Адуляр

— Это — адуляр, лунный камень. Не знаю, какие у волков ритуалы ухаживаний, но надеюсь, ты можешь принять этот кулон. Носи его так, чтобы камень прикасался к коже, и он защитит. — Сынмин немного мнется, не понимая, как он решился на подобное. — От чего защитит? — Сынмин слышит голос Чана как будто сквозь мутную воду. Чан пахнет легкой тревогой, но она почти теряется на общем фоне. Счастье, благодарность, радость-радость-радость. Сынмин чувствует под пальцами ласку шерсти, и ему кажется, что рядом машет хвостом из стороны в сторону огромная собака. Ветер обвивает ноги. — Просто защитит. Обними, пожалуйста. Чан оставляет поцелуй на лбу, забирая кулон, и когда камень покидает ладонь Сынмина, ему кажется, что он вынырнул из грязного, забитого тиной пруда. Эмоции Чана становятся ярче, рядом с лицом Сынмина расцветает и лопается мыльный пузырь, трава щекочет щиколотки, и он улыбается. Сынмин никогда не сближался с кем-то настолько красочным — все, что чувствует Чан, концентрированно, ослепляюще, и чем больше времени они проводят вместе, тем ярче Сынмин проживает каждую его эмоцию, тем больше резонирует между ними воздух, вероятно, потому что укрепляется связь между волком и парой, между Сынмином и… И. В животе опускается белый холодный шар. Полый внутри. Гулкий. Сынмин боится потеряться в Чане. Перестать чувствовать самостоятельно, став чужим транслятором. — О чем ты думаешь, луна? — Чан целует его в макушку, и Сынмин сглатывает теплый клубничный сироп. Сироп капает на шар, и тот плавится под ним, как шоколад под горячим молоком, собираясь в лужи у подвздошной кости. — Я думаю о том, как пугает меня скорость жизни. Полтора месяца назад я ничего о тебе не знал, а сегодня спрашиваю о ритуалах ухаживаний. Чан едва слышно рычит и прижимает к себе крепче. Ведет носом по шее за ухом, и это заставляет ноги Сынмина подкоситься. Он так слаб, когда прикасаются люди, которые ему дороги. Расслабленный в тепле и неге чужой любви, он вдруг позволяет себе сползти в воспоминания о субботних вечерах с Минхо, когда они были неловкими подростками, похожими на нелепых перекотят-недокотов с длинным конечностями, больными от резкого роста костей. Он перелистывает в памяти головокружения и то, как не хватало воздуха, потому что грудная клетка не успевала адаптироваться, расшириться под взрослые объемы легких и внутренних органов. Тогда Сынмин думал, что это смертельно, и молчал, чтобы никто о нем не тревожился. А Минхо соврал, что трясется от страха облажаться перед парнем, в которого влюблен, потому что никогда не целовался. Сынмин чувствует, как жарко становится щекам. Минхо тогда сказал: я тоже боюсь, Минни, может…? И замолчал, оставив Сынмина дышать горьким мятным шоколадом, овеянным дружеской сухой грушевой крошкой. Сынмин ощущал тяжелое давление в животе. Страх. Любопытство. Флер возбуждения, взметнувшегося, как органза, и накрывшего их, когда губы соприкоснулись. Сынмин реконструирует в себе этот неловкий первый поцелуй и поворачивается к Чану. Кажется, что его глаза светятся. Зрачки широкие и как будто дрожат. — Чан… — шепчет Сынмин и тянется к нему. Чан пахнет полевыми травами и малиной, смородиновым листом, терпким черным чаем. Это похоже на старый дом с деревянной скрипучей пристройкой. Солнечные одиннадцатичасовые поцелуи, нагревающие кожу до веснушек и красноты, но не сжигающие. — Чан! — просит Сынмин, чувствуя, как в груди поднимается красное и горячее. И тогда это происходит. Время закручивается в спираль одинаковых дней. Сердце сжимается в предчувствии чего-то плохого, и Сынмин живет ожиданием этого плохого, ожиданием, перемежающимся жадными поцелуями на улице по дороге между корпусами, на крыше, на выходных за просмотром фильмов. Вместе они собираются за домашними заданиями, но в итоге валяются на кровати Сынмина и целуются, рука Чана на талии, на бедре, шее, щиколотке, все время жарко, мало, Сынмин заставляет себя отпускать на пары, в спортзал, к друзьям, домой. Каждый раз принуждает себя оторвать руку от Чана, не касаться, не захлебываться, ему мало. Ему