cherish

By now I am convinced that some things in my life will never change. I've run out of apologies. I cant stand it when someone wants me to become their God, their Saviour. After all, I'm a human, too.

***

Чонгук написал пробный экзамен автоматически, так же автоматически получил допуск к настоящему. Их начали гонять еще больше прежнего. Он вчитывался в научные тексты на английском, листал списки немецких неправильных глаголов, сдавал историю, и все это шло мимо него. От следующей пьянки он отказался, и когда парни собрались к кому-то на дом, тоже не смог заставить себя поехать. Все казалось пустым, лишенным смысла. Кажется, примерно в это время и позвонила мать. Позвонила узнать, как дела, извиниться, что долго не приходила в гости — здоровье все никак не налаживается. А потом рассказала, зачем, собственно, звонит — отец писал ей насчет программы по обмену, и она все еще в силе. Год учебы в универе за границей. Отличная возможность, из тех, от которых не отказываются. Плюс, у Чонгука там отец. Отца он не видел уже долго… — Подумай, — сказала мать и попрощалась. Мда. Бросить все и уехать — прямо как в дорамах про несчастную любовь. После отказа надо обязательно перевернуть свою жизнь с ног на голову, начать все с чистого листа. Аналог бабского каре после расставания. С другой стороны… а что его, собственно, держит здесь, в этом городе? — Езжай, — Юнги хлопнул его по плечу. — Я годик хотя бы от тебя отдохну. — А кота куда? — Мне отдай. — А ты мне его потом вернешь? — Не знаю, — он разводит руками, мол, це судьба и контролировать ее он не способен. Чонгук упирается локтями в матрас и тяжело вздыхает. — Идиот, второго такого шанса может и не быть. Это же совершенно новый опыт. Забей на все, соглашайся. — Я не уверен. — Это из-за него? Чонгук молчит. По нему и так все понятно. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, что все очень и очень не хорошо. Чонгук из дома уже месяц, не считая учебы, никуда не выходит, депрессия во всей своей тускло-серой красе. Юнги, как бы ни осуждал в душе, понимает, а потому не делает еще хуже неуместными вопросами. Чонгук благодарен ему. — Пора бы двигаться дальше. — Я знаю, — убитым голосом. Да, можно не держать руки на пульте управления. С Юнги он может позволить себе быть таким, каким ему хочется быть на данный момент. Юнги умеет вправлять мозги, но делает это на удивление аккуратно. Еще бы он курить бросил, заебал уже... — Любишь? — спрашивает он. — Люблю. — Это пройдет. В Чонгуке тоже что-то хорошее умерло, наверное. Зима безмолвная, бесцветная, наступила слишком рано. Чонгук согласился. Еще две недели прошли глупым белым дымом мимо него. Чонгук помнит, что в то время все чувствовалось слабым, лишенным вкуса. Так и было, наверное. У Стивена Кинга в «Лангольерах» есть эпизод, где герои пытаются поесть в аэропорту в пустой кафешке, но не могут проглотить ни кусочка, потому что еда лишена и вкуса, и запаха, и вместо сэндвичей напоминает картон. Точно так же чувствовал себя Чонгук все это время. А потом Тэхён написал ему. Какую-то банальность, мелочь, но они снова смогли переписываться. Чонгук был рад этому. Или не был? Этого было мало, так мало. Чонгук готов был сделать для него все. Он бы его на руках носил, он бы сотворил все возможное за шанс быть вместе, вернее, тогда еще сотворил бы. На тот момент чувства пока не начали слабнуть, потихоньку отмирать, и Чонгук был уверен, что не перестанет любить. А дальше шла музыка, музыка, музыка… Сколько прошло времени? Он потерял счет. Чонгук открывает дверь и впускает Тэхёна в свою квартиру. Зачем тот пришел — неясно. Счастлив ли Чонгук? Он снова его видит, слышит, очередные четыре месяца спустя. Но не уверен, что рад. Дождь по окну сбегает ручьями, точно слезы по лицу. Чонгук оборачивается. А Тэхён… Стоит, прижимается лбом к оконному стеклу, обнимает себя за плечи и рукой за ухо держится. Такого ругать не хочется. Но Чонгук ведь не в первый