Спаси мою душу.

«В этих глазах отражалась вся моя жизнь

Сотни цветов, сотни слёз готов сложить к ним

Только тебе, не кому-то ещё

Кажется я далеко зашёл

И не хочу, чтоб меня кто-то спас

В изумрудном лесу этих бешеных глаз

Дальше глубже — тони, задыхайся, молчи

Одержимость и сны, всё смешалось

И я снова здесь, у тебя, заставляешь гореть

Я готов, дай мне лишь на тебя посмотреть»

Мы часто поднимаем взгляд в серый потолок, теряя и так тонкую связь с реальностью, обрывая её на пару минут, а может быть и часов глубоких размышлений. Зачастую в наушниках может играть монотонная песня, возможно связанная с хорошими или плохими воспоминаниями. А можно и наслаждаться тишиной как последний мазохист, ведь эта тишина окончательно посылает нас на съедение страшному зверю по имени «Собственные мысли». Сейчас же взгляд был направлен не на бледный потолок, а на практически такого же цвета небо. Протяжные хмурые тучи медленно ползли куда-то в одну сторону. Казалось, их невидимые руки обрамляют тяжёлые цепи, и их всех тянет к себе повелитель. А сзади подгоняет один из его приближённых - холодный ветер. Колоннаду Исаакиевского собора покидать вовсе не хотелось, несмотря на то, что Фёдор и его спутник простояли тут уже приличное количество времени. Достоевский отпрянул от ограждения, посмотрев вокруг. Чужие лица были разукрашены в улыбки, ведь они фотографировались с фоном замечательного вида на город. Честно говоря, их веселье как-то не сочеталось с грустными тучами на готовых фотографиях. - А давай сделаем фото? - тихо подкравшись и положив тёплую руку на плечо, предложил Коля. Конечно, сквозь плотное пальто Достоевский температуру кожи собеседника не чувствовал, но почему-то был уверен, что чужая рука на плече не такая ледяная, как его собственные. - Зачем? - бросил в ответ Фёдор. Он таил надежду, что Гоголь сейчас не заикнется про какие-то там хорошие воспоминания. Хорошие воспоминания можно хранить только в своей голове вместе с ощущениями и эмоциями. По крайней мере, Фёдор придерживался такого мнения. - Если не сейчас, то когда? - ответил вопросом на вопрос Коля и поднял свой телефон с фронтальной камерой над ограждением, кажется, забывая, что тот вполне может выскользнуть из рук и упасть в пропасть. Быстрый щелчок. И в галерее теперь имелся новый набор пикселей, составляющих из себя по-детски весёлого Гоголя и стоящего рядом хмурого Достоевского, лицо которого на самом деле было отнюдь не злым, а совершенно спокойным. Просто такое впечатление создавалось из-за тёмных кругов под глазами и таких же тёмных глаз. Смотря на эту фотографию, Фёдору показалось, что он совершенно не может подойти Гоголю ни как друг, ни как даже собеседник. Блестящие светлые глаза буквально молили о разделении своей радости, но на лице Фёдора не было и намёка на это. Что ж, внешность обманчива. И оба они поняли это ещё давно. Они шли без особой траектории, переходя из одного двора в другой. Дома были то бежевого, то серого оттенка, а по их стены были покрыты трещинами, будто в один момент несчастный дом просто развалится, оставив там одни обломки. Воцарилась тишина, которая зачастую бывает неловкой, особенно если возникает между двумя людьми. Кажется, что не о чем говорить, и вообще, зачем общаться с человеком, с которым нет тем для обсуждения. Но, к счастью, ни Достоевский, ни Гоголь об этом не думали. Каждый был занят своими мыслями на какую-то неопределённую тему, но все-таки иногда они кратко кивали друг другу и обменивались взглядам, замечая что-то интересное. - Эй, смотри, надпись какая, - привлёк внимание Фёдора Коля, показывая рукой на чужое граффити. - «Россия огромная, и меня тут не найти», - тихо прочитал вслух Федя. А следом была написана тем же почерком «Мир! Труд! Блять!» - Символично, - высказал своё впечатление темноволосый, переводя взгляд на Колю, что смеялся над этими фразами. Спокойная прогулка перешла в поиск ужина, ибо они совершенно забыли о еде на весь день, лишь позавтракав в какой-то дешёвой столовой сырниками. Те, к слову, оказались тёплыми и вкусными, несмотря на свою цену. Почуяв приятный запах, Федя увидел заведение, откуда тот исходит. Это было кафе «Пышечная», и, даже не заходя туда, он понимал, что людей там прилично много, ведь оно находится почти в самом центре. Ему вспомнилось, как в детстве они с семьёй гуляли где-то в районе ВДНХ, и наткнулись там тоже на небольшое кафе, где продавались пончики. Голодный ребёнок запихивал в рот не по размеру большой пончик, покрытый сахарной пудрой. Та в свою очередь сыпалась на его одежду, напоминая просто белую муку. Федя взял Гоголя за запястье и решительно втянул его в «Пышечную». - Давай тут поедим, - это было скорее утверждение, а не вопрос. Гоголь улыбнулся и положительно кивнул. Федя заказал себе пару пышек. Да, в Петербурге они, оказывается, называются именно пышками, а не пончиками, к чему он так привык. А Гоголь обычный пирожок с яблоком. Прекрасный ужин. Сахарная пудра приятно таяла на языке, заставляя вспоминать и прокручивать ту прогулку с детства. Федя редко, очень редко гулял с семьей. Отец всегда на работе, а мать слишком холодно относилась к нему для простых прогулок. Коля, доев свой пирожок, взглянул на друга, который, кажется, завис в одном положении и не двигался секунд двадцать уже. Глаза его были хлеба покрасневшие, а взгляд направлен куда-то в никуда. - Ты чего? - спросил Коля, приподняв бровь. - Я в детстве эти пончики тоже любил, - еле слышно ответил Федя такой интонацией, будто не хотел говорить на эту тему. - А сейчас как тебе? Вкусные, да? - заметив грусть на лице друга, Коля такое ощущение что инстинктивно попытался развеселить его. Однако, это далеко не всегда получалось. Особенно в их случае. - Да, нормальные, - оборвал тот.

