cherish

А зачем, зачем все это было — непонятно… Тэхёна нет уже не первую неделю, на его месте пусто, в сердце тоже сквозняк и холод. Чонгук поправляет ворот светло-серой рубашки, быстро допивает остатки воды, сжимает бутылку, и, сделав глубокий вдох, выходит на сцену. Зал наполовину заполнен разными лицами, заинтересованными, напуганными, любопытствующими. Все оттенки кожи, все национальности. Чонгук больше не волнуется, выступая, в последнее время он вообще почти не переживает, равнодушен практически ко всему, спокоен, безразличен. Зима доконала своим холодом, махровый берег под ступнями в тысячи иголок обратился и больше не хочется стараться. Чонгук представляется, представляет школу — это его обязанность как члена студсовета, но он не слишком жалуется. В конце концов, английский у него действительно на высоте. То немногое, что у него получалось. Видимо, недостаточно, чтобы быть с кем-то. Недостаточно для Тэхёна. Чонгук вспоминает его и снова злится. Все-таки грубо тот поступает. Безжалостно. Чонгук поймет, если с ним не хотят общаться — не первый и не последний раз, но игнор он не терпит. Ненавидит, когда люди ведут себя так, словно ничего не было. Но что, что он сделал не так? Он держал дистанцию — насколько это возможно. Он был рядом с ним все это время. Им было хорошо вместе. У Тэхёна светились глаза… он весь светился, такой сказочный, хрупкий… Сердце сжалось. Нет. Не по пути. Не ему суждено. — During this semester you’ll get an opportunity to participate in talent show taking place on may, sixteenth, — произносит он, и ни интонация, ни взгляд не выдает его мыслей. Ни на секунду не изменит совершенному произношению. Никогда не ошибется с формой глагола. — Should you be interested, you may contact any teacher in your FCE or CAE classes, or, for those not attending any of these courses, you can talk to our native English speakers in three hundred eight. I am obliged to inform you that any problem shall be discussed immediately without any delay. For more information please visit school website, which is now available in your mother tongue. After this lesson you will be asked to answer a short questionnaire. Your personal information will not be revealed without your permission... И все-таки его жизнь особо не изменилась. Просто, в один момент, пропал еще один человек. Чонгук не хочет, но считает дни — глупое и бессмысленное занятие. Юнги устало смотрит на него, качает головой и выдает: — В пятницу в семь. — Бухать? — Чонгук морщится, не испытывая особенного восторга от затеи. — Да. Тебе надо отвлечься. — Терпеть не могу ночные клубы. — Выдержишь один раз. Все, хватит ломаться, мы все порешали, у нас уже столик забронирован. Давай, не возникай. — Я планировал готовиться к экзамену… Это ложь, и Юнги, внимательно смотрящий ему в глаза, прекрасно читает ее. Вряд ли Чонгук готовился бы на самом деле, он и так учится днями и часами, и вообще кроме своего уголка в мире ничего не видит. Но такой уж он человек, хочет сделать все, как можно лучше… Вся затея до глупого бессмысленна, на самом деле, ведь никогда и никого виски еще не спасал, но Чонгук все же надеется, что именно в этот раз он поможет. Юнги собирает еще троих друзей и он в кои-то веки все же чувствует себя живым, способным существовать в этой реальности. И расслабляется немного, понимая, что не конец света. Пусть Тэхёна в его жизни больше нет, однажды и это пройдет. Теплые чувства, не дождавшись ответа, рано или поздно увядают. Наверное. Чонгук чувствует, что стал слишком сентиментальным, закатывает глаза, вздыхает, и спускается по темной лестнице вслед за остальными. Первое, что ощущается на пальцах — электро. Клуб живет своей жизнью. Пульс его музыки бьет со всей дури, и забываешь обо всем. Вместо приветствия ребята сразу заходят с крупного, Чонгук выбирает случайный пункт в меню и с равнодушием смотрит, как ему приносят трехцветный шот. Наверху