Адуляр

Сынмин просыпается на закате. Мокрый, объятый жаром со всех сторон — ему горячо и комфортно, как будто так и должно быть. Легкое, еще летнее одеяло подоткнуто со всех сторон. Свернутого в кокон, его со спины обнимает Чан, прижимая к себе. Сынмин вспоминает, как тот не мог расцепить сжатые в судороге руки, чтобы отпустить его в душ, и в итоге виновато сидел в ванной, уткнувшись в стиралку, пока Сынмин смывал с себя пот и мерзкие запахи мигрени. Банановый запах геля смешивался с клубнично-йогуртовым ароматом смущения, и Сынмин, тоже повернувшийся к Чану спиной за полупрозрачным стеклом узкой кабинки, пламенел щеками, ушами и шеей. Розовый румянец в отражении был разлит по плечам и груди, но Сынмин старался не смотреть на себя. Мокрые волосы лезли в глаза, Сынмин отфыркивался, Чан дергался от каждого звука и заметно старался не поворачиваться, уважая его личное пространство и в целом испытывая явную неловкость от происходящего. Хотел бы он сам быть запертым в крохотной ванной комнатке с человеком, в которого влюблен? — подумал Сынмин. Вспомнил Минхо. Поморщился. Он не мог не пустить Чана после того, сколько тот пережил почти за сутки на его дверном коврике, Сынмин не был уверен в том, что именно происходит, но какая-то связь между ним и Чаном давала тому возможность знать, что Сынмину плохо, не давая понять из-за чего. Если это его, Чана, способность — то способность довольно дерьмовая. В силу особенностей организма Сынмину было сравнительно плохо на регулярной основе. И если того будет накрывать тревогой и паникой каждый раз, они окажутся привязанными друг к другу навсегда. Когда он вышел из душа (розовый, распаренный, завернутый в полотенце), Чан все же не удержался и оглянулся, и Сынмина буквально обожгло его обожание и жадное восхищение. Смущение все еще пробивалось, но теперь оно пахло светло-розовыми крохотными бутонами пионов. Это было даже немного мило. Сынмин смутился. — Ты тоже можешь принять душ, если хочешь, — предложил он и отвел глаза, чтобы закончить шепотом, — я подожду тебя здесь. Чан протянул руку к его лицу, но отдернул, едва увидев грязь и кровь под ногтями. — Спасибо, луна. Я… я буду в порядке. Можно попросить у тебя что-то из одежды? — эмоции ьъь разметало по стенам ванной, и Сынмин захлебнулся противоречивыми надеждой, одиночеством, страхом. Коснулся сам. — Все хорошо, Чан, я принесу. И вышел за дверь, чувствуя, как бешено забилось в горле чужое сердце. Если бы Сынмин чувствовал так, как чувствует Чан, он бы не выжил. Не смог бы так сильно кого-то любить. Такое мощное, как Чаново сердце, чувство перемололо бы Сынмина еще на подходе. Он судорожно выдохнул и ушел в спальню. Потом вернулся и оставил одежду и полотенце для Чана на углу стиральной машины. Намеренно не смотрел в сторону душевой кабинки, но все равно перед глазами было мощное белое тело, и уши пламенели за холодными мокрыми прядями. А потом Чан вернулся, и хотя его больше не трясло от переживаний, Сынмин все равно предложил сначала отдохнуть. И кажется, отключился еще до того, как голова коснулась подушки. И вот он здесь, лежит, окруженный запахом Чана и свежего постельного белья. Сынмин прикрывает глаза и думает, что кажется, мог бы провести вечность в этом ощущении жара и ровной горячей любви. Может, если все сложится, он бы смог полюбить в ответ? Сынмин поворачивается, оказываясь лицом к лицу и застенчиво всматривается в чужие черты. Мелкие шрамики от прыщей на подбородке, неровная кожа на лбу, мелкие мимические морщинки — все это так незначимо и глупо. У Чана красивая форма губ — думает Сынмин и залипает на этой мысли. Губы Чана розовые и покусанные, Сынмин обещает себе подарить ему масло или бесцветную ухаживающую помаду. Пальцами он убирает с его лба лезущую в глаза прядку и так и замирает, когда Чан открывает глаза. К черту все — думает Сынмин, и оставляет свою руку на его лице. Линия челюсти идеально ложится в ладони, большой палец оглаживает скулу. — Привет, Чан, — говорит Сынмин и слышит в своем голосе хриплую непрошенную нежность. — Привет, луна, — также хрипло отвечает Чан, и его любовь переполняет Сынмина, угрожая вылиться через край, но Сынмин делает над собой усилие и принимает ее целиком. Любовь укладывается в его груди, сворачивается огромным псом, и пушистый хвост ласково обвивает сердце. — Итак? — начинает разговор Сынмин, разливая по чашкам кофе. Кофеварка бурчит вторую порцию. Его маленькая кухня едва ли предназначена, чтобы на ней находились сразу двое, и когда Сынмин садится, их колени соприкасаются. — Давай начнем с того, как ты оказался под моей дверью? Чан отводит взгляд. — Тебе было плохо. Я должен защищать. — С чего бы это? — в чужих эмоциях полный сумбур: чешется горло, тепло у затылка. Сынмин раскладывает Чана по линиям, как пасьянс, отделяя одно от другого. Чан тяжело вздыхает и ловит его взгляд. — Я — волк, ты — моя