недостаточно. Нужно больше, больше, больше. Он огрызается на Минхо, обижающегося, что Сынмин уделяет ему недостаточно внимания, злится на мать, когда она замечает, что он давно не приезжал, ему кажется, что он сейчас перегорит, оставив от себя кострище, и ему страшно, что он теряет то нежное и ласковое, что между ними с Чаном было, но потом Чан приходит, и Сынмин пришпиливает его к стене своими поцелуями прямо с порога, едва закрывается дверь. Чан носит адуляр на длинной золотой цепочке, и Сынмин чувствует, когда камень прикасается к его коже, а когда оказывается на складке смятой ткани. Особенно ярко ощущается эта пульсация, когда они валяются на кровати, сбросив распечатки на пол, и цепочка задирается так, что камень соскальзывает в яремную ямку, а потом на покрывало, и когда Чан приподнимается, чтобы поцеловать сидящего на нем Сынмина, камень отрывается от кожи, погружая Сынмина в бурлящий пурпурный кисель чужого желания, он чувствует, как дрожит от возбуждения, и трется о Чана через джинсы. Чан тяжело дышит и высоко стонет: — Луна, луна, господи, Сынмин, господи. Луна, подожди! Чан откидывается на покрывало, камень снова касается его кожи, и Сынмина дергает от ужаса, когда чужие эмоции перекрывает заслонка защиты, жидкость в которой он захлебывался, сжимается до бури в стакане. Он отпрыгивает к стене. — Прости, Чан, — шепчет он и прижимает руки ко рту. Глаза солено щиплет, — прости меня, прости меня! — Луна, все хорошо, тише, ну что ты… Ласковые пальцы гладят его запястье. Сынмин задыхается. Чан сжимает его в объятиях и гладит по спине. Минувшая истерика еще трясет пальцы, но Сынмин дышит ровно и глубоко. Под его левой ладонью бьется мощное сердце, перекачивающее красную кровь волков с их дурацкими правилами. На четыре удара приходится один вдох-выдох. — Мы не можем, пока я не познакомлю тебя с семьей и не введу в род. Волки так не делают. Один раз на всю жизнь, понимаешь? — в голосе Чана почти виноватое отчаяние. Сынмин пальцами рисует что-то на его груди. — Понимаю, — шепчет он и, слышит, с какой мерзотной покорностью звучит его голос. Сил на мысли не осталось, ни на что не осталось, и все, чего он хочет — поскорее заснуть, чтобы когда проснулся, напряжение в груди распрямилось и рассеялось, искрошилось, ржаво расползлось на хлопья. Обрушило железобетонный мост его предвидения не на Чана или Сынмина, а где-то мимо. На краю сознания он отмечает, что не войдет в род, пока Чан не будет готов узнать, пока Сынмин не будет готов сказать, потому что чем шире заполненная пустота на входе, тем меньше сюрпризов в браке, тем меньше шанс, что партнер узнает и оставит после долгих лет жизни, обвинив в чем-то настолько нелепом, насколько нелепой может оказаться случайная правда. Как разделить свою жизнь на до и после? — думает Сынмин, проваливаясь в сон под голос Чана. Ему хочется, чтобы шум чужой любви был громче биения сердца, но адуляр запирает эмоции и чувства в теле Чана, и Сынмин улыбается при мысли, что Чан будет от него защищен. — Ты трусишь, — говорит Минхо, и его голос прямой, как шелковая зеленая лента. Сынмин вздыхает и кивает, пряча лоб в чужую шею. Он скручен в детский рогалик из песочного теста и боится рассыпаться. Минхо укачивает его, как полтора десятка лет назад, и его руки обхватывают его круглым щитом, запирая снаружи все проблемы. Он пахнет медом и молоком, вечерними разговорами и шорохом старых книг под одеялом. — Чего ты боишься, детка? Он любит тебя. У волков не может быть никого дороже их пары. — Он оставит меня, — шепчет Сынмин, чувствуя, как печет глаза, и шея Минхо становится мокрой и скользкой. Смешок и поцелуй в волосы особенно сладкие. — Он не. — Наверное, я готов познакомиться с твоей семьей, — говорит Сынмин и ломает руки, выкручивая запястье и пальцы. Чан в нескольких шагах, но даже так слышна его радость. Она ощущается прикосновением света к щекам. В этой радости Сынмин слышит высокую длинную ноту тоски. Она прерывается, а потом звучит снова. Громче. — Я счастлив, моя луна, — Чан церемониально прикладывается к его руке.