Плохой хороший парень

      В ушах всё ещё стоит голос мистера Уильямса и лица солдат с фото перед глазами вместо сменяющих друг друга ступеней, на одной из которых я спотыкаюсь прямо перед дверью квартиры номер четырнадцать. Руки дрожат. Ворох мыслей жужжит с громкостью роя взбесившихся от голода шершней, которых может разогнать только дым… дым сигареты.       Я достаю из кармана пачку с предупреждающей надписью о выкидыше и зажимаю тонкую сигарету губами.       Щелчок.       Я медленно вдыхаю дым полной грудью, усевшись на ступеньках, обитых стёртым ковролином. Всё почти как в тот день, когда я рассталась с Дарреллом. Честно признаться, до этого дня я даже не задумывалась о том, где он сейчас, что чувствует его отец, под которого я копаю, искренно ли обращение того по телевизору, правда ли то, что было выложено на страничке в Твиттере?       Жив ли Даррелл?       Телефон в куртке время от времени вибрирует, как тактичный секретарь, оповещая о том, что мне пришло сообщение от того-то и того-то человека, что мне пора подтянуть свой испанский, что я такая молодец и прошла свои десять тысяч шагов за день. Однако мне кажется всё это пустым, лишённым всякого смысла.       Дым приглушает жужжание мыслей-шершней и делает тело таким тяжёлым, что я ложусь на ступеньки, вперив взгляд в серый потолок, бывший когда-то белым.       Хотелось бы мне пропасть где-то, лишь бы подальше от бесчисленных уведомлений, страстей и интриг?       Безусловно! - возопит одна часть меня.       Вторая же не сможет жить без этой суеты и будет готова на что угодно, лишь бы не сидеть на месте. И я даже знаю, чьё желание пересилит, когда дотлеет тонкая пепельная головка.       За спиной раздаётся скрип двери.       — Что ты здесь развалилась? - Надо мной возвышается Люси, уперев руки в бока и изумлённо глядя на то, как я флегматично пускаю сигаретный дым ей в лицо, но тот до неё не долетает, рассеиваясь где-то на уровне её пышной груди, выступающей водоразделом.       — Хороший вопрос. - Я тушу окурок о подошву кроссовка и присаживаюсь на ступеньки, отвернувшись от соседки и загибая пальцы на руке, - С чего хочешь, чтобы я начала? С того, что мой друг сейчас лежит в коме, что на меня охотятся бывшие, что одни люди меня донимают непрошенными вопросами и готовы закидать дерьмом, вторые же, чёрт возьми, умирают… и не просто умирают, а кто-то их жестоко и гротескно убивает… а ещё мне кажется, что я только что спасла человека от того, чтобы тот вышиб себе мозги.       Слова холодящим речитативом выходят у меня изо рта, стекая по шее и связывая по рукам и ногам, не давая ни малейшей возможности пошевелиться. И пусть Лулу не видит на лице моего страха, страха человека в приступе сонного паралича, запечатлевшего пугающие образы в углу тёмной комнаты, который ничего не может поделать, лишь желать его конца или пробуждения, она чувствует, как пол подо мной вибрирует от проходящей по всему телу дрожи.       — Давай поднимайся, не то Минди из одиннадцатой тебя к себе на чай позовёт и будет пиздеть только о том, какой это паршивый район в окружении своих спиногрызов. - Люси берёт меня под руку, поднимает со ступеней и тянет в раскрытую дверь квартиры номер четырнадцать.       — А ты уже через это проходила, я гляжу.       — И не раз, поэтому не желаю тебе такой участи. - Соседка захлопывает дверь, перед этим поглядев по сторонам в поисках нежелательных глаз и потенциальных собеседников.       Пройдя в глубь квартиры, она заглядывает в холодильник и ставит на стол пару бутылок пива, которые открывает с присущей только ей ловкостью и аккуратностью. Из горлышка выходит белёсый дымок скопившихся газов.       Я кладу сумку на диван и сажусь за обеденный стол. На тарелке покоятся поджаренный бифштекс, картофель фри и пара помидоров - чуть более здоровый аналог кетчупа. Но даже если бы я голодала на протяжении недель, я бы не смогла прикоснуться к содержимому тарелки. Так что рука уже инстинктивно тянется к бутылке пива, содержимое которой я осушаю наполовину в пару глотков.       — Знаешь… вчера я не успела тебе кое-что сказать. - Начинает Люси, взяв обеими руками свою бутылочку.       — Думаю, да… - Причмокиваю я, флегматично разглядывая тарелку, и, наконец, беру одну палочку нарезанного картофеля.       — Я бы не хотела, чтобы между нами было какое-либо недопонимание, раз я затащила тебя в ситуацию, в которой тебе было не место.       — Очень мудро с твоей стороны.       Люси вздыхает, мотнув головой, и наконец, смотрит на меня, улыбнувшись:       — Во-первых, я очень рада тебя видеть! Я скучала.       — Я тоже, - подхватываю её настрой я и пожимаю плечами, склонив голову вправо.       — Во-вторых… - Люси кусает губы, глядя по углам квартиры. - Я просто плохой человек…       — Я встречала плохих людей - ты на них совершенно не похожа.       — Может быть, потому что ты тоже плохой человек? Хотя нет… ты слишком милая для плохого человека, и кишка у тебя тонка, оттого ты и мучаешься.       Ауч.       Звучит, как мучительная хлёсткая оплеуха от неприкрытой правды.       Люси отхлёбывает ещё пива, сутулясь на стуле передо мной и даже не заботясь о том, что её животик с блестящим пирсингом в пупке так же вальяжно расположился на резинке её штанов.       — Плохими людьми мы становимся только в глазах других, когда наши действия не сходятся с их мировоззрением. - Добавляю я, сощурившись и пытаясь сделать вид, что её слова ничуть меня не задели.       — А зачем тебе заботиться о других людях, если ты живёшь свою жизнь, а они - свою.       — Ну знаешь, если так считать, то можно остаться под конец жизни совершенно одиноким. А как же семья и друзья там? Тебе не кажется, что суть друзей состоит в том, чтобы разделять одни и те же взгляды на жизнь?       — Мне нужно, чтобы ты поняла, что мною двигало и движет, чтобы между нами не осталось недопонимания, как было вчера, а не суждений.       Ауч номер два.       — Продолжай.       — Начнём с того, что я нашла то самое нечистое место… лоно зла, как выражался наш пастырь, у себя в двухлетнем возрасте. Ты же ведь в курсе, что обладательницы двух Х-хромосом под действием малообразованных деятелей религий автоматически по праву рождения - мерзкие порождения?       — Я это слышу не в первый раз. Да… Да и какой-то конч… ортодоксальный пастырь у вас был.       — Около тридцати лет он читал проповеди в городе, где жила моя семья. Отец с матерью очень хотели ребёнка - они пытались завести его на протяжении пяти лет супружества. Мама чуть ли не загремела в дурдом на фоне того, что какая же она женщина, если не может родить.       — Почему твои родители не могли пойти в клинику, чтобы вдвоём пройти тесты, чтобы твоей матери сделали УЗИ, а у отца проверили жизнеспособность сперматозоидов?       — Потому что в нашей маленькой католической церквушке мужчина обладал статусом-кво и не мог не быть безупречным, даже если он был уродом и вырожденцем во всех смыслах этого слова. Короче, то, что моя мать забеременела от моего отца - чудо, сложившееся вопреки всем законам божьим. Но…       — Но?       — Они хотели мальчика. - Усмехается Люси, а я давлю в себе позывы к смеху, пока делаю глоток пива.       — Твои родители были обескуражены?       Люси многозначительно вздыхает, загадочно улыбаясь - так она делала в тех случаях, если в её словарном запасе не доставало цензурного выражения того слова, которое хотело вырваться наружу.       — Да… они были, мягко говоря, обескуражены тем, что вместо наследника им досталось вместилище Дьявола и искушения. Поэтому они решили воспитывать меня во всей христианской строгости.       — Они хоть любили тебя?       — Им… пришлось… полюбить меня.       — Часто люди, которые прошли через всякое дерьмо, говорят, что оно сделало их теми, кто они есть.       — Я же стала таковой вопреки тому, что в меня впихивали и что я переживала.       — В твоём детстве был хотя бы один момент, когда ты ощущала себя счастливой в окружении родителей?       Люси задумчиво смотрит в потолок, делая очередной глоток пива и причмокивая. Я вижу, как на её лице проскальзывает улыбка. Улыбка, полная умиротворения и призрачного предвосхищения.       Но потом она сползает, как карнавальный грим под дождём.       — После воскресных служб мать с отцом всегда возвращались домой дорогой через парк. Я помню шелест деревьев в вышине над головой и тепло их рук. Именно тогда я и чувствовала себя самым счастливым человеком на земле... - Она закрывает глаза. - Когда Господь создал ясень, все деревья в Райском саду стали ему завидовать - он был настолько прекрасен, что в некоторых культурах его называли древом мира. А когда наступила зима и все листья с ясеня стали опадать, деревья заметили на его ветвях чёрные почки и стали смеяться: “У Ясеня все пальцы в золе!”... Так отец рассказывал мне о деревьях - это было его хобби, к которому он меня приобщал… А приобщение к церкви родило в моей голове страх и… поклонение… скажем так, перед мужчинами. В первую очередь перед очень авторитетными мужчинами… это дошло до меня в двенадцатилетнем возрасте, когда уже невозможно скрывать сиськи третьего размера под толстенными свитерами, а месячные становятся обыденностью, в религиозном кругу которые мы называем “нечистотой”. Помимо меня это заметил и наш пастор, который как раз и лишил меня девственности, несмотря на то, что всем ученикам нашей школы раздавались кольца чистоты, напоминающие молодёжи о том, что первый раз должен произойти только после свадьбы. Но это, скажем так… было его правом первой ночи. Он был неравнодушен к юным прихожанам и прихожанкам.       Хорошо, что в этот момент я ничего не ела и не пила, не то всё содержимое рта полилось бы сначала по подбородку, а потом бы и выплеснулось прямо в лицо рассказчице.       Она продолжает:       — Ты же знаешь, что запретный плод сладок? Особенно он сладок тогда, когда совершенно о нём ничего не знаешь. Неспроста ходят байки об извращённости монахов с монахинями. Их помыслы на самом деле самые греховные.       — Сколько ему было лет?       — Не помню… лет пятьдесят или шестьдесят… но я точно помню, как прядь его волос всегда спадала ему на переносицу между глаз, придавая ему особого… шарма что ли… - Люси пересекает пальцем лоб.       — То есть двенадцатилетнюю тебя поимел мужик, который раза в два с половиной, а то и в три старше тебя?       — Да. - С абсолютнейшим спокойствием сообщает Лу и залпом осушает бутылку пива.       — Тебе было противно?       — Наверное, на тот момент я чувствовала прикосновение к сакральному от более опытного и очень важного человека. Пусть это было и больно, но я поняла, что когда тебя имеет человек, у которого есть всё, ты опосредованно имеешь это всё.       — То есть, твоим самым большим грехом была не похоть, а корысть?       Девушка машет пальцем, отрицательно мотая головой.       — О нет! Но по первой - да. Конечно, это было унизительно, но если хорошенько согнуться, можно найти неизведанные ранее лазы и сокровища. Так что я стала зависимой… зависимой от похоти и от власти, которую я имею над человеком. Тебе повезло, что ты можешь получить это всё за счёт внутренней, а не поступательно-возвратной работы своей головы.       — Мы сейчас говорим о тебе, а не обо мне. - Перебиваю я её.       — За годы учёбы в воскресной школе и изучения святого писания в купе с дополнительными “уроками” от преподобного, я выяснила, что существует ещё один скрытый грех, не вынесенный на страницы Библии или любого из существующих Евангелий.       — Это какой?       — Ханжество. Поверь, он куда страшнее, чем гнев или жадность. Потому как из него произрастают остальные грешные помыслы человеческой натуры. Оно культивирует их в более изощрённые формы.       Призадумавшись над её словами, я киваю головой.       — И к чему тебя привело это заключение?       — К тому, что ад был бы заполнен самоназванными “святошами”. Но зачем ждать того момента, когда эти ханжи сгинут, когда можно было уже превратить их жизнь в настоящий ад?       — Что случилось потом?       — Благодаря мне и другим малолетним пострадавшим, мы смогли обличить нашего растлителя.       — Справедливость восторжествовала?       — Не столько справедливость сколько наше желание стать теми, кто поставил самого уважаемого человека в нашем городке на колени. Дети… они не тупее взрослых. Они могут быть необременёнными скрытыми помыслами, совершая дурные и хорошие поступки, в отличие от взрослых.       Задумавшись, я отвожу взгляд в сторону и вздёргиваю брови, изумлённо вытягивая лицо, поражаясь изворотливости ума моей недалёкой соседки.       — А дальше?       — Дальше мы с семьёй переехали в другой город, чуть побольше… Смотрела “Дрянных девчонок”?       — Допустим.       — Документалка про мою жизнь на новом месте. - Люси играет бровями, хитро улыбнувшись и постукивая пальцами по столешнице.       — А дальше?       — Я начала очень агрессивно себя вести, удачно маскируясь под прилежную ученицу и капитана команды чирлидеров с пресловутым кольцом чистоты на безымянном пальце.       — Понимаю… сама играла роль либеро в волейбольной команде.       — Прекрасно! Значит, ты знаешь про социальную адаптацию и мимикрию из биологии пятого класса. - Лулу задумчиво почёсывает затылок, подбирая в голове приличные аналогии. - Знаешь эти двери в супермаркетах? Они открываются и закрываются благодаря встроенному сенсору. Сравни эти двери со мной. Так я развивала свои морфологические познания к мужским гениталиям. Я отправилась в путешествие по стране больших чёрных болтов, по стране маленьких жёлтых и белых членов… и так далее, но большая часть моего пути была проложена по стране обрезанных членов. - Люси хихикает. - Кстати! Ты знала, что если собрать всю крайнюю плоть, обрезанную за всю историю, можно выстроить из неё линию до Марса и обратно.       Люси достаёт из холодильника ещё по бутылке пива, одну из которых точно так же, как и я ранее, залпом осушает наполовину.       — Не думай, что это просто. Я не как другие девушки, которые трахаются для самоутверждения, которые просто не могут перестать поглощать член за членом. Я не такая, как все остальные нимфоманки, которым не важно, будет ли это мужчина или тонны омерзительных помоев. Я не как все. Да! Я - нимфоманка и я люблю себя такой! Но превыше всего - я люблю себя: своё сердце, свою безразмерную пизду и мою грязную непристойную похоть! - Выпалив, девушка вздыхает, закрывая лицо руками, и вновь припадает искусанными пухлыми губами к бутылке.       — Я зависима от похоти. Она разрушала всё, куда бы я ни пошла… зависимость приводит к отсутствию сострадания. Забавно, но когда я говорю о своей жизни в целом, всё, что я могу сказать: мне было хорошо. До того, пока та женщина не упомянула одиночество - моего вечного спутника. Я не хотела говорить тебе об этом, но это вполне определённое чувство. Как ужасно, что всё должно быть так банально.       — То есть: тусовки, мужчины и наркотики с алкоголем только для того, чтобы заполнить одиночество?       — Банально, да? - Люси допивает остатки пива из второй бутылки и с грохотом ставит её на стол, встав из-за него и приблизившись к окну, за которым можно увидеть жизни других людей.       — На самом деле… осенью и зимой мы видим души деревьев. Летом и весной всё зелено и идеально, но осенью выступают эти стволы с ветками. Ветки должны показать все листья солнечному свету - это долгая борьба за выживание.       Поэтичность - редкое свойство Люси.       — Они выглядят, как человеческие души. - Тихо дополняю её я, становясь рядом с ней и закуривая сигарету, которую тут же предлагаю поделить на двоих.       Она принимает её и глубоко затягивается, пуская дым через нос.       — Не поверишь, но именно так я и говорила своему отцу! - На лице Люси проскальзывает добродушная улыбка. - Перед тем, как умереть, он сказал мне, что однажды я найду своё дерево души. Для него это был дуб… но своё дерево души я так и не нашла.       Она прислоняется лбом к холодному стеклу и шмыгает носом.       — Есть такие болезни, при которых мозг человека разрушается, что может вызвать симптомы белой горячки… delirium tremens. В таких случаях даже морфин не помогает.       Видимо, она достаёт из черепной коробки те воспоминания, о которых почти никому не рассказывала. Даже старалась их не доставать наедине с собой, когда лежишь в кровати и тебя накрывает неостановимая и непреодолимая меланхолия.       — Когда, наконец, отец умер, у меня не осталось чувств. Я не знала, что со мной случилось, но это было позорно.       — Что с тобой случилось? - Теперь я затягиваюсь, предлагая Люси сигарету.       — Я почувствовала, как стала мокрой. - Она махом выкуривает почти половину и горестно хихикает.       — Эта хрень не подтверждает того, что ты плохой человек! Очень часто критические ситуации вызывают подобную реакцию.       — В критических ситуациях организм ищет пути их преодоления, но что может преодолеть смерть?! Особенно смерть близкого…       Люси вздыхает и забирает у меня пачку с сигаретами, откуда берёт одну и скуривает её одной затяжкой чуть ли не наполовину.       — Когда его увозили в подвал в секционную, я ощутила это так, будто я должна была пройти через эти непроницаемые ворота в одиночку. Ощущалось это так, будто во вселенной я совсем одна! Всё моё тело заполнили слёзы и это сраное одиночество с мокрыми, блять, трусами! - Она пускает дым в потолок, падает на диван и закрывает рукой глаза, разразившийся громкими, как Иерихонская труба, стонами. - Семья? Друзья? Для чего? Чтобы хоть кто-то поплакал над твоей койкой в хосписе и произнёс затянутую речь прежде чем тебя закопают на три метра в землю или потащат в крематорий?! А кто там будет с тобой? Никто! Никого, блять, там не будет! Даже любимых!       — Скорее всего ты хотела от жизни лишь большего, чем тебе представляли. Ты требовала прав как человек и, более того, как женщина. - Я присаживаюсь рядом с ней, обнимая за дрожащие полуголые плечи.       — Ты считаешь, что это как-то оправдывает меня?       — Если бы ты была мужчиной, эта история с мистером и миссис Хафпаркл была бы куда интереснее и нравоучительней, потому что женщинам не позволено идти за собственными желаниями… да и в конечном итоге все упрёки и чувство вины, что свалились на тебя в течение долгих лет неподъёмным ярмом. Ты отреагировала агрессивно, почти как мужчина. Ты дала отпор, ты сопротивлялась догмам, давившим, калечившим и убивавшим не только тебя, но и миллионы женщин на протяжении тысячелетий.       Люси морщит лоб и задумчиво водит опухшими от накатывающих слёз глазами по пыльным углам прокуренной гостиной.       — Я бы начала перечить тебе, но не буду этого делать… потому что устала.       — Думаю, что нам стоит разойтись по комнатам и отдохнуть. - Продолжая поглаживать её по плечу, вздыхаю я и встаю с дивана, захватив сумку.       — Да… хочу сказать, что наш разговор принёс мне облегчение. Теперь моя зависимость ясна мне… - Она встаёт вслед за мной, - И я приняла решение, что хочу принять её, научиться жить с ней и добиваться успехов.       — Но стоит так себя калечить? - Я прохожу к двери в свою комнату, что зеркально повторяет Лулу уже со своей стороны.       — Иначе я жить не смогу. Я выстою против всех ударов. Я соберу всё своё упрямство… силу моей агрессии. Спасибо, Янси. Я счастлива, что судьба свела нас! - Она крутит ручку двери, что делаю и я.       — Я позабочусь о том, чтобы мы с тобой победили всё и всех… спокойной ночи!       — Спокойной ночи!       Зайдя в комнату, я осматриваюсь по сторонам и достаю из старой обувной коробки, которая оказалась не тронутой даже группой следователей, бутылку Джек Дэниэлса. Отхлебнув ещё немного пива, я переливаю через узкое горлышко один напиток в другой, получая тем самым недоирландскую автокатастрофу. Не хватает только чего-то сладенького или кислого, чтобы сбалансировать это пойло.       На свет божий из сумки я достаю ноутбук и разглядываю его тусклый рабочий стол, и, вроде бы, я должна продолжить работать над “Революционно-разгромной статьёй”, но мысли полны мелькающими перед глазами картинами, описанными Лулу. Оглядевшись по сторонам и проверив заклеенное окно на наличие хотя бы мельчайшей щели, я проникаю рукой в трусы и тут же обнаруживаю, что пальцы намокают от склизких соков.       “Твою мать!” - думаю я, разглядывая прозрачные ниточки секрета между пальцев, которые кладу в рот, а затем и вытираю от слюны об покрывало. Всё зашло слишком далеко и, похоже, мне пора отвлечься. Я открываю новый документ и набрасываю черновик короткого драматично-эротического рассказа… Господи! лучше бы я просто подрочила, чтобы отвлечься, но нет - в голове уже родился сюжет:       “Когда господь создал Ясень в Райском саду, все деревья позавидовали его красоте…”       Спустя какое-то время непрерывной писанины, пары алкоголя выветриваются у меня из головы, оставив только мерзкую вонь перегара во рту, я понимаю, что пора бы мне уже ложиться спать. К тому же на часах уже половина третьего на часах.       В тишине глубокой ночи слышно, как спускается вода по ржавым трубам здания, как стонут разбухшие пластины паркета, как здание “дышит” то расширяясь от внутреннего тепла, создаваемого его жильцами, то сжимаясь от окружающего его холода улицы… холода непозволительно пронзительных голубых глаз, которые, кажется, смотрят отовсюду.       И только это осознание не позволяет мне заснуть, раздувшись, как рыба-шар, и подкатив к горлу, не давая спокойно дышать, лёжа в собственной постели.       — Ты спишь? - Я захожу в комнату Люси прямиком из ванной комнаты.       — Нет. - Вздыхает она, лёжа ко мне спиной напротив окна с распахнутыми шторами.       — Ты не против, если…       — Тебе настолько страшно, что ты хочешь лечь спать со мной?       — Типа того. - Я стыдливо пожимаю плечами.       Молча она откидывает одеяло и даёт мне лечь рядом с ней, заняв позицию “большой ложки”. А когда я ложусь с ней, прижавшись грудью к её спине, то чувствую, как та невольно вздрагивает и вздыхает с заиканием.       — Ты плакала?       Девушка что-то делает рукой на своём лице и вздыхает всё так же, с заиканием.       — Нет.       — Кому ты врёшь?       — Т-Тебе со мной не противно?       — Противно что?       — Общаться, жить… лежать в одной постели на худой конец.       — Я бы была ханжой, если бы не пошла к тебе после всего этого. К тому же, мне страшно спать одной…       Через слой одеял я не то что слышу - ощущаю, как Люси пытается не заржать сквозь разрывающие её слёзы.       — Ну-ну… Всё хорошо! Жизнь же продолжается. Ведь так?       — Так…