***

В их укромном номере маленькой гостиницы покоились две давно нетронутые кровати, маленькая тумбочка и стол. На стенах не было картин, да и в целом декора не было. Да и к чему это? Потолок казался огромным серым полотном. На улице было так темно, что в комнату не пытался пробиться свет фонарных столбов. Тишина. Эта тишина порой могла довести до безумия, отражаясь в ушах неприятным звоном. Но сейчас это было именно то, что нужно для Фёдора. Выдохнув и закрыв глаза, он начал проваливаться в сон. - Спишь? - шёпотом послышалось с чужой кровати. - Мог бы. Комната наполнилась шорохом, и тишина будто ускользала из-под ног. - Федь, - шуршание одеялом, к счастью, прекратилось, - а наша история навсегда? Когда уставшему разуму нужен сон, сложно сосредоточиться на выяснениях отношений. Фёдор потер глаза рукой, пытаясь согнать этим движением сонливость. Этот разговор состоялся бы. Рано или поздно. Сейчас или через пару дней. Но всё равно разговаривать не хотелось. - Что ты имеешь в виду под "нашей историей"? Нет, разумеется, Фёдор всё понимал. Понимал, что к нему, как к утопающему в реке камню, привязался добровольный самоубийца, который нашёл что-то общее с этим камнем. И привязался не просто ниточкой, а мёртвым узлом. Теперь не отвяжется. В ответ ничего не сказали. Лишь молчание и приглушённое дыхание. - Ты слишком наивен, Коля, - посчитал нужным ответить на первый поставленный ему вопрос Федя, - твоя привязанность убьёт тебя. Рано или поздно. Забавно. Они не знают друг о друге ровно ничего. Ни детства, ни других друзей, если бы те были. Два существа, брошенные вариться по случайности в один котёл. Фёдор с трудом давал себе отчёт в своём отношении к другу. Что уж, даже "другом" назвать Гоголя было тяжело. По мнению общества, с другом можно повеселиться, поплакать и поиграть. Но нигде не сказано, что, смотря в глаза друга, собственные наливаются опустошающей болью. Из горла так и хочется вырваться этот последний вздох, за ним крик. Крик о помощи. А по щекам потечёт горячие капли, оставляющие после себя дорожки шрамов. Фёдор аккуратно привстал с кровати и подошёл к чужой. В темноте мало что было видно, но контур сидящего на второй кровати человека было сложно не разглядеть. Федя осторожно сел рядом и попытался обратить на себя взгляд умолкающего собеседника, но тот смотрел куда-то в стену перед собой. Коля вздрогнул, когда чужая рука опустилась ему на плечо и острые ногти в него вжались. Повернув голову, он зацепился взглядом за чужой. Пустой и отрешённый. - Иди к чёрту, - тихо прошептал он, и опустился головой тому на колени. Ощущение наблюдения ситуации с третьего лица не покидало Фёдора. На момент всё казалось нереальным, но стоило запустить пальцы в чужие волосы - всё возвращалось на свои места. И вновь - тишина. Гоголь попытался прислушаться к самому себе, что получалось достаточно плохо. Стало херово. Он не привык к чужому