плавает ярко-голубой абсент, официантка подносит к нему зажигалку и танцующие язычки пламени прыгают на жидкость. — Только пейте после того, как огонь потухнет, — предупреждает она угрожающе. Мда-а... Внизу — кремовый слой, Бейлиз, и кофейный, Калуа, а Чонгук смотрит на все происходящее и думает, как все это странно. Задувает огонь, одним махом опрокидывает в себя всю рюмку, морщится — и заказывает еще. Действительно. Он стал слишком нежным, слишком сентиментальным. Это никогда до добра не доводит. Поэтому он глушит злость на неразделенную привязанность чем-то мерзким, улыбается наконец-то, покачивается в такт музыке. Хосок рядом с ним громко рассказывает, как правильно пить абсент — нужно обязательно разбавлять, семьдесят градусов же. Юнги морщится и напоминает, что в прошлый раз Хосок разбавлял его сакэ и ничем хорошим это не закончилось. Все смеются. Чонгук тоже — может же себе позволить повеселиться, в конце концов. Хосок отвлекается на симпатичную девушку за соседним столиком, кто-то бредет в туалет, остальные, точно сборище тетушек, перемывают кости всяким знакомым. Синеволосый парень из параллельного класса сравнивает состав Хэмингуэя и Дайкири, громко жалуется, что все больно дорого. От выпитого приятно теплеет в груди, голова начинает кружиться, а говорить становится чуть-чуть сложнее, чем обычно. На Чонгука снова действует быстрее, чем следовало бы — извечная его проблема, низкий порог. Он давно уже не напивался слишком сильно, желания не было, но в этот раз словно все тормоза снесло. Или не снесло, он их сознательно отключил, да… — Во-о-от такая жопа, — парень из футбольной команды разводит руки в стороны, красноречиво показывая, чем может похвастаться его девчонка. Все заулюлюкали. Парень выждал минуту, а затем мечтательно произнес: — Видели где-нибудь лучше, м? Чонгук совершенно уверен, что у Тэхёна лучше, мягче и округлее, но вслух он этого, конечно, не говорит, лишь допивает свою стопку до дна и вытирает смоченные алкоголем губы об рукав. Интересно, какая у него задница на ощупь, мелькает в тяжелой тупеющей голове яркая мысль. Наверняка ведь такая же шикарная, как и весь Тэхён. И идеально лежала бы в его, Чонгука, руках. В паху скрутился комок нервов, давая понять, что такие мысли надо искоренить немедленно, иначе конец. Но Чонгук под градусом, а потому возбуждается очень легко. Разговоры за столом тоже не помогают, ибо все стали спорить, кто подкатит к официантке и пригласит за их столик. Чонгук с нескрываемым равнодушием выслушивает все это, выпивает за присест еще одну рюмку и выдыхает. Юнги смотрит на него как-то странно, а затем спрашивает: — Триста двадцать четыре минус сто сорок восемь? — Сто семьдесят шесть. — Так, ему еще. Под шумок Хосок успевает увести понравившуюся девушку на танцпол, ребята многозначительно переглядываются, Юнги начинает говорить в полтора раза больше, чем обычно, а Чонгук расслабляет плечи. Ему действительно хорошо сейчас. Лучше, чем за весь последний месяц. В конце концов, невзирая на все остальное, у него всегда будут потрясающие друзья. Голова уже сама качается в такт, стакан нечаянно опрокинут на стол, а любая фраза кажется дико смешной. Чонгук берет меню, собираясь наконец оторваться по полной, но — телефон вибрирует в кармане. Он достает его, смотрит на номер, замирает. Улыбка исчезает с губ и смеяться больше не хочется. Он смотрит на время, долго пытается перевести циферки в осмысленную информацию для мозга. Почти полночь. Какого черта? Машинально, не подумав, он берет трубку. Голос внезапно становится спокойным, равнодушным. — Тэхён? В трубке слышится еле различимый вдох. Тэхён позвонил ему. Сам. По собственному желанию. Он хочет его слышать… — Привет… мне нужна твоя помощь… — Помощь? — Чонгук хмурится. Смысл слов доходит до него с сильным опозданием. Где-то за ним кричат люди, орет музыка, работает диджей — но сейчас весь мир для него сосредоточился