***

      На улицах, высоко на поверхности города, я плетусь в сумерках рассыпанных звезд - машины, огни, люди: все они несут тёплый ореол, светящийся, но не угрожающий и даже от психики не исходит сигналов о том, что кто-то из них готов наброситься на меня с криками и кулаками только за то, что я просто есть.       Над Вирджиния-Драйв висит тяжёлое, как пуховое одеяло, небо, редкие натриевые фонари, кажется, горят ярче солнца. Проходящие под ними люди отбрасывают тени с чёткими строгими силуэтами. Под светом лампочек в вышине их тени темнее и меньше всего. Когда они проходят дальше, тени впереди них растут, становятся всё больше и больше, но бледнее. А тени позади, возникшие из-за следующего фонаря, укорачиваются и укорачиваются, пока не достигают предельной концентрации, когда людишки встают прямо под следующим фонарём. Наглядная иллюстрация человека с зависимостью.       Наглядная иллюстрация меня, увидевшего Тебя не со мной.       Поднявшись по пожарной лестнице на крышу соседнего здания, через которое можно увидеть окна Твоей квартиры, я беру бинокль утомлённо плюхаясь на складной стульчик и готовлюсь разрыдаться, увидев то, как Ты укладываешься в постель к этой шлюхе.       Меня тошнит, но горло пересохло, желудок застыл и похолодел.       Всё как оно и есть — моя мёртвая изуродованная надежда. Я вспоминаю букет, который Ты не приняла. Сейчас какой-то голодранец вытащил его из помойки и наверняка передарил своей пассии, от которой ему нужен только перепихон и чтобы та боготворила его кривой член за мелкие подачки. Неужели я не могу завоевать Тебя благородным образом, как настоящий рыцарь?! Что ж… если я не могу действовать по-хорошему, придётся действовать по-плохому. Хотя куда уже хуже?       Мой глаз больше не видит движений под одеялом. Вы заснули, и мне больше не на что смотреть. Медленно, превозмогая боль, я скатываюсь с раскладного стула и встаю на дрожащие ноги. Такое ощущение, будто у меня перебит хребет, у меня больше нет ни сил, ни воли держаться прямо. Я, шаркая кедами по избитой осадками крыше, волочусь обратно к пожарной лестнице, смутно осознавая необходимость отдохнуть, и каждый шаг даётся с чрезвычайным трудом. Двигаясь по пролётам лестницы я борюсь с оцепенением, свисающим с плеч, подобно камню на верёвке, утягивающему меня прямо за ржавые перила, в темноту, на холодную землю. Я неизбежно падаю, проиграв эту битву: тело с грохотом падает в оказавшийся спасением мусорный бак, крышка которого захлопывается прямо у меня над головой - тут-то мне и самое место. Физическая боль и душевная боль, — части невыносимого существования.       Там, на поверхности, начинается дождь. Звук бьющихся о жестяную крышку контейнера капель гасит все мысли, оставив лишь кратковременное примирение с потерей. Дождь струится мутными потоками между щелей бака, он впитывается в дряхлые красные кирпичи, размякающие и крошащиеся.       Не в состоянии терпеть тошнотворную вонь отходов, я вылезаю в упрямый ливень, и меня подмывает расхохотаться навстречу последнему крушению надежд, что всё образуется. Как нелепо было о чем-то мечтать, осмелиться пытаться построить счастье. Стремления, безумное, неожиданное везение со всех сторон, а теперь всё гибнет на просторах недоброго города сквозь закрытое шторами окно в Твоей квартире, в которое я всматриваюсь слепым щенячьим взглядом в надежде, что там загорится свет и Ты взглянешь на меня, как озарение, как явление божественного чуда смертному.       И я молюсь. Молюсь, как только могу, жалобно скуля, взвывая и сверля взглядом наглухо закрытое шторами окно Твоей спальни.       Но этого не происходит.       Ничего не происходит.       Я раздавлен, как букашка под подошвой моих ступней в ритме быстрой походки во мраке глубокой, как морское дно, ночи через лабиринт унылых многоэтажек, непонятными наростами облепивших землю. На улицах почти никого нет, но через какое-то время это исправится. Через какое-то время люди лениво начнут готовиться выбраться из тёплых жилищ и смести меня своим натиском планов на жизнь.       Дождь не стихает ни на йоту, а ноги продолжают нести меня вдоль по мостовой, шатающегося и отскакивающего от стены к стене. Мысли в черепушке бьются о вопрос, насколько отвратительным неудачником я могу быть…. Я чувствую, как силы покидают меня, чувствую эту слабость, я потерял способность возвращаться назад к Твоему дому, к месту Твоей работы, к месту Твоей учёбы… к Тебе. Но на этой мысли, как, впрочем, и на остальных, я не зацикливаюсь; мысли беспорядочно мечутся по синаптическим аксонным канатикам, изредка вспыхивая яркими огненными полосами в телах нейронов, из них получался жаркий клубок тревоги, и невозможно хоть на что-то решиться. Я несусь всё быстрее, размахивая руками, как Том Круз в “Ванильном небе” откинув голову назад и сощурившись в поисках автомобиля. А как только добегаю до него, то дождь превращается в ливень. Я срываюсь с места, круча головой налево и направо, в поисках нужной дороги, как будто мне отшибло память и я не помню ни этой улицы, ни этого района, хотя и облазил его вдоль и поперёк.       Каждого человека, которого я объезжаю, каждую кучку, с которой я чуть не сталкиваюсь, окутывает некое порочное поле, слой за слоем разъедающее моё сознание. Мне кажется, будто я распадаюсь по кусочкам, как останки в бочке с кислотой, и скоро нечем будет связать меня воедино. Ещё чуть-чуть и я разлечусь по тротуару кровавым пятном в металлическом месиве кишок и распадающихся по слоям тканей.       Я теряюсь. Улица, наверное, бесконечна. Я мчусь на скорости шестьдесят пять миль в час, пока внутри не начинает жечь мягкие легкие, а мышцы на ногах не сводит судорога. Я еду, не надеясь спастись, громко жалуясь миру о своих бедах, и вдруг между погрузочным двором у склада химзавода и дизельным гаражом обнаруживается божественно пустынная аллея.       Туда - всхлипывая, уносясь от огромного города, прямо в экстаз одиночества, мимо теплотрасс, промзон и черных ходов, по пустынной автостраде прочь из города. Аллея резко уходит направо, так резко, что издалека кажется, там тупик. Я закрываю застланные слезами глаза, выворачиваю руль и, глотая воздух, спускаюсь вниз по улице, замедляя ход автомобиля, всё тише и тише. Останавливаюсь прямо на газоне, и вываливаюсь с водительского сидения на холодную влажную траву, согнувшись, тяжело дыша и положив горячий лысый висок на холодный камень.       На секунду я слышу, как царствует полная тишина, только хрипит в горле и глухо стучит кровь в голове. Красный мрак за сомкнутыми веками успокаивает меня…       В штанах теплеет, и схватившись руками за голову я… хохочу.

