blâmer l'océan…

Брон Террайон, Лионская метрополия. 2003 год.

-Эй, кого я вижу! Коко! — заорали подростки идущему мимо юноше, — будет минутка, выходи попинать с нами мяч! Высокий, худощавый, ещё по-детски нескладный парень приветственно поднял руку, по-кошачьи мягко ступая, прошёл в свой подъезд. Спустя небольшое время вышел, освободившись от хорошей одежды и сумки, которую нёс до этого. -На выходные? — самый горластый Эммануэль протянул ему руку первым. Карим кивнул, протянул руку в ответ и другим ребятам. Разглядел, несмотря на сумерки, сидящих вдоль площадки, кивнул вопрошающе. -Это мои кузины, приехали на пару дней из Марселя, — Эльяс поторопился объяснить присутствие в их гетто незнакомых лиц, — Ясмина и Джамелия. Так что если что, они со мной. -Понял, — буркнул Бензема, почесал бритый затылок, — ну че, три на три? Халил в воротах, ты слева… Уже глубоко за полночь Карим лежал на диване в крохотной квартирке родителей, к которым приезжал на выходные из футбольной академии ‘Олямпик Льонэ’, в которой жил и учился уже без малого семь лет. В этот день он долго не мог уснуть, ворочился с боку на бок, вспоминал темные, оттенка спелой вишни глаза, запах свежевымытых волос и привкус лакричных леденцов в дыхании, дерзко обращённое к нему ‘ню дюмонд рьян! ’ и мяч, прилетевший ему в макушку под девичий, звонкий смех. … Малика сделала глубокий вдох и рванула, что есть сил, дверь в зону ожидания аэропорта Шарль дэ Голь, где делала пересадку после трансатлантического перелёта из Лос-Анджелеса в Париж. Усталость неимоверно давила, хотелось просто поскорее добраться до Марселя, упасть в объятия Маман, выспаться, а потом поесть ее фирменный суп- а-люньон. С двухнедельной практикой в пыльной конторке в Даунтауне, наконец, было покончено и у неё выдалось пару недель, чтобы побыть дома. Не успела она войти в зал, как стоящие у входа люди замолчали, и тут же загалдели будто разворошенный улей. И топай теперь на виду у всех, когда каждый лупится на тебя словно ты ожившая статуя или местное привидение. Из Штатов она улетала примерно так же, хотя из европейских звёзд футбола там знали разве, что Бекхэма и Криштиану Роналду. Мали надвинула капюшон, нехотя надела очки, натянула маску на нижнюю часть лица. Когда-нибудь они забудут, пожужжат и успокоятся. Она шла у всех на виду, с досадой ловя себя на мысли, что это все же дико приятно. Ощущение какого-то небывалого триумфа не отпускало ее. Во Франции Карим Бензема был почти что национальным героем, которому прочили славу его предшественника Зинедина Зидана, а тот был для фанатов спорта почти что святым. Малика постаралась выбрать как можно менее заметный уголок в зале, устроилась поудобнее на жестких сидениях, чтобы хоть чуточку вздремнуть, как рядом с ней жестко приземлилась ее темноглазая копия, с той лишь разницей, что эти глаза жили на свете на десять лет больше. -Э, кальме туа! — она машинально отпрянула. -Ну-ну, это я, что ты как дикая, — зашептала сидящая рядом и внимательно посмотрела на Мали. -Ясмина? — она едва узнала сестру. -Конечно! Не могла же я так сильно измениться! -Что ты здесь… -Шшш, не шуми, нас могут услышать, — Ясми наклонилась поближе к младшенькой, — ты и так тут наделала шуму. Малика рассматривала лицо сестры, которое давно не видела. Точнее видела каждый день, но только в зеркале. -Считаю своим долгом кое-что тебе сказать, — вкрадчиво заговорила она, снова наклоняясь к Малике, — и скажу тебе честно, я против всякого фанатизма. Спорт, наверное, штука хорошая, когда для здоровья, но это… слушай, как ты вообще, вот на тебя бы я никогда не подумала, ты вроде вообще мальчишек недолюбливала в детстве… Не хочу я, чтобы с тобой случилась беда или твоё имя полоскали на всю Францию, бросай это дело, ничего нормального, я думаю, тебя не ждёт… Среди потока несвязной сестринской речи Малика пыталась улавливать смысл, но он куда-то исчезал, как исчезала бодрость ее сознания. Ей казалось, что она упала в темную воду и сквозь толщу этой воды неразличимо слышит речь Ясмины на фоне гула аэропорта, падает все глубже и глубже, а голоса все тише и тише… В какой-то момент Мали явно почувствовала, что что-то происходит, не понимала, хорошее или плохое, и тут ее неожиданно вынесло из тьмы на поверхность и ослепило ярким светом. Она проснулась лежащей на сиденьях, заботливо укутанная своим же плащом. Верно, все был сон. Она просто вымоталась за эти дни и уснула, сама того не ожидая. Состояние предчувствия не покидало ее даже наяву. Она села, растерла затёкшие ноги, услышала объявление о начале посадки на свой рейс до Марселя. В эту минуту сидевший на терассе небольшого домика в пригороде Лиона Карим Бензема открыл пришедшее ему на телефон сообщение от ma joie: ‘Месье Бензема, прошу Вас понять меня правильно. Я думаю, Вы достаточно, развлеклись, отдохнули, подняли себе настроение в Вашей поездке. Я со своей стороны сделала для Вас все, что смогла. Так как я (увы!) не имею ни яхт, ни Бугатти, которые Вы так любите, я отдала Вам самое дорогое, что у меня было, а именно свою честь. Надеюсь, Вы удовлетворены, ведь мне больше нечего предложить Вам. Надеюсь на Вашу доброту и милость. Прошу Вас, перестаньте терзать мое бедное сердце и не пишите мне больше. Мне нужно как-то жить дальше среди этого шума, который благодаря Вам поднялся вокруг моей, ничем на примечательной персоны. Ни в чем не смею Вас винить, благодарю Вас за все. Ваша М.’ Карим хмурился, тяжело дышал, сжимая чашку с крепким, остывающим чаем, пока она не лопнула в его руках, и тёплая ароматная жидкость, смешиваясь с его кровью, не потекла по столу и по его рукам…