cherish

Холод кроет город мелкой дрожью — тихой поступью крадется ноябрь. Чонгук играет на новой гитаре. Учится, вернее, пока что. Глушит звуком зарождающееся чувство, ничего не слышит, ничего не видит. Он в темной спальне сидит в углу спиной к стене, рядом на батарее, уткнувшись мордочкой в собственные лапки, вытянулся во всю свою полосатую длину кот. Гитара не мешает ему спать. Чонгук чешет его за ушком и думает, что в этой жизни определенно не человеком надо было рождаться. Не нужно ломать трагедию, не нужно убиваться по мелочам, не нужно рыдать на ровном месте, устало твердит он себе. Как учила мать. Только это уже не мелочи и не ровное место. Чонгук надевает поскорее наушники — мозг топит знакомый звук ударных и тяжелый хрип Дэнни Уорснопа, чтобы музыка отчаянным удовольствием расползлась по венам и все остальное собой закрыла. Он бы взял весь мир и переломал на металкор. Просто голоса внутри перебить можно только чем-то твердым. Но даже сквозь пелену ритм-гитар доносится тоскливое чувство. Чонгуку одиноко. Пусть рядом друзья, пусть приходит Юнги, пусть мать иногда возвращается домой, но все равно. Никто из них в его душу не влезает. Чонгук не впустит. Только Тэхён, проклятый, ненавистный, отвратительно-глупый Тэхён, которого солнце боится освещать, чтобы не утихнуть случаем на его фоне. Чонгук срывает с головы наушники и затылком откидывается назад, бьется в стену. Он злится. О господи, как он злится. Те места, до которых Тэхён (случайно) дотронулся, горят от одних воспоминаний. Чонгук закатывает глаза, горько улыбается самому себе, внутри все всмятку — не в первый и не в последний раз, да… и Чонгук вымученно улыбается навстречу слепой пустоте. Его жизнь осталась прежней. У него тренировки дома три раза в неделю, протеиновые коктейли, гитара или пианино, или фильмы, или учеба. Он снова одинок, но он и не переставал таким быть. Тэхён не пишет и не звонит день, два, три, семь, десять. Неделю, вторую. А Чонгук упорно продолжает делать вид, что все нормально. Пусть Тэхён и снится почти каждую ночь. Но все хорошо, все хорошо… А потом — робкий стук в дверь. Чонгук бросает взгляд на Юнги, тот пожимает плечами — мол, понятия не имею. Матери еще рано возвращаться, а остальные люди обычно имеют привычку сперва спрашивать разрешения и только потом заявляться в чужой дом. Чонгук поднимается с места, идет к двери, смотрит в глазок, вздрагивает. — Тебе хуже станет, — тихо предупреждает Юнги, лишь только видит выражение его лица. — Не боишься пожалеть потом? Он сделает это снова. — Я знаю, — бормочет Чонгук. И открывает. Тэхён стоит на пороге, мнет в руках пакет, поднимает на него неуверенный взгляд — и это хуже, чем удар, хуже, чем ссора. Чонгук не двигается. Он наверняка сейчас со стороны такой же спокойный и равнодушный, как обычно. Привычно натягивает свое классическое лицо, свое классическое «все нормально». Ведь ничто же не может выбить его из колеи. Даже какой-то там Тэхён… А у того распухшие глаза, пальцы дрожат, и вообще он на грани. — Привет, — бормочет он негромко. Чонгук теряет остатки твердости. — Привет. — Можно… поговорить? Чонгук молчит долго, очень долго. Внутри у него — пустота оглушающая. Говорить? О чем? Они — разные люди, им не по пути, у Тэхёна есть парень, а Чонгук не хочет играть в эти долбанные игры. Зачем им все это, если и так очевидно, что ничего не выйдет. Юнги прав, тысячу раз прав. В какой-то момент жизни страдания надоедают, и ты без колебаний отсекаешь от себя все, что причиняет боль, включая даже близких людей. У Чонгука этот момент давно наступил — взросление. — Я зайду? Зачем-то он кивает, делает шаг назад, чтобы впустить его в дом, запоздало осознает, что у него Юнги в гостях, и вообще, все это некрасиво, некрасиво и нехорошо… и оказывается прав, потому что Тэхён замирает на месте, взгляд прикован к чужому человеку, и не