на телефоне. — П-прости… — Все нормально, — на автомате заверяет он. И встает с места, чтобы найти тихое местечко. — В чем дело? — Мне негде ночевать… Чонгук сглатывает. Его мотает из стороны в сторону. Как может быть негде ночевать, если Тэхён живет не один? А потом до него доходит. — Подожди. А твой парень..? — Поругались… Они поругались. Поругались, и теперь Тэхён живет не с ним. И он звонит Чонгуку. Это значит… а если… — Где ты сейчас? — Я? Рядом с твоим домом… я подумал, что… — Жди меня. Я скоро. Все, все решилось, встало на свои места. Чонгук позаботится о нем. Он сделает все, чтобы Тэхён не пожалел об этом, чтобы он остался и сегодня, и завтра, и послезавтра… Тэхён будет его, будет с ним. Он уже почти с ним, только держится за свои старые отношения, но ничего, Чонгук поможет ему забыть о них, отпустить… Сделает его счастливым. К своему дому он приносится так быстро, что не помнит, как он там оказался. Тэхён с рюкзаком на плечах сидит у подъезда, а, увидев его, вскакивает и бежит навстречу. И падает, падает ему в руки, а Чонгук смеется от восторга, кружит его в воздухе, потому что что уж тут — он очень пьян, и он очень влюблен. — Спасибо, — бормочет Тэхён. — Прости, я вырвал тебя с вечеринки, я не хотел портить вам отдых… — Ты для меня важнее отдыха, — искренне отвечает Чонгук. И они снова остаются в доме вдвоем, и это уже так привычно, как будто они тут живут. Тэхён выпивает кружку чая, кутается в плед и обнимает его за шею, а Чонгук боится дышать — не справится же. Они устраиваются на диване и включают какую-то дораму, Чонгук гладит его по волосам и не может оторваться. — Спасибо, — шепчет Тэхён. — Правда… спасибо. — Не стоит. Я же говорил. Ты всегда можешь на меня положиться. Тэхён придвигается ближе, кладет руки ему на плечи и взгляд падает на губы — невольно, неправильно. — Ты пьян, — тихо говорит он. — Да. — Сильно? — Уже не очень. — О чем ты мечтаешь? Целовать тебя на ночь. Но Тэхён берет в руки телефон, хмурится и встает с места, прежде чем слышит ответ. — Извини. Надо ответить. И в комнате снова никого нет. А Чонгук так и не понимает, что на самом деле происходит — только счастье почему-то больше не чувствуется. Тэхён возвращается из комнаты с трясущимися руками, взгляд его помутнел, он словно ничего перед собой не видит — все время задевает ногами мебель и пошатывается. Чонгук хмуро оглядывает его с головы до ног, встает навстречу и ловит, прежде чем тот окончательно разобьется об какой-нибудь твердый угол. Руки закрывают лицо. Тэхён тихо выдыхает сквозь пальцы и опускается на колени. Воздух вокруг распадается на мириады слабых огоньков, в уши льется тишиной. Чонгук обнимает его за плечи и держит у себя очень долго. Внутри тонкой ниточкой тянется грусть. Тэхён так много плачет. Чонгук, как бы сильно он не хотел быть с ним, все-таки не готов все время видеть его несчастным. Он хочет зажечь улыбку на чужих губах, хочет слышать его смех, хочет убрать хотя бы часть ноши с острых, вздрагивающих плеч. Потому что каждая рана в чужих глазах — точно шрам на нем же. Глупо. — Прости… — Тэхён снова извиняется — уже не первый и не второй раз. — Я совсем расклеился. — Все нормально. Но, может, ты расскажешь? Он всхлипывает. — Меня выгнали. — Кто? — Х-хён… Чонгук стискивает зубы. — Ты можешь остаться у меня, если хочешь. Столько, сколько потребуется. — А как же ты? Я не буду… мешать тебе? — Ни капли, — он обхватывает обеими руками его лицо, и пофиг, что это слишком, пофиг, что это интимно… — Не хочу стеснять тебя. — Я хочу, чтобы ты остался, Тэ. — Ладно, — он смущенно улыбается, краснеет и сжимает ткань футболки. — Но предупреждаю, я встаю очень рано. — Я знаю. — И по выходным тоже. Я просыпаюсь в пять и варю кофе… — Как скажешь, — смеется Чонгук. — Я встаю в одиннадцать, вряд ли ты сумеешь меня разбудить, так что вари, что хочешь. — И ты не будешь ругаться? — Ну конечно нет. — И я очень долго