***

Октябрь 30. 2019

6:27

      Возможно, ночь в объятьях Люси показалась мне… исцеляющей, несмотря на весь выпитый алкоголь. Паранойя отошла куда-то на второй план, а на авансцену вышли прятавшиеся амбициозность и самолюбие. Сама соседка продолжает спать, прикрыв лицо согнутым локтем и приоткрыв рот, изредка похрапывая.       Скудный завтрак из пары тостов с сыром и кружки с чёрным горьким кофе.       Всё как обычно.       В блистере с противозачаточными осталось три таблетки. Нужно будет подготовиться к периоду, когда мне захочется укрыться ото всех под махровым одеялом и есть до тошноты шоколад с мясными снеками, запивая всё это газировкой, параллельно играя в старенькие игры на консоли. А пока я пользуюсь моментом и надеваю любимые джинсы, чёрный в красную клетку блейзер и дублёнку поверх неё. Кажется, если что-то будет стоять у меня на пути, оно пропадёт под колёсами локомотива под названием “Я”.       Триумфально выйдя из квартиры и спустившись по ступенькам до первого этажа, краем глаза я вижу мистера Уильямса, записывающего показания счётчиков. Он делает вид, будто вчера ничего не произошло, продолжая выполнять возложенную на него работу, и даже не смотрит в мою сторону, хотя каждое утро он тактично здоровается в своей выдержанной манере. Кажется, мне с ним предстоит разговор, а то и несколько…