раз эту картинку видит — ему все эти уловки знакомы. А уловки ли? Тэхён кажется искренним. Вот только, когда он его целовал, он тоже искренним казался. И где, где все это сейчас? — Зачем ты здесь? — глухо спрашивает. Тэхён сжимается от его бездушного, холодного голоса. — Мешаю? — Да. Он пожимает плечами. — Ты же сам говорил, что я могу приходить и оставаться, сколько мне будет нужно. Говорил. Когда-то так и было. Но время идет, как неумолимая красная линия, тянется дальше. Уже наступило их «после». — Давай останемся друзьями. — Не получится. Вся, вся его жизнь — гребанная мелодрама. Чонгук устал, кошмарно устал. В нем единственное желание осталось — к океану. Все, ничего больше не нужно. Тэхён остается на ночь, хотя его никто об этом не просит, но Чонгук не пытается возразить. Снова уступает ему свою постель, сам ложится в гостиной, ворочается. Тэхён среди ночи приходит, садится на полу, спиной к дивану прислоняется. И на душе сразу так тихо, грустно… — Чонгук? — зовет он почти неслышно. — Что с нами происходит? Хотел бы я знать, думает он. Тэхён находит в темноте его ладонь, прижимает ее к своей холодной щеке. Слышно его слабое дыхание, даже стучащее сердце. Чонгук едва не кричит. — Можно я лягу рядом с тобой? Чонгук не открывает глаз, не дает ответ, лишь думает так напряженно, словно от этого вся его жизнь зависит. А может, так и есть, и в самом деле? И хрипло отвечает: — Да. Невозможно не целовать любимого человека, когда он находится так близко, и Чонгук подается вперед и делает это, больше не задумываясь ни о чем. Одна рука покоится на талии, вторая — мягко гладит лицо. Тэхён глядит ему прямо в глаза, отвечает на все действия, на все движения. У них очень, очень странные отношения… Все остальное казалось ему разбитой краской. Он не помнит, как Тэхён оказывается на нем, как начинает осыпать робкими поцелуями его лицо, как прижимается к нему невесомой пушинкой — чересчур легкий. Чонгук руками придерживает его за бедра, заползает под футболку. Он ведь так и не изучил как следует его тело, не рассмотрел — в прошлый раз, увидев увечья, отвел взгляд слишком быстро. — У тебя все хорошо? — Чонгук поправляет чужую челку, заставляет себя услышать ответ. Тэхён лишь кивает. Наверное, врет. У них наступило очередное «потом», сразу вслед подобралась зима. Декабрь был смутным, запачкался городом, впитал настроение водопроводных труб, сточных желобов, глупости. Тэхён стал молчалив, очень. Он просил — уже не вслух, взглядом — не трогать шею. Шея чужое место. Тэхён был здесь физически, но душой он был у своего хёна. Однажды, примерно в середине весны, когда Чонгуку оставалось меньше года до выпуска, он все-таки рассказал все. Рассказал про встречу с ним, про знакомство, про то, как хорошо все было между ними в начале. Имени так и не назвал, правда. Но тихо, запинаясь, рассказал, как все было, за что была первая пощечина, как мирились после. Сказал, что простил за все. Что готов принять и сейчас. — Почему? — был единственный Чонгука вопрос. Тэхён отвел взгляд. — Потому что мы любим друг друга. — Ты сам себе противоречишь… Чонгук говорил, говорил. Захлебывался. Блуждал в его глазах, блуждал в тумане, блуждал в полутьме. Хотелось бросить все и убежать. Тэхён оставался, был, не переставал быть любимым, до ужаса крепко застрял в мыслях. Чонгук трогал его тело, но ничего больше ему не дали. А он хотел душу. Хотел все вместе. Он берет его ладони, прижимает к губам и пытается не выдать своего горя. — Давай уедем, — просит. — Давай уедем отсюда вдвоем. — Куда? — Тэхён слабо улыбается, но знает, что никуда они не поедут. — Не знаю. На море. В горы. Куда угодно. Тэ, зачем тебе все это? Зачем? — Ты не понимаешь… Чонгук обнимает его, но под руками — как будто воздух. Он так сильно устал. Его вымотала нестабильность, проблемы, высокие ожидания, вечный стресс, недостаток сна. Чонгук целует чужие плечи, ищет ответа — до сих пор. А Тэхён смотрит на часы, говорит, что ему пора. И уходит. — Встречайся со мной, — просит Чонгук спустя трое суток, и поднимает на него неуверенный взгляд. — Это ужасно. Все, что происходит, ужасно. Ты обманываешь его, приходишь сюда… Нам всем от этого не легче. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Давай мы хотя бы попробуем? — Я не могу, — звучит тихий ответ. — Тогда почему ты здесь? Почему ты так поступаешь? Он отходит чуть-чуть, волнуясь, теребит руками рубашку, смотрит в пол. Чонгук долго ждал этого разговора. Тянул, откладывал. Больше откладывать не мог. — Я не хотел, — все, что Тэхён может сказать. — В чем дело? В нем? В нас? Чего ты вообще хочешь? Я устал угадывать, боже мой. — Просто будь рядом. Мне больше ничего не нужно. — Мне нужно больше. Чонгук делает шаг вперед, не медлит, приникает к чужим губам. На вкус — соль, горечь, табак. И полынь. Заросли полыни. Ночами казалось, будто все так хорошо, так близко и волшебно. Поутру казалось, будто они — чужаки. Он ненавидел утра теперь. — Я не могу так больше, — признается Чонгук. — Просто… сделай выбор. — Ты знаешь, что это плохая идея, — волнуется. — Давай не будем об этом. — А когда мы будем об этом, Тэхён? Ты хоть на секунду подумал о том, какого мне все это время? Тэхён вжимается лицом в его грудь и молчит. — Мне надоело. Я хочу отношений, Тэ. Нормальных человеческих отношений. Если у нас с тобой ничего не выйдет, то лучше будет разойтись. — Ты можешь завести отношения. Я ничего тебе не запрещаю, ты можешь встречаться с другими, это будет честно… — Но я не хочу с другими. — Не уходи. Чонгук молчит, но на душе кошки скребут, царапают лапами. Тэхён, прикусив губу, думает, старательно отводя взгляд. Тяжело. Почему все так? Он скидывает с себя рубашку, штаны. Чонгук поднимает бровь, безмолвно спрашивает, зачем. Тэхён не говорит словами. Он тянет его к себе, манит — Чонгук следует, пораженный, покорный. Еще раз. Еще одну ночь. Эта будет последней, он себе обещает... На чужом теле много синяков, свежих и отчетливых. В нем — горячо, узко, мокро. Тэхён почти не издает звуков, он смиренно подстраивается под чужой темп, смиряется даже с ненужной, по его словам, нежностью. Что там, Чонгук сам определил, что им нужно. Медленные, упругие толчки. Жар. Невыносимое желание убежать. На тумбочке вибрирует телефон. Тэхён вздрагивает, распахивает глаза и жестом просит Чонгука остановиться. Тот хмурится, но выходит из него, садится рядом на кровати. Матрас мягко пружинит — Тэхён тянется за телефоном, читает сообщение. Встает. — Ты куда? — Хён сказал, что я должен быть дома. — Ты шутишь? Возбуждения нет больше — его вымещает белая злость. — Прости, я должен… должен идти, — Тэхён поспешно натягивает брюки, футболку. — Я приду завтра. Можешь не приходить, мелькает в голове. Очередной хлопок двери. А Чонгук уже не может. Силы закончились. Тогда он сделал то, что должен был сделать — удалил его номер, заблокировал в соцсетях. Вдохнул побольше воздуха в грудь. Он хотел кричать — но легкие не дали звуку выйти. Надо отсекать. Чем резче и больнее, тем лучше. И сразу стало как-то легче все, проще. Тэхён оставался теплыми касаниями на руках. Подушки, покрывала, одежда — все хранило его запах. Чонгук пытался найти облегчение на дне бутылки. Через неделю — в музыке. Еще через неделю он даже не пытался. Ему звонил этот номер. Чонгук затыкал уши, стискивал зубы, забивался в угол и не брал трубку. Тогда Тэхён пришел к нему — спустя почти месяц. Стал стучать в дверь, звать его. Дверь осталась заперта. А потом наступает август. Чонгук собирает вещи, звонит Юнги — договориться о встрече, попрощаться. Отдать кота. Оба, несомненно, будут счастливы. — Мне звонил твой Тэхён, — будто бы мимоходом роняет он. — Искал тебя. — Ты сказал ему, что я уезжаю? — Да. — А… он что? — Умолял меня дать вам шанс поговорить. Как будто это от меня зависит, знаешь ли… — и, секунду промолчав, добавляет: — Он встревожен. — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что ты должен знать. Чонгук пожимает плечами, запоздало вспоминает, что на том конце провода это вряд ли кто-нибудь увидит. — Через два дня меня не будет в стране. Сейчас это уже не имеет значения. Смысл слов доходит уже после. «Через два дня… не будет… в стране…» Он больше не увидит его. Чонгук вдруг оступается, съезжает спиной по стене вниз, осыпается кучкой в углу — не дышит. Не увидит. Тэхёна больше не будет. И тогда, ощутив, как скручивает тело, как колет в солнечном сплетении, Чонгук все-таки отворил дверь. Тэхён с порога кинулся ему на шею, слезами орошая его плечи, руки, лицо. Чонгук боится сделать шаг, сказать слово. Он ведь дрогнет. Он ведь не выдержит. А посему мягко отстраняет от себя чужие руки, надевает на себя «я-в-порядке» выражение. Сердце жмет. Кошмарно больно. Тэхён, он совсем рядом, протянуть ладони, обнять, не выпускать никогда. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть все так не закончится. Тэхён понимает, что натворил, всхлипывает, прижимает руки к глазам и беззвучно плачет. — Прости меня… прости… прости… — Все в порядке, — выдавливает он. — Ты хотел поговорить? — Я идиот, Чонгук, я такой идиот… — и, вздрогнув, тихо: — Пожалуйста, прости меня. — Я не обижаюсь. — Не уезжай… я не смогу без тебя, — он шмыгает носом, дрожит, так боится услышать отказ. Чонгук тихонько качает головой. — В смысле — не сможешь, у тебя же есть твой хён, твои друзья, твои родители. Все ты сможешь, Тэхён. Ничего страшного не происходит. — Происходит! Он вырывается, падает вниз. Внутри каша. Чонгука трясет, ломает. Но — улыбается. Он все для себя решил. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. — Тогда будь со мной. Пожалуйста. Ты… ты мне нужен. — С каких пор? — он устало вздыхает, треплет его по волосам. Тэхён поднимает голову, утыкается ему в колени — на джинсах остаются пятна от слез. Горше уже не будет. — Давно. Мы так долго не разговаривали… я думал, что я сойду с ума. Мне жаль, что я вел себя, как идиот. Мне правда жаль… — Зачем ты мне все это говоришь? — Я тебя тоже, — выдыхает. Чонгук отворачивается к окну. — Я тебе не верю, Тэ. И это правда. У него много причин не верить. Любящие люди не игнорируют неделями, не бросают посреди встречи, не пропадают. Чонгук, к сожалению, может это понять. Только вот от этой лжи ему становится еще более душно и тяжело. Тэхён поднимается, шатаясь, подходит к нему ближе и обнимает со спины, как когда-то делал Чонгук. — Я хочу быть с тобой, — шепчет он. — Я уйду от него. Я изменюсь. Пожалуйста. Чонгук, поверь… Чонгук верил так много раз. — Найди себе подходящего человека, — он разворачивается, смело смотрит в глаза. Ошибка. — Я хочу иметь нормальные отношения, Тэ. Здоровые, понимаешь? Где все взаимно. Я… — он вдыхает побольше воздуха, колеблется, — я совсем тебе не подхожу. И ты мне. — Не надо… — Прости, Тэхён. Уходи. Тэхён не хочет, совсем, он шепчет «люблю», шепчет «прости», молит, целует — отчаянно, боясь потерять. Чонгук почти не реагирует. Он спокоен, до глубины души спокоен. Почему в такие моменты он становится именно холодным и уравновешенным до ужаса? Как это работает? Не легче было бы начать наконец-то говорить о том, что считаешь важным? — Если мы встретимся через год, — Тэхён прижимается к нему и отказывается вылезать — держится за единственную надежду. — Если я приду… мы будем вместе? — Ты забудешь меня к тому времени. — А если нет? Чонгук пожимает плечами. — Мы можем попробовать когда-нибудь. Если заходим одного и того же. — Я могу звонить… писать… — Не надо. — Не уезжай, — он заливается слезами, обнимает за шею, горько бормочет какие-то ненужные слова. Чонгук смотрит в пустоту. Его руки сами начинают гладить чужую спину, утешать, он опускается на диван и Тэхён ерзает на его коленях, ни на секунду не отрывается. Как Чонгук сможет уйти? Но встает, руки убирает. За ним затворяется дверь. Иногда, чтобы стать счастливее, нужно просто уйти.