моюсь. — Я тоже. — И могу иногда часами молчать… — Ты порой неделями это делаешь. Повисает тишина. Тэхён неловко кивает, подбирает слова. А Чонгуку невыносимо хочется прижать его к себе и загладить все. Чтобы исчезла надобность в словах… Почему Тэхён, спрашивает Чонгук у самого себя. Почему именно он? Ласковая ночь прячет свой город в темноте. Сеульское небо бесконечно и протяжно плачет, и мечется в тучах — и промозглый январь расползается по темным проводным улочкам. Это большой город, где все холодны друг к другу, где среди билбордов сильнее всего чувствуется одиночество, где душа никогда не может найти покой. В столице найти друг друга невозможно. Шанс встретить другого человека — один на миллион… Но Чонгук знает, что встретил. Знает, ведь это чувство шевелится где-то глубоко внутри. Потому что это вовсе не просто симпатия или привязанность. Он умеет различать. Это очень сильно. Тело ощущает всю глубину, всю серьезность чувств. Чонгук смутно представляет, какую боль ему придется вынести, если вся эта сила обернется против него, если не найдет принятия и понимания. Он сам поражен, откуда в нем столько всего, что Тэхён сумел одним своим взглядом на свет божий вытащить. — Ты спишь? — шепотом спрашивает Чонгук. Тэхён не шевелится, веки опущены, дыхание очень ровное и спокойное. Наверняка спит. Чонгук не удерживается, и легонько, невесомо прикасается губами к его щеке, ведь не отважится на большее. Кожа прохладная, тонкая и светлая слишком. Он какое-то время остается вот так, ощущая справа выдыхаемый теплый воздух, а затем отстраняется и смотрит на спящую фигуру. Внутри что-то рвется на белоснежные лепестки. Чонгук вообще не знает, сможет-ли он когда-нибудь поцеловать его нормально, без того, чтобы он спал при этом. Как просто кого-либо потерять… Чонгук открывает глаза в восемь утра. С кухни доносится негромкий шум, похожий на лязг металлических предметов. Он садится на кровати, протирает веки, зевает. Кот трется об его ноги и мурлычет, требуя еды. Суббота. Тишина. Тэхён чуть не подпрыгивает на месте, когда слышит за спиной шаги, оборачивается с ложкой в руках и чуть дрожит. Чонгук удивлен такой реакции. Он склоняет голову, смотрит на него и изучает молча. Свободная белая футболка закрывает руки и опускается до бедер. Худые ноги торчат из-под шорт, коленки избиты, кожа покрыта мурашками. Лицо в утреннем солнце кажется светлым и таким нечеловечески красивым, будто вышито золотистыми лучиками. — Привет, — мягко улыбается Чонгук. — Привет, — отзывается Тэхён и немного расслабляется. — Я разбудил тебя? — Нет. Они смотрят друг на друга. Тэхён опускает взгляд, неловко прячет глаза, уголки губ приподнимаются вверх. Он раскручивает кофейник, достает упаковку молотого кофе, осторожно высыпает несколько ложек, закручивает, зажигает плиту. Чужие руки обвивают его талию. Чонгук прижимается к нему сзади, ведет носом по шее — вдыхает запах темных волос. Губы невольно прикасаются к коже. Тэхён весь напрягается в его объятиях, дышит часто, отрывисто, а ладонь нащупывает руку и сжимает ее. — Что ты делаешь? — Просто обнимаю. Тэхён слегка поворачивает голову, щекой трется случайно. В глазах у него столько всего, столько страха, столько невесть откуда взявшегося ужаса… — Не трогай шею, — тихо просит. — Почему? — Это… его место. Только хён может трогать там. Удар. Чонгук отшатывается. — Хорошо, — выдавливает. И убирает руки. Тэхён не говорит больше ничего. Он снимает кофейник с плиты, достает молоко, греет его в микроволновке. Чонгук собирает остатки сил и улыбается ему, пьет вместе с ним, даже, кажется, задает какие-то вопросы, что-то рассказывает, шутит. Его роль неуязвимого человека безупречна, он делает именно то, что от него хотят, становится тем, кто нужен Тэхёну. Правильно поступить — значит дать поддержку тогда, когда нужно, но не более. Чонгук делает это по своей воле. Он мог бы заговорить о себе, о своих чувствах, о