cherish

Обида поулеглась, утихла, но полностью не прошла. Чонгук, как бы он того не хотел, не мог отпустить, и забыть тоже не мог. Он бы с радостью, он бы вычеркнул Тэхёна из своей жизни, как неудавшийся эксперимент, как очень красивую историю с очень плохим концом, но контролировать себя он не способен. Потому зима сама морозными руками холодит тело, которое уже не может согреться. Тэхён не приходит даже на следующий день — естественно, куда уж тут. Чонгук, кажется, привык. И все-таки есть вещи, очень обидные и злые вещи, которые не прощают даже любимым людям, потому что это — слишком. Чонгук убрал цветы в угол, подальше от поля зрения. Их хотелось теперь выкинуть, растоптать, но он себя отговорил. Чертовы гортензии не виноваты. Но Чонгук ведь тоже не виноват… А может, и да. Чонгук криво улыбается своему отражению. Он, похоже, снова совершенно один. Только кот там, на шкафу спит. Только дождь за окном смывает пыль с оконных рам. Он находит в интернете видео с тренировками, достает гантели, делает их потяжелее — нужно, чтобы все тело ломило завтра. Так намного легче переживать внутреннее беспокойство. Не может организм болеть и мышцами и душой, к счастью. На улице — поздний вечер. Завтра в очередной раз вставать в шесть, дописывать новое задание, готовиться к тесту. Чонгук машинально растягивается, хрустит позвоночником, дает рукам привыкнуть к весу. Что у него там сегодня по плану? А, ну да. Трицепсы и плечи. Чонгук ложится на коврик, включает видео и забывает свою последнюю мысль. Упражнения летят одно за другим — он выполняет их автоматически, почти не обращая внимания на экран. Ему достаточно услышать «renegade rows», или «diamond push-ups», или «shoulder press» и он уже сам знает, что надо делать. Его жизнь настолько англицизированна, что он научился без проблем разбираться во всех нужных терминах. И между вторым и третьим подходом отжиманий слышен звонок в дверь. Чонгук хмурится, ставит видео на паузу, вытирает пот с лица и встает. Очень вовремя. Юнги, наверное — больше некому. Или мама опять с кастрюлей супа, она может. Он открывает дверь и чуть не давится воздухом. Тэхён насквозь промок. Он, черт его возьми, в одной только рубашке, прилипшей на тело, с пропитанными дождевой водой волосами и без вещей в руках. И без шапки, и без шарфа. В холодный осенний ливень. Чонгук стоит, смотрит на него и не знает, что тут говорить надо. Ситуация глупая. Он сам в широкой спортивной футболке, тоже взмокший, с одышкой, ибо только что на пределе сил работал. И пульс зашкаливает, но это от отжиманий. Больше не из-за Тэхёна. Но блять, в одной рубашке. На улице пять градусов. Он что, думает, что он пуленепробиваемый? — Ты за вещами пришел? Вон, в гостиной на столе, — бормочет он наконец. — Я не совсем за этим, — отвечает Тэхён. И делает шаг вперед, в тепло. Чонгук пропускает его в дом, закрывает дверь и избегает смотреть в глаза. В ноздри влетает слабый, отдаленный запах алкоголя. Тэхён пьян. — Чонгук, я… — Забирай свои вещи и уходи. Мать приедет через час, не хочу, чтобы она тебя здесь увидела. Тэхён хватает его за руку и вцепляется в нее. Для его-то телосложения держит он чересчур крепко. А Чонгук, кажется, сейчас дрогнет и разобьется. — Не отворачивайся от меня, — просит Тэхён тихо. — Я не смогу так. — Я немного устал, Тэхён. Я хотел бы побыть один. Внутри все обдает ледяным ветром, когда Тэхён отпускает его и, опустив голову, бредет в гостиную. Самое страшное — то, что Чонгук все равно стремится его согреть, прижать к себе. С Тэхёна буквально льется вода. Ему бы полотенце, мелькает мысль. И одеяло. И чай. Но Чонгук глотает фразы и ждет, ждет, пока он выйдет. Ведь если что-то произошло один раз, то повторится еще. А Чонгук