пара. Я должен тебя защищать, быть рядом, когда тебе плохо. Оберегать. Плохо паре — плохо волку. — В смятении его язык упрощается до букварного предела. Сынмин вздыхает, вылавливая в чужих эмоциях вину и стыд. — Чан, я не злюсь, просто пытаюсь разобраться. Ты чувствуешь, что я чувствую, или просто знаешь, что мне плохо — и все, без подробностей? — Чувствую, когда ты голоден, когда боишься, когда больно. Когда… — Чан смущенно чешет нос, — когда возбужден. Это не трансляция видения или ситуации, просто знание. Без подробностей. Еще могу определить, где ты находишься в пределах нескольких километров. Я не проверял, но в теории это работает так. — И как надолго? — спрашивает Сынмин, уясняя для себя, что теперь они почти склеены. Пара, надо же. — Волки моногамны, — вздыхает Чан. — Если тебе некомфортно, ты должен сказать, и я отстану. Я вряд ли смогу запечатлеться на ком-то другом, но отстану, и если мы будем далеко друг от друга, со временем связь ослабнет. — Ослабнет, — уточняет Сынмин, ощущая странную радость, о которой он подумает позже, — но не пропадет. — Прости. Сынмин задыхается от его переживаний. Снова наваливается болезненная тоска и одиночество. От холода дрожат губы. — Тебе не за что извиняться, — говорит он и гладит Чана по предплечью. — Я ничего не обещаю, но мы попробуем с этим жить, ладно? Ты симпатичен мне, и из того, что я успел уяснить, мне с тобой комфортно. Просто… не торопи, пожалуйста, мне нужно свыкнуться с этой мыслью. — Любовное свечение Чана, окрашенное легкой грустью, светло гладит его щеки. — Тебя не беспокоит, что я не смогу дать тебе щенков? Мысль о щенках заставляет Чана воспрянуть. Его радость щекочет Сынмина под горлом. Он мелко хихикает. Смех делает Чана еще счастливее. — Мы разберемся, если до этого дойдет, — широко улыбается он, и эта улыбка согревает сердце. Буквально секунду Сынмину слышится вместо «если» — «когда», и этот вариант нравится ему до странного сильно. Снова оказавшись в кровати вместе — рука Чана перекинута через талию Сынмина, нос щекотно тычется в шею рядом с ухом — Сынмин думает о том, каково быть связанным с другим без согласия и выбора. Он понимает, что в отличие от него Чану вообще выбор не предоставился: вот парень — ебитес, но Чану наряду с этим запечатлением дается влюбленность и обожание, а что дается Сынмину? Вместе с тем ему пугающе нравится, что есть кто-то рядом, кто наполнен безусловной любовью к нему, бездумной, есть кто-то, кто привязан к нему несмотря ни на что. И Сынмина это пугает, потому что если Чан его оставит — это предел, последний рубеж. Сынмин думал, что Минхо его безусловная любовь и вечность, но вот как сложилось. Уходит одно, другое, третье. Уходят люди и существа. И может, если не сложится, Чан тоже сможет от него освободиться. Сынмин крутит эту мысль в голове и чувствует грусть. Чан сквозь сон целует его за ухом, и грусть окрашивает нежность в небесно-голубой. Что будет, если Чан узнает? — думает Сынмин. Оставит ли он его? Утром Сынмин просыпается первым и уходит готовить завтрак. Всыпая муку в яичную массу, он думает, готов ли он дать Чану дубликат ключей от квартиры и сказать пароль на двери. Одно, другое или вместе — на случай, если Сынмин сменит пароль и забудет об этом сказать. Его кошмары в свете последних событий явно разбавятся воющим Чаном, царапающим дверь с внешней стороны, страдающим, удушливо пахнущим лилиями и кровью. Искривленные в судороге пальцы, большие розовые глаза, следы от слез на опухшем лице. Если бы он обратил внимание на вой, когда проснулся, может, не было бы так критично, но Сынмин не обратил, и это вряд ли исправить. Он переворачивает панкейк на сковородке и думает о том, какая сама по себе болезненная концепция пары, если вы не оба волки, запечатлевшиеся друг на друге. Один партнер моногамен и привязан к другому, а другой свободен делать, что душа пожелает, любимый одним, любить многих. Сынмин бы не смог. Возвращаться в чужом аромате и чувствовать вонь ревности и боли, досады на собственные чувства, страх провести так всю свою жизнь. Сынмин бы, наверное, удавился или никогда больше не вернулся домой. Да и какой это дом, если ты возвращаешься к нелюбимому. Он перекладывает порцию на тарелки и разбивает на сковородку яйца. Не глядя протягивает руку к кофеварке, но ее перехватывают, и обернувшись, Сынмин успевает увидеть, как Чан подносит его руку к своим губам и целует. От прикосновения губ к костяшкам бросает в приятную дрожь. Он улыбается. — Это ты называешь неторопливостью? — Чан смотрит ласково и улыбается тоже. — Я терпелив, луна, но вчера ты сам дал мне разрешение за тобой ухаживать как за своей парой. Тебе комфортно? Мне приостановиться? — Сынмин замирает в облаке любви и восхищения. Сладкая розовая вата набивается в рот, и он сглатывает пахнущий клубникой сахар. — Мне комфортно. — И получает объятия и поцелуй в затылок.