том, как ему тяжело рядом с ним. Но он этого не сделает. Просто Тэхён не хотел бы об этом говорить. Ему нужно вовсе не это. Все, что ему нужно — идеальный друг, такой, у какого никогда нет проблем, который никогда не будет грустить или требовать лишнего внимания. И уж тем более не захочет ничего большего. Тэхёна чужие чувства не волнуют. Он не спросит, как дела, не поинтересуется жизнью, не задаст кучу вопросов. Чонгук уже понимает это. И соглашается. Соглашается на любые условия, любые… Только Чонгук совсем забыл, что он тоже не железный. Тэхён уходит около десяти и пропадает весь день, приходит вечером и ложится спать. Он и впрямь почти не говорит. Чонгук заходит было в его комнату, но передумывает, возвращается в гостиную, берет наушники и пытается сделать все, чтобы не думать — тщетная, жалкая попытка. They say it all breaks down to keeping your feet on the ground, поет Дэнни. Протяжно так, аж за душу берет. Чонгук не может вспомнить ни одной веселой песни у этой группы. Все — болезненные, как растущая в мозгу опухоль, все бьют по ушам и вызывают острое желание пойти и выброситься из окна. They say that I can’t last a day in the real world, сетует Дэнни. I say you wouldn’t survive one night in mine. Nor in mine, думает Чонгук. Когда люди говорят, что музыка помогает им справляться с горем, они нагло врут, потому что нихрена она не помогает. Она берет все плохие эмоции, усиливает их в тысячу раз и заставляет сникнуть слабой тенью в ванной на полу. Ничуть она не помогает. От нее все только хуже, только сложнее. Он действительно устанет, постоянно пытаясь быть удобнее, лучше для него. Тэхён словно питается чужими чувствами, забирает его энергию, оставляет опустошенный сосуд. Чонгук всегда обнимет, поддержит. Чонгук всегда рядом. Он обогреет, примет, отдаст себя полностью, лишь бы второму хорошо стало. Почему? Потому что любит. Только вот самому Чонгуку все горше и горше. В одну из холодных, неприветливых пятниц Чонгук жарит яичницу с сосисками, разливает чай. Тэхён вдыхает запах чеснока, самозабвенно болтает о том, как давно он мечтает об утке из китайского ресторана, и что надо обязательно туда сходить, спрыгивает с подоконника, подходит к дивану и устраивается на чужих коленях. Это — почти привычка. Подбородок на плечо. И так сидеть хоть весь вечер. А Чонгук ведь и не против… — Долго ты еще писать будешь? Хотели же посмотреть что-нибудь. — Еще два параграфа. — Дай посмотреть, — Тэхён забирает из его рук тетрадь, хмурится. — Что это? — Эссе. — Government grants and donations appear to have more significant impact on current condition, bearing in mind that majority of those youngsters seemingly aim for remunerative occupations, — Тэхён морщится. — Ужас какой-то. Как ты вообще можешь этим заниматься? — Не знаю. Придумываю конструкции подлиннее, чтобы растянуть на двести шестьдесят слов, и несу всякую чушь. — И часто вы такое пишете? — Постоянно. — Гадость. — Твоя латынь не лучше. — Еще как лучше! — Да? — Чонгук устало улыбается. — Правда, что-ли? Scapula, clavicula, humerus, ulma, radius… — Не ulma, а ulna. — Carpus, metacarpus… Тэхён запускает в него подушкой. — Эй! — Ладно-ладно, — Чонгук валит его на диван, сжимает запястья так, чтобы он не брыкался, и, смеясь, забирается сверху. — Все, успокойся. — Ты тяжелый! — А ты — вредный, — он наклоняется ниже, обдает горячим дыханием чужое лицо. Тэхён затихает. В глазах вдруг появляется такая серьезность, собранность. Чонгук нависает прямо над ним, достаточно низко, но пока не чересчур. Он не двигается — ждет, терпеливо, смиренно. — Чонгук, — тихо зовет Тэхён, давая понять, что проиграл. — Слезь. — Почему? Мне тут хорошо. — Это выглядит странно. — Но здесь никого нет. — Я знаю, но… Он не заканчивает предложение. Чонгук пристально смотрит, потом отпускает руки, одну за другой убирает колени и садится рядом. У него вся кровь уже давно вниз притекла и возбуждение