предпочтет скорее одиночество, чем каждую ночь проводить, как в прошлый раз. Он ведь тоже хочет однажды стать счастливым. Тэхён возвращается в коридор, держа набитый рюкзак. В глазах у него переливается дождевая вода, лучики света ломаются, трясутся. Он мнется, долго переступает на месте, но потом все же подходит к нему быстро-быстро и обнимает. Рюкзак летит на пол. Чонгук задыхается. — Прости меня, — шепчет Тэхён. — Почему ты… — Чонгук сглатывает так некстати взявшуюся боль, терпит настойчивое желание то-ли заорать на всю улицу, то-ли в воздухе раствориться. — Почему ты это делаешь? — Прости, прости, прости… я не знаю… — Не знаешь? — Чонгук отстраняется. — Как ты можешь не знать? Что с тобой? — Я не… — Объясни. Объясни мне, почему, Тэхён. Или уходи. — Я не смогу объяснить… Чонгук через силу улыбается, разжимает руки и отпускает его. Отступает. А Тэхён тянется к нему, прижимается к широкой груди и уходить никуда не хочет. — Что мне сделать, чтобы ты не выгонял меня? Самое грустное то, что ты можешь сказать абсолютно любое слово, и я уже тебя не выгоню. Тэхён поднимает голову, приближается вдруг, оказывается слишком близко к его лицу, закрывает глаза, приподнимается на цыпочки. И, прежде чем Чонгук успевает отреагировать, их губы аккуратно соприкасаются. Чонгук смутно осознает, что перестал отталкивать, и теперь притягивает ближе продрогшее тело. Он кладет ладонь ему на затылок, пальцами в волосы зарывается. И почему-то, почему-то от этого только хуже. Он отчетливо приказывает себе не думать, запирает мысли в клетку и отдается. Снова. Вкус дыма. Они именно такие, какие он себе представлял. Нет, господи, они лучше. В сотню тысяч раз… Чонгук отрывается от него, смотрит в глаза и едва не срывается. Тэхён не дает ему этого сделать и приникает снова. Стирает все вопросы. И позволяет подхватить себя за бедра, приподнять и отнести на диван. Тот тихо скрипит под их весом, а Чонгук сбрасывает на пол подушки и сбивчиво, хаотично целует каждый доступный участок кожи. А Тэхён поддается, тянется ведь навстречу. Почему? Почему ты не ушел, Чонгук, спрашивает он у самого себя грустно в мыслях. Ты ведь так сильно пожалеешь. Ты ведь не разлюбишь больше. Город тонет под дождем. — Только не шею, — бормочет Тэхён сквозь влажные поцелуи, прикрывает глаза и дрожит. А Чонгук прикусывает язык, ничего не отвечает. И ласкает чужое тело, руками залезает под рубашку, касается холодной кожи, где пальцы нащупывают странную шероховатость, выпуклость — и брови вопросительно приподнимаются вверх. Этого там быть не должно. Это же живот, там все гладкое должно быть, без неровностей. А Тэхён слишком заметно напрягается и избегает смотреть ему в глаза. — Что это? Он молчит. Чонгук сам расстегивает нижние пуговицы, убирает ткань и видит темно-красную корочку. — Откуда у тебя это? — спрашивает он неожиданно спокойно. — Это… хён. — Я сверну ему шею. — Нет. Это я. Я сам виноват… правда… — И давно он это делает? Тэхён поворачивает голову, чтобы не смотреть на него, тихонько всхлипывает. Чонгук расстегивает рубашку до конца, распахивает ее. На груди синеют лиловые следы от ударов. Под ребрами — кривой порез, рваная рана непонятной формы и пятно. Похоже, ожог — Чонгук видел такие, это кислота, это даже не кипяток, а гребанная кислота. Господи... На кожу страшно смотреть. И понятно, почему Тэхён никогда не переодевался у него на глазах — некоторые синяки вообще отливают черным. Кое-где плоть срослась, но срослась криво, уродуя красивое тело, а Чонгук отводит глаза, потому что смотреть на это не может. Тэхён заметно волнуется, боится, что неправильно воспримут, или хуже — обвинят в чем-то. Но Чонгуку некогда его винить — ему хочется убивать. — Не обращай внимания, — Тэхён