просто кому-то, а молодому парню, а у Чонгука нет братьев, а этот человек лежит на диване в гостиной, словно он там живет… Тэхён растягивает губы в горькой усмешке, затем резко разворачивается и выбегает вон. Снова. — Стой! — Чонгук в этот раз быстрее и кидается за ним тут же. На лестничной площадке холодно, он босиком, но все равно бежит по лестнице вниз, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Между вторым и третьим этажом Тэхён наконец мешкает и Чонгук хватает его, сцепляет руки мертвой хваткой со спины и держит. Тэхён выдыхает, мечется из стороны в сторону. Но Чонгук сильнее. — Послушай, — он обнимает его еще крепче, не позволяя убежать снова. — Он просто мой друг. Тэхён хмыкает. — Мне все равно. — Зачем тогда убегаешь? — Я… я не знаю. Чонгук ослабляет хватку, разворачивает его лицом к себе. — Что-то случилось? Тэхён всхлипывает. Но не отстраняется. Влажные волосы спадают на лоб. Капли воды стекают по щекам вниз. Это дождь, это всего лишь дождь… Чонгук прижимает его к себе, зачем-то быстро целует в плечо, гладит по спине, чувствует, что нет, еще как им это нужно было. Все равно, с кем он. Все равно, хорошо это, или нет. Между ребрами голубыми лепестками распускается робкое, очень хрупкое чувство. Нежность… — Все хорошо, — успокаивает он. — Все в порядке. Теплеет. Тэхён в его руках так уютно и приятно устроился, что не спешит вылезать. Лестничная площадка — единственный их свидетель, больше никто не увидит. Чонгук поправляет его волосы, собирается сказать, что отведет его куда-нибудь, что они побудут вместе, пока Тэхёну это необходимо, хочет спросить разрешения поцеловать, потому что невыносимо хочется и просится, и вообще, что он никуда его больше не выпустит. Чонгук не знает ничего о его отношениях, но очевидно же, что они плохие, что они не работают. Не должно быть столько боли в них. Пора признать, что Чонгук попал безнадежно совсем. Никто здесь не виноват — не к кому прийти с криками и возмущением. Ни один не выбирал. Чонгук гладит чужие виски, заглядывает в полные страха глаза, не отваживается идти дальше — спугнет ведь. Он, как мотылек, летит на чужой свет. Тэхён дрожит, то-ли от холода, то-ли от эмоций, но не делает шаг назад, не отворачивается — лишь дышит тихонько, едва нарушает глубокую тишину. Все потайные мысли наконец-то вырываются наружу. Нет, нет. Не надо ничего вслух. Сейчас он уведет его к себе, заберет этот несчастный измусоленный пакет. И никаких больше дурацких слов. — Пойдем наверх, — просит он. — Я не отвечал так долго… — Я не в обиде. — Ты совсем не злишься? — Тэхён поднимает на него виноватый взгляд. — Я боялся, что ты начнешь на меня кричать… — С чего бы мне на тебя кричать? — Я… я н-не знаю… — Слушай, Тэ, то, что ты пришел — самое главное. Неважно, что было неделю назад. Я все понимаю. — Правда? — Ну конечно. Идем. Тэхён колеблется. Глаза снова смотрят куда-то в сторону, не на него. И опять эта странная тишина… — Не уходи, — просит Чонгук. — Останься у меня. Навсегда. Тэхён опускает взгляд. На лице снова мелькает какое-то непонятное выражение — словно тень пробежалась по душе, словно что-то нехорошее назревает внутри. Но разве может быть в этом слабом мальчике что-то нехорошее? Они возвращаются в квартиру. Юнги, похлопав друга по плечу, одними губами произносит «сам виноват» и уходит. Тэхён сворачивается в комочек на стуле, обнимает деревянную спинку, шмыгает носом и ждет, пока Чонгук вернется. Тот заваривает лапшу в стаканчиках, ибо в доме нечего есть и приходится питаться всякой гадостью, потом возвращается в гостиную и садится рядом. Молчание между ними уже не такое холодное. Вот только… Включает телевизор, чтобы забить фон какими-нибудь бессмысленными звуками, отодвигает от себя полупустую тарелку, передвигает стул. Рука скользит на чужие колени, ищет ладонь. Почему-то становится тоскливо, неприятно. Тэхён