чувствуется в брюках. Тэхён краснеет. На следующее утро он уезжает в гости к родителям, объясняет в двух словах, что они почти не видятся, ибо не живут вместе, собирает вещи. Чонгук звонит ему из дома в три, и, волнуясь, спрашивает, приедет ли он вечером. Ждать ему или нет. Хотя он все равно будет ждать — такой уж человек… И остатки гордости давно уже выгорели. Да? — Да, — слышится в трубке. И помехи. — А что? — Во сколько? — Ну, часам к восьми. — К восьми… — Я могу не приезжать, — быстро добавляет Тэхён. — Если тебе нужна квартира… — Нет, — Чонгук останавливает его. — Не нужна. Просто уточнил. Буду ждать. В семь часов он идет в китайский ресторан напротив дома, заказывает жареную утку с собой, потом зачем-то (зачем..?) заходит в цветочный, и, заливаясь краской, покупает бледно-голубые гортензии, к которым еще пионы зачем-то добавили. Вообще, почему никто не говорит о том, как чертовски сложно купить цветы? Ведь их так много, и все разные, и не ошибиться с выбором — а человек, может, в принципе их не любит. Тут не ошибиться нельзя. Розы — банально, тюльпаны так себе, лилии — тем более. Хризантемы тоже будто на похороны росли. Да и вообще, никакие букеты ничего сказать не могут, Тэхён в любом случае этих цветов красивее гораздо. Зачем обижать эти несчастные гортензии, ставя их рядом с ним? Но все же он оплачивает букет, бережно прижимает бутоны к груди и возвращается домой. Он не думает, как его действия воспримутся. Он не различает между «правильно» и «неправильно». Чонгук просто поступает по наитию, желает все как можно лучше провести. Хочется обычно, по-человечески доставить радость, капельку хотя бы счастья, раз уж сам Чонгук давно забыл, какого это. Он сам во всем виноват. Мучительно долго тянется время в тот вечер. Утка с рисом давно остыла. Он поставил цветы в вазу, налил холодной воды, забрался с ногами на диван, попытался делать домашку, пока ждет — сосредоточиться не получалось. Часы показывают восемь двадцать два. Он проверяет по сто раз телефон — нет, Тэхён не писал, что придет позже. Странно. Чонгук протирает глаза, зевает, скучающе разглядывает пол. Хотя, чего это он? Можно же просто написать самому. Чонгук это и делает. Тэхён читает сообщение почти мгновенно, но «набирает ответ» почему-то не высвечивается. Чонгук ждет минуту, две, три, всматривается в экран, проверяет даже подключение — все работает, только Тэхён почему-то не пишет. Чонгук хмурится, нажимает на вызов. Его сбрасывают после трех гудков. Он медленно опускает руку с телефоном вниз. На столе вкусно пахнет жареная утка, стоят распустившиеся бутоны. Чонгук медленно поднимается с места, возвращается в спальню, снимает с себя брюки, рубашку, долго сидит на краю кровати, уронив в ладони лицо. Сердце бьется чересчур медленно, в голове у него абсолютная пустота, мыслей нет. В зеркале виднеется его размытое отражение. Чонгук смотрит сам себе в глаза и не может понять, почему так происходит. Все однажды сломается. То, что он делал сегодня с утра, теперь кажется ему таким невероятно глупым. Весь этот букет, еда, попытки красиво одеться, уложить волосы, сделать что-нибудь приятное. Как ему вообще могло прийти в голову, что это кому-то нужно? А ведь он еще репетировал, что скажет при встрече, думал, как лучше начать разговор о важном. Идиот. Полный придурок. По щеке бежит одинокая слеза. Чонгук всхлипывает, зажимает пальцами одеяло, лицом утыкается в пух и не плачет — кричит. Мечется по кровати, не в силах больше сдержать в себе горе. Ему больно. Будто весь воздух выбили ударом в живот… Почему Тэхён снова так поступил? Он сжимается и залезает с ногами под одеяло, чтобы укрыться от всего, чтобы утихомирить. И все равно не может не ждать с надеждой знакомого звука вибрации, когда приходит сообщение, надеется, что Тэхён все же напишет ему, объяснится, попросит поговорить… Но Тэхён ничего ему не пишет. А Чонгук не может заснуть до самого утра.