченно улыбаясь, подумала она. — Ты все такой же злой, мой добрый друг».