вниманию, близкому общению, тактильности, всему, к чему он шёл с Фёдором. Отвращение от самого себя накатило комом в горле, придавая рукам лёгкую дрожь. Дыхание учащалось вместе с желанием уйти как можно дальше прямо сейчас. Избавиться от всего окружающего и помереть где-нибудь в тихом лесу. Нет, он так не может. А сможет ли по-другому? Рука медленно потянулась вверх, нащупывая и немного сжимая чужую шею. А потом резко сжала изо всех сил. Что происходит? Самому бы понять. Так будет лучше. Наверно. - Что.. ты делаешь? - холодная рука легла поверх удушающей чужой. Гоголь резким движением отнял свою руку от Фёдора и вскочил со своей кровати. - Я... выйду, - в спешке бросил он и выбежал из номера прямо в пижаме. Куда - непонятно. Фёдор подошёл к окну, а потом забрался на подоконник. Тот скрипнул, наверно, не рассчитан был на такой вес. Не до этого было в такие моменты. Пару минут назад Достоевский сам был убеждён, что первый потянет за собой на дно. А сейчас его пытались.. задушить? Или что это было? Он приоткрыл окно и сразу почувствовал запах табака. Стало ясно, где Гоголь. *** Успокоиться всегда являлось сложной задачей. Вдох - выдох. Затяжка. Собственное биение сердца напрягало. Вдох - выдох. Ещё пару секунд, и оно вырвется из груди. Вдох - выдох. Дверь на балкон открылась, справа встала темная фигура. Только не это... Хотелось побыть одному. - Сам-то хоть понял, что сделал? - хрипло спросил его Достоевский. - Пытался спасти себя от надвигающихся проблем, - дрожащим голосом ответил Коля, поспешив всунуть в рот сигарету. Они, к слову, были вытащены из пальто Фёдора, как и зажигалка. - Что, дошёл смысл моих слов? - Не твоих. Это моё видение последствий, - твердо, - и только. - Прекрасное видение. Мы скоро убьём друг друга. Они стояли на деревянном балконе, опираясь на перилы. Безветренная ночь намекала, что в такое время надо спать. А сон как рукой сняло. - Скоро - это когда? - задумался Гоголь. - Может завтра, - отвечали ему с такой интонацией, будто они обсуждают домашнее задание на завтра. Спокойно и безмятежно, - может быть через месяц. Всему своё время. Всему своё время. Когда-то они оба окажутся на дне океана под названием «Жизнь». А когда-то будут и вовсе зарыты в сырой земле. Всему своё время. А сейчас можно было просто стоять, нелепо курить чужие сигареты и ни о чем больше не думать.

В этих глазах разбивались сердца молодых

Ну расскажи, кто в тебя поместил малахит

Ты всё молчишь, нам встречаться нельзя, нельзя

Всё решено, за тебя всё сказали глаза

Дальше глубже — тони, задыхайся, молчи

Одержимость и сны, всё смешалось

И я снова здесь, у тебя, заставляешь гореть

Я готов, дай мне лишь на тебя посмотреть

Я готов, дай мне лишь на тебя

Я готов, дай мне лишь на тебя посмотреть

Дальше глубже — тони, задыхайся, молчи

Одержимость и сны, всё смешалось и я

В этих глазах отражалась вся моя жизнь

Алёна Швец - \\глаза\\