Этим днём 12:37

Между парами в продолжении целого дня, тусклого и беззвучного дня мрачной осени, граничащей с зимой, под небом, обременённым низкими облаками, одна, я проходила в пространно-печальной толпе студентов, и наконец, когда уже время близилось к ланчу, передо мной предстал угрюмый профессор Олдридж. По обыкновению пары предыдущих недель мы с ним разговариваем в его кабинете: я делюсь всем тем, что смогла написать, а тот вносит свои правки в документ. Пока я сижу на краю его стола, закинув ногу на ногу, меня, почему-то, не покидает ощущение слежки, будто именно в этот момент кто-то смотрит на нас.       — Восхитительно, дружочек! - Профессор берёт меня за руку и целует её, пожимая её и снова заглядывая в открытый документ на ноутбуке.       А как только я выхожу из кабинета и не успеваю пройти и пары шагов, как за мной увязывается хвост. Я слышу её каблуки, звонкий стук которых становится всё быстрее и быстрее, догоняющим и достигающим:       — Ньюман. Нам нужно поговорить. - Запыхавшись, хихикает староста Мэри-Элизабет Паркс.       Она безупречна в твидовом костюме с короткой юбкой и белом берете с ниткой жемчужин вокруг шеи.       Если бы я была животным, то учуяла бы запах её парфюма от Jimmy Choo за пару миль и убежала примерно на столько же, лишь бы не видеть её физиономии.       — О чём? Не думаю, что нам есть о чём говорить. - Я продолжаю свой путь по коридору, пока она не хватает меня за блейзер и не затаскивает в женский туалет, где прибивает к кафельной стенке, глядя по сторонам и под двери кабинок в поисках лишних глаз и ушей.       — На твоём месте я бы не выкобенивалась, потому что ты ходишь по ахуенно тонкому льду. И не играй роль идиотки, потому что я в курсе, что связывает тебя и Олджриджа. К тому же у меня есть доказательства. - Ранее безобидное, даже в чём-то блаженное лицо девушки искажается морщиной между её бровей.       Она подходит ко мне всё ближе и ближе, зажимая в углу, как хищник… не крупный, но проворный, потому что от её действия я чувствую себя не столько в опасности, сколько в раздражении.       — Чего ты хочешь? - Мне не остаётся ничего, кроме защиты самого ценного - сумки с ноутбуком.       — Чтобы ты помогла мне, а я помогу тебе. Всего лишь нужно, чтобы ты стала моим дополнительным свидетелем в том, что профессор Олдридж даёт своим студенткам публиковаться только в том случае, если они будут оказывать ему кое-какие услуги. Типичный харассмент, сама понимаешь.       — Но как ты поможешь мне, если я пойду тебе навстречу?       — Мой отец поможет скрыть тот факт, что ты роешь под отца Даррелла.       — Ты понимаешь, что это наглая ложь. - Я отвечаю ей её же картой.       — Но контекст улик может оказаться правдой. - Девушка улыбается, и улыбается так мерзко, что мне хочется ударить её.       Мэри-Элизабет достаёт телефон и показывает фотографии меня и профессора. Их там целая кипа. Но помимо меня на этих фотографиях видны другие девушки, которых тот просто похлопывает по плечу или безобидно учтиво улыбается. А улыбка девушки становится ещё более отторгающе-гротескной, настолько, что мне не просто хочется ударить её, а вбить это личико в кафельный пол. Сломать ей нос, рассечь губу, выдрать клок волос и окунуть головой в унитаз, в который помочилась и не смыла за собой.       — Нахер это и нахер тебя, Мэри-Лиз. - Цежу я ей это сквозь зубы и толкаю со всей силы, уронив на пол.       — А ну стой! - кричит девушка, но я не оборачиваюсь на её возмущения и вылетаю из пустынного туалета, оставив девушку одну там - Стой! Кричит она противно и пискляво, как-будто её кто-то режет, как свинку.

13:18

      Очередная пара позади. Под ложечкой неумолимо сосёт от голода, но перед этим хочется опустошить мочевой пузырь. Девушка, идущая передо мной, повернув в женский туалет, тут же выбегает из него с душераздирающими криками ужаса. Она валится на пол и забивается в угол, дрожащей рукой указывая на приоткрытую дверь туалета. В щели монотонно скрипящей, подпевающей крику студентки, закрывающейся двери мне виден лишь кусочек Бодлеровской картины.

“То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,

Как первый очерк, как пятно,

Где взор художника провидит стан богини,

Готовый лечь на полотно.”