быстро шепчет, цепляется пальцами за его футболку и делает отчаянную попытку отвлечь его на себя. — Это ничего. Мне не больно. Не трогай его, не надо… — Почему ты позволяешь ему это делать? — Потому что я заслужил… Чонгук отрывается от него с каким-то разочарованием на лице. Чернота. Тьма, густыми каплями стекающая по душе. Он не может и не способен больше ее лечить. — Поцелуй меня, — тихо просит Тэхён. Разве это не считается изменой, Тэ? Разве ты не изменяешь и мне, и ему? Разве ты не изменяешь себе? Чонгук с жадностью целует его губы, едва замечая что-либо вокруг. Он не знает, что он чувствует, не знает, как быть с собой, с ним, со всеми ними. Только где-то в закутке сознания мысль, сильно клокочет потребность найти этого человека и забить до смерти, как забивают свиней на мясо — Чонгук в жизни не помнит, чтобы он когда-либо испытывал такую злость, такую бешеную ненависть. Найти и убить. Да, обязательно. Утешить Тэхёна. Сказать, что самый любимый. Взять оружие. Нож? — Чонгук, — тихий шепот в губы. Тэхён много чего понимает, к сожалению. — Я просто не въезжаю, Тэхён, почему? Почему это происходит? — Я не виноват… — Уходи от него. Практически приказ. От обычной мягкости не осталось и следа. Чонгук укладывает его поудобнее, все еще осторожно приподнимает бедра и ни на секунду не отрывает от него своих рук. Все. Это окончательно, бесповоротно, он не будет больше стоять в стороне, потому что Тэхён — жертва, потому что Тэхён — его, его теперь, и никого больше. Чонгук не собирается ждать — он сделает его своим, вырвет из чужих рук и заберет. — Не думай об этом, — просит Тэхён. — Не могу, — Чонгук напряженно сжимает его пальцы, пытается еще что-то сказать, сделать. Но что здесь можно сделать? Что он вообще может изменить, на самом деле? Ладонь скользит между ног, поглаживая, поднимается выше, на пах. Тэхён дергается. Его зрачки становятся шире. Но все тело просится, требует ласки, стремится к чужим рукам. К черту слова. Чонгук мечтает о многом. Всегда хотел жить в собственном доме, где-нибудь у океана, подле скал — подальше от крупных городов. Может, написать пару песен, заработать на мотоцикл, обязательно побывать за границей, создать семью. Сейчас ему, правда, хочется лишь кому-нибудь врезать. Он много перенес дерьма за свои почти двадцать лет, ощутимо много, больше терпеть не будет. Тэхён, кажется, боится его в такие моменты, как сейчас — в полумраке сияют глаза, пальцы судорожно сжимают хлопок, волосы волной рассыпались по подушкам. И одним махом, одним движением руки. Чонгук расстегивает чужую ширинку, стягивает пониже его штаны. Возбужденный член выпирает сквозь лунно-голубую ткань. Почему у Тэхёна все в этом оттенке? — Я давно хотел рассказать, — Тэхён говорит быстро, будто опасается не успеть. — Не особо-то ты торопился, — сарказм. Как всегда. Чонгук божественен в своей самоиронии, бесподобен. Потому что Тэхён уже год рядом с ним молчит, а он не узнал почему, не сумел помочь. Ведь тогда, в тот вечер, они сглупили. Но это потом, это позже. Сейчас — просто побыть вдвоем то маленькое количество времени, которое можно укроить от судьбы. Этот город к ним безжалостен. Точно, все дело в городе. Им бы уехать куда-нибудь, на юг желательно, в Европу, к океану, вдвоем — и забудется все плохое. Пусть все это останется здесь. Чонгук так хочет к океану. Чонгук так хочет видеть Тэхёна счастливым. Лучше бы он свернул тогда в другой коридор. Тэхён сдавленно вскрикивает, мечется по дивану, едва не прокусывает язык до крови, когда язык оказывается прямо там, между ног, на покрасневшей головке. Чонгук смутно осознает, что к таким ласкам он не привык. Черт, да его как будто вообще никогда не трогали; у него глаза — размером чуть ли не с яблоки, и губы размыкаются, и грудь тяжело вздымается и опускается вниз. Чонгук хмурится, глубже насаживается ртом, и капля слюны стекает по плоти. Тэхён не выдерживает и спускает прямо в рот, а Чонгук глотает, даже не обратив на это внимания. Глаза прикованы к трясущимся рукам, к дрожащим пальцам. Будто его ни разу не гладили, не целовали нормально, не прикасались так, чтобы удовольствие доставить. — Спасибо, — бормочет он, а Чонгук, мягко говоря, злится. — Не благодари. Тэхён, моя обязанность — сделать все, чтобы тебе было хорошо. Это, знаешь ли, нормально, когда люди спят вместе. — Ты можешь… Вместо того, чтобы закончить, Тэхён раздвигает ноги и снова тянется к нему. Чонгук осторожно вводит внутрь увлажненный палец — и почти не чувствует сопротивления. — Ты готовился? Тэхён прикрывает глаза, краснеет — даже сейчас ему еще есть, куда смущаться. Если у некоторых людей есть скелеты в шкафу, то у него там целый морг, забитый трупами от пола до потолка. Чонгук вставляет второй палец, а сам уже едва может сдержаться. — Я думал о тебе, — хрипло бормочет Тэхён. Открывает рот, но сказать ничего не может, лишь выгибается в спине и тихонько стонет, прикусив зубами кожицу на ладони. И кивает. Просто чтобы объясниться, что это не от чужих рук, что в нем никого не было сегодня, и Чонгук будет первым. Первым. Но... не последним. — Ляг на живот, — и Тэхён слушается. Спина выглядит не так плохо, но на ней все равно шрамы белесые по лопаткам и позвонкам, точно кожа в этих местах сошла от чьей-то плети. Чонгук где-то внутри понимает, что надо бы уделить им внимание, показать, что Тэхён не противится ему даже таким, ни в коем случае. Но — не может, по крайней мере сейчас. Чонгук дал себе когда-то клятву больше никого не спасать. Потому что он — не Иисус. И даже не психолог. А люди почему-то всегда, всегда ждут от него, что он спасать их будет. Сами приходят, раны свои показывают и ждут. А Чонгук просто. Хочет. Любить. И чтобы его тоже. Он наклоняется вперед, упирается одной рукой в матрас, а второй приставляет член к ягодицам, водит по ним и еще какие-то секунды терпит, чтобы налить в промежность побольше смазки, скользнуть между половинками и нажать на задний проход. Тэхён успевает лишь вскрикнуть. Чонгук ложится на него всем телом, опирается на локти, грудью залегает спину и одними губами находит ушко, целует закуток под мочкой, успокаивает. Он его полностью заблокировал, закрыл собой — не выберешься. И просунуть дальше пытается. Тэхён тяжело дышит, руками сжимает диванную подушку, аж костяшки белеют. — Как ты? — глухо спрашивает Чонгук. — Не говори, — просит Тэхён умоляющим голосом. — Просто вставь, быстрее, боже… Чонгук приподнимается на руках, тазом двигает вперед, проталкивается глубже. Но чересчур туго. Каждую секунду тело напрягается, сжимает его член слишком крепко, чтобы не дать пройти. Чонгук разочарованно выдыхает, выскальзывает и продолжает пальцами растягивать. — Прости… Чонгук закатывает глаза. — За что ты извиняешься? — Я недостаточно готовился… — Это не экзамен. — Но теперь мы теряем время… — Слушай, я не знаю, чем ты до этого занимался, — Чонгук заставляет себя сделать глубокий вдох и успокоиться, — но я не твой хён, ясно? Я никуда не тороплюсь. И перестань извиняться, благодарить, вообще убери всю эту вежливость, она мне не нужна. Тэхён ерзает, вжимается лицом в матрас, и, кажется, сдерживает слезы. — Просто будь со мной грубым, я привык. Я могу потерпеть… — Тэ, замолчи. Он умолкает, сжимается весь, из-за чего даже пальцам входить трудно. Чонгук хмурится, думает о том, как тяжело им будет. У него недлинный, но толстый, а Тэхён не может расслабиться уже сейчас, и непонятно, сможет ли он вообще… Его зад дергается, когда Чонгук все-таки пытается войти и, стараясь успокоить, поглаживает осторожно спину, едва касаясь ран. Тэхён судорожно вдыхает и позволяет проникнуть чуть-чуть внутрь. А потом вдруг еще и еще, выгибается в спине и почти кричит. Чонгук шепчет что-то успокаивающее, ласковое. А Тэхён вертит головой, отказывается слышать. И бедрами пытается двигать назад, на член насаживаться. Словно он должен, словно он ищет боль. Тихо просит быть жестче, не жалеть его. Чонгук хмурится. — Что ты несешь? — Просто сделай мне больно… — Нет. — Почему? — В другой раз. — Ты не понимаешь, я хочу, мне это нравится... — Говорю же — нет. И Чонгук, точно поиздеваться желает, входит нарочито мягко, медленно. Оставаясь в нем, наклоняется вперед, выцеловывает каждую ранку на коже, руками накрывает чужие ладони, прижимает тело к поверхности и сильным толчком выбивает дух. Тэхён не реагирует почти. Лишь изредка с губ срывается едва различимое «да». Но ведь после он тоже не встает, только прячется в подушки еще сильнее, не говорит, отказывается подняться с места. Чонгук дал ему кончить, потом салфетками вытер их обоих, а прежде чем из комнаты выйти, укрыл одеялом. А Тэхён… Тэхён дрожит, как при лихорадке, беззвучно что-то шепчет и не может себя контролировать. Он совсем не знает, что делать после такого. Чонгук возвращается спустя пятнадцать минут, ложится рядом и ладонями закрывает глаза. Веки устало подрагивают. Тяжелее, чем сейчас, не было еще никогда. — Я… — он сомневается, думает, не решается. — Что мне делать? — усмехается, знает, что тот уже спит, а потому не услышит. — Я никого еще так не любил, Тэхён. Я не знаю, как мне теперь быть… Слова звучат вслух — такие важные и нужные слова. А Тэхён снова об этом не узнает. Утро тяжелым обухом ударило по голове. Чонгук проснулся от громкого мяуканья прямо в ухо — было пять двадцать. Кот требовал еды. Тэхёна не было в постели, в коридоре горел свет. Чонгук нашел его в ванной. Он склонился над раковиной и не двигался, лишь после скрипа отворившейся двери поднял голову. — Воды теплой нет, — тихо. Чонгук пожал плечами. — Авария. — У тебя учеба с девяти? — Да. — Хорошо. — Не поговорим о вчера? Тэхён сжал край раковины. Глаза уперлись в пол. — Уже не о чем говорить. — Опять будешь делать вид, что мы не знакомы? — Чего ты хочешь от меня, Чонгук? И такой усталый, тихий голос. Вымученный. Чонгук ощутил укол совести, неловкую тишину, не сулящую ничего, кроме слез. — Правды. — Я тебя не люблю. Такие простые слова. Чонгук, вроде, улыбался. Кажется, он был спокоен. Даже не отреагировал почти, не дал выйти эмоциям, а их было столько, что не дышалось. Тэхён все же услышал тогда. — Понятно, — произносит он и больше не трогает. Уходит на кухню, там закрывается, ждет, пока Тэхён умоется, уйдет, пока за ним не захлопнется дверь. Чонгук не помнит, что он делал позже. Почти наверняка не было даже слез, было только пусто совсем, будто из стакана всю воду вылили и не осталось ничего. Дальнейшие дни он едва способен пересказать. Ничего не происходило. Он не помнит, чем он занимался, вероятно, вообще ничем. Погода стала прохладнее, опустилась еще на пару градусов ниже. Снова стали предсказывать снег. Близилась зима.

***

I know it's judgemental, but I feel like failure. I associate myself with my wrongdoings. When I face rejection - as in many, many cases - I feel like I shouldn't have been born. You know, trying so many times and still being unable to get something. I don't even see any progress. It's more or less the opposite; I am constantly going down. It's this slow decrease in my lifespan that gets me every single time. I keep pushing as they say I should - I put so much effort in it. And it's never. Worth. It.