слишком молчалив. Отчуждение все равно такое сильное, что колет бьющееся сердце иголками, и ничего с этим сделать нельзя. Чонгук все понимает. Здесь, вместе с ним, ему будет чертовски больно. Почему же он не уходит? Почему, Чонгук? Между ними не изменилось ничего, и от этого все более и более утомительными казались их встречи. С Тэхёном будто что-то не то. Слишком внутри много чувствуется тьмы и желчи. Что-то перепало на его долю, что-то сломало — такие вещи ощущаешь инстинктом, а люди, здоровые и нормальные люди, с поломанными не общаются. Общий язык все равно не найти. В Тэхёне много этого. Душа закрашена черным углем почти полностью, остается только маленький-маленький светлый кусочек — но и этого хватило, чтобы упасть к его ногам. — Что ты больше всего в жизни ненавидишь? — любопытствует он однажды вечером, лежа у Чонгука на (!) коленях. — Неопределенность, — тихо отвечает Чонгук. И горько усмехается над самим собой. Самоирония — все, что осталось от его уставшего разума. Ибо Тэхён, черт побери, приходит к нему несколько раз в неделю, остается на ночь — занимает его кровать, и, когда Чонгук перед сном обнимает и шепчет совсем несвойственные ему теплые слова, отвечает, и даже улыбается чуть-чуть. Но какого-то черта он продолжает приходить с этими гребанными пятнами. Потому что у него есть парень, с которым он рвать не собирается. Или не хочет. Или боится. Или еще десять тысяч причин. — Не делай вид, что тебя это не волнует, — Юнги выдергивает из уха наушник и смотрит на него с каким-то явным недовольством. — Зачем тебе все это? Ты снова ввязался в очередное дерьмо, чувак. Найди уже себе нормальные отношения. — Меня это не волнует, — машинально, в десятый раз повторяет Чонгук. — Пусть делает, что хочет. Это его жизнь. — А ты будешь ждать, пока этот твой Тэхён не соизволит прийти к тебе. Будешь сидеть под дверью, как собачка, и ждать своего часа. — Нет. — Тебе самому себя не жалко? Он тебя не любит, Чонгук. Какого хера ты тратишь на это свое время? — Он полюбит… — И ты в это веришь? Дым идет в потолок. Чонгук стискивает зубы, откидывает на кровать диск от гантели и устало просит: — Давай сменим тему. Тэхён приходит в субботу, много молчит и смотрит в окно. А Чонгук… Чонгук уже не может оторвать от него зачарованный взгляд. Раньше мог. А сейчас слишком поздно. Он с головой, полностью, безнадежно ушел под воду… Все изменилось, наверное, именно тогда. Посреди ночи, проснувшись от короткого, беспокойного сна, Чонгук сел на краю дивана, прислушался. Из-за закрытой двери доносились странные звуки. Он неслышно поднялся, подошел поближе, затем осторожно нажал на ручку. Тэхён лежал на кровати, сжавшись в комочек и повернувшись лицом к стене. Руки закрывали лицо. Всхлипы тут же затихли, прекратились — но уже поздно, потому что Чонгук уже все услышал. И ему бы уйти и оставить его наедине со своей болью, ведь у каждого своя причина плакать по ночам. Это личное, не стоит туда лезть. Но… — Тэ? Судорожный вздох. Чонгук колеблется еще секунду, а потом закрывает дверь, подходит к кровати и ложится рядом. Обнимает сзади, лицом зарывается в футболку и прижимает к себе, дает понять, что не оставит одного, не выпустит больше. Тихо-тихо тикают часы. Пол третьего утра. Тэхёна бьет дрожь, он давит в себе слезы, душит внутри что-то свое, тяжелое и темное. Чонгук не может сделать ничего. Он отваживается только согреть, дать заботу, которой ему самому по жизни всегда не хватает. Прижимается губами чуть пониже шеи, там, где спина, и шепчет, что все будет хорошо. — Зачем ты так со мной? — бормочет Тэхён, все еще повернутый лицом к стене. — Почему ты заботишься обо мне? Я же тебе никто… — Потому что. Мне грустно, когда грустно тебе. Я хочу, чтобы ты чаще улыбался, понимаешь? — У меня никогда не было таких друзей, как ты… «Друзей». — Ага… Чонгук придвигается еще теснее, словно пытаясь впитать в себя предельно точные воспоминания, каждую деталь и мысль. Объятия со спины — лишнее. Друзей так не обнимают. Слишком много защиты, слишком тесно и близко это ощущается. Неправильно. И Тэхён ведь ни о чем не подозревает. Он засыпает у него в руках. Спустя какие-то десять минут уже мирно сопит, прижавшись щекой к чужой подушке и обняв коленями одеяло. Чонгук не выдерживает и прикасается губами к чужой шее, целует поочередно лоб, кончик носа, веки, оставляя кусочки тепла на измученной морозом коже. Шумит ветер. Ветки деревьев ходят ходуном, а им вдвоем тепло под одеялом, и никогда бы, если честно, оттуда не вылезать. Только ноша в душе стала лишь тяжелее, лишь отчетливее. А через несколько дней Тэхён позвонил и скомкано, запинаясь, сказал, что уезжает на неделю. Куда — не сообщил. С хёном, подумал Чонгук. Руки невольно сжались, стакан чуть не выскользнул вниз. Порыв холодного воздуха влетел в окно, растрепал занавески. В очередной раз, снова мороз, снова бездушие… Но сделал вид, что все нормально, что ничего не случилось. Чонгук вообще профессионал в том, чтобы притворяться. Оттачивал этот навык годами, как самое полезное, что можно использовать в общении с людьми. Чонгук вообще странный парень, раз почему-то смирился, что близкие всегда уходят по умолчанию и без лишних слов. У него все просто и сложно одновременно. По понедельникам — плечи, трицепсы и грудные мышцы, по средам — ноги, по пятницам — спина и бицепсы, и это расписание, пожалуй, единственная стабильность. А на улице все еще идут дожди, все еще мрачнеет затянутое тучами сеульское небо, и сны, полные тревожных мыслей, беспокоят слишком часто. Чонгук напивается в субботу вечером, не выдерживает и звонит ему. Тэхён не берет трубку. Ему не до него наверняка, у него полно своих дел. С чего Чонгук вообще решил, что может вмешиваться в чужие отношения, он не знает. Это ведь измена, самая банальная измена, о которой столько всего плохого пишут в интернете, которая столько хороших людей испортила уже. Тэхёну далеко до рокового соблазнителя — но все равно мерзко, наверное. Чонгук бы рвал и метал, если бы ему изменял любимый человек, а тут он готов поддержать Тэхёна в любых действиях. Ну двойные стандарты же… Шли дни, недели, месяцы. Тэхён приходил, иногда со слезами на глазах, иногда без, но Чонгук всегда согревал его, кормил, выслушивал, обнимал так крепко, как никогда и никого раньше обнимать не хотел. Это было сильнее его воли. Это было так сильно и так ярко, что не замечалось все остальное. Мир ушел на второй план; все померкло, застыло. Где-то там, в ложбинке под аортой, распустилась любовь. Ноябрь тоскливо подобрал свои вещи и ушел. Наступила безрадостная зима; улицы, одну за другой, подмел минусовой температуры ветер, кучки ярких листьев пропали с дорог, каждый день люди ожидали выпадения снега — его не было. Чонгук учил английский, Тэхён приносил конспекты по биологии, и они перечитывали их вдвоем, устроившись один у другого на коленях, по очереди. Оба очень тактильные, оба стремятся как можно ближе быть к другому — точно маленькие котята вдвоем пытаются найти тепло. Чонгук, наверное, наглотался лепестков беладонны. Он тянется к нему, несмотря на все «нет», он так отчаянно хочет хоть в этот раз, хотя бы ненадолго получить взаимность, хочет, чтобы ему тоже подарили хоть долю того, что он отдает сам… И затуманен разум. Чонгук смотрит на него, но взгляд прикован к губам, и все тело просится вперед, прижаться к ним. Тэхён считывает это движение — но не делает ничего. Пока что еще легко не замечать очевидных вещей, вроде усталости после каждой из их встреч. Тэхён уезжает с утра на учебу — очень рано, около шести — а после этого Чонгук еще долго сидит в кресле и смотрит в никуда, ибо сил нет, из него все до последней капли утекло в воздух. Тэхён не отвечает на сообщения — снова.