      Человек.       Такая хрупкая и ненадёжная система, способная просто так взорваться всеми оттенками красного: от серо-буро-малинового, как замороженная вишня, и до ярко-алого, похожего на смесь кетчупа с майонезом. Господь, наверняка, позабавился бы, увидев то, что увидели мы. Ранее белая, в каких-то углах даже посеревшая от времени туалетная комната с тяжёлыми скрипучими дверями кабинок окрасилась в багровые тона, а в центре всего этого лежало бледное истерзанное тело Мэри-Элизабет щерящееся во все стороны, как розовый куст, ранами, окружённое написанным раз за разом единственным именем:       Янси Ньюман       Собравшиеся вокруг люди смотрят на меня, как на единственного виновника, а изо рта у меня вырывается… нет - выползает сиплое ругательство:       — Твою мать… Звоните копам.       Это лишь тень того, что вертится у меня в голове при виде картины преступления, от которой людей за моей спиной приводит в ужас крайней степени, что те блюют по углам и себе под ноги, мотыляя головой, желая очистить не только желудки, но и память от запечатлённого сетчаткой их глаз зрелища.       А в голове у меня крутится только одно: уйди отсюда и ничего не трогай.       Скорее всего тот, кто сотворил такое зверство ушло и ловко выскользнул из открытого окна, не оставив после себя даже мельчайшего намёка на собственное присутствие.       Себя же я обнаруживаю спустя час в кабинете ректора в компании самого ректора, офицера Уильямса и нервно жующего губы охранника.       Где-то во дворе кампуса воют сирены: две мерзкие звуковые спирали, от которых волоски на затылке встают дыбом. Они приближаются. Я поворачиваю голову к окну как раз вовремя: несколько полицейских идут по траве за фонтаном, а машина скорой помощи заруливает на газон и подъезжает к противоположной стороне каменного двора. Люди высыпаются из коридоров и стоят в окнах, глядя вниз. Другие с неприкрытым любопытством обходят кампус, чтобы присоединиться к растущей толпе.       Голод куда-то испарился.       Желудок проваливается в кишки, когда до меня доходит, что я нахожусь прямо в центре общего внимания: труп Мэри-Элизабет Паркс. Полиция расчищает для парамедиков путь через толпу. Мужчины смотрят на то, как я, чтобы заглушить тревожные мысли и гомон толпы внизу, бессознательно достаю из сумки пачку сигарет и даже не смотря на них закуриваю, протяжно вздыхая, как и сгорбившийся полицейский, составляющий рапорт с неподъёмно тяжёлой головой.       Эти люди – всё ещё выходящие из здания университета по мере того, как распространяются новости, – демонстрируют аппетит, вызывающий омерзение. Мне так хочется бить по этим жадным лицам больше, чем самой Мэри-Лиз Паркс, пока они не опомнятся; хочется сказать: «Вы собираетесь подсматривать за болью и горем. Зачем? Зачем?» Но вся смелость куда-то улетучивается, как дым. Отвращение забрало у меня всё.       — Мисс Ньюман. У нас не курят. - Тактично хмыкает в кулак ректор.       Но я его не слушаю, скрипя зубами и делая демонстративную затяжку, дым от которой пускаю в сторону мужчины.       — Итак. можем ли мы получить доступ к камерам? - Полицейский поднимает голову и протирает глаза с выразительными синяками.       — У нас нет камер в кампусе, потому что мы уважаем потребность студентов в праве на то, что они делают в стенах сей альма-матер без наблюдения и осуждения…       — И в праве на то, чтобы их кромсали в кабинках туалета среди бела дня? Мисс Ньюман. Разрешите.       Офицер Уильямс кивает на пачку сигарет на столе и молча достаёт оттуда одну, а затем и закуривает сам.       — Сэр. - Вновь начинает ректор, но Рой тут же его перебивает, пустив дым из ноздрей, сурово сдвинув брови к переносице.       — Вы же сами сказали “быть в праве на то, что они делают в стенах сей альма-матер без наблюдения и осуждения”... кретины.       Ректор замолкает, сжав губы и вжавшись в кресло. Теперь его фигура не кажется такой авторитетной на фоне пусть и низкорослого, но сурового копа.       — Итак, мисс Ньюман, где вы были в предполагаемый момент убийства?       — Я была в кабинете профессора Олдриджа… мы обсуждали совместный проект для одного журнала.       — New Whig Journal?       — Да, сэр.       — Соперника отца вашего парня Даррелла Спенсера?       Ректор и офицер выжидающе смотрят на меня, ожидая, какую же реакцию я выдам на этот провокационный вопрос.       — Да, сэр. - Говорю я с тем же подавленно-отрешённым тоном, разглядывая тлеющий огонёк. - Бывшего парня.       Всё напоминает старомодный нуарный детектив, где сильные и беспринципные мужчины окружают кажущуюся слабой фам фаталь, которая вроде бы и кажется жертвой, но все в курсе, из-за кого это произошло.       — Честно говоря, у меня есть подозрения, кто мог убить мисс.       — Всё так серьёзно?       — Записывайте: Даррелл дж. Спенсер и Питер Кинг. Больше ни на кого я не могу подумать.       — Весьма опрометчиво. Но почему они? - Вновь встревает ректор. - думать на сына конгрессмена, которого и так не могут найти днём с фонарём.       — Да. Пусть мы и расстались, но мне кажется, что это было не по его воле. Мне кажется, что его заставили… или же действуют от его лица.       — А кто этот второй?       — Не тот ли это человек, который приютил вас, пока мы с криминалистами исследовали вашу комнату?       — Именно.       — Почему вы так решили?       — Мне кажется… нет. Не кажется - он одержим мной.       Я слышу отголоски смешков и мыслей присутствующих людей: “Вами? Серьёзно? Вы настолько высокого мнения о себе?”       — Хорошо. Спасибо за сотрудничество со следствием.

***

Вечером того же дня.

19:12

      На порог дома вваливается офицер полиции, пузатый с внушительными русыми волосами, которые время от времени поправляет, заглядывая мне за плечо в прихожую и коридор.       Незачем говорить, что вечерний нежданный визит меня не столько ошеломил, сколько привёл в раздражение, перерастающее в тлеющие бешенство. Благо под действием Сердолекта я могу контролировать мимическую мускулатуру и выдать самую доброжелательную улыбку, на которую только способен.       — Офицер! Чем могу помочь?       — Добрый вечер, мистер? - Он заглядывает в протокол - Мистер Кинг? Вы сильно заняты?       — Ну… я дремал сегодня после работы, а потом занимался автомобилем сестры - движок стучит. А что случилось?       — Вы же знакомы с мисс… мисс? - Он снова заглядывает в протокол - Янси М. Ньюман? Да! Вы с ней знакомы?       — Да… - вздыхаю я, - Мы с ней встречались какое-то время, но нам пришлось расстаться.       Расстаться… страшное, отторгающее, ужасающее, доводящее до обморока мерзкое слово. Мне невыносимо трудно говорить его в отношении Тебя.       Ты покинула меня и забрала с собой всё, что представлялось таким неприступным для врагов... в частности Твоих врагов. Без Тебя я остался один-одинёшенек - нет больше ни Твоего мягкого тела, чтобы забыться рядышком, ни ласкающих грудей, никто больше суетливо не ходит по соседней комнате, когда я сплю или провожу краш-тест очередного профанского кода.       Конец моего уютного Рая.       — А что, собственно, случилось? - продолжаю я, вытирая измазанные в машинном масле руки.       — Кто-то кокнул студенточку в Ньюберри. Причём так жестоко. - Мужик протягивает мне фотографию с места преступления, на которой стены исписаны Твоим именем.       Пока я рассматриваю фотографию, этот коп входит в дом и находится в нём, казалось, одновременно всюду, приспособляя состав своей дряблой туши к анатомии кресел, диванов и столов, рассматривая под увеличительным стеклом каждую полочку и каждую безделушку, как какой-нибудь лейтенант Коломбо, в поисках улик или же в поисках их отсутствия, лишь бы побыстрее отправиться домой со смены, до которой остаётся всего-то полчаса.       Он проходит в гостиную и тут же ему на глаза попадаются выставленные на каминной полке банки с заспиртованными головой и сердцем.       Чёрт! Чёрт! Чёрт! Я совсем забыл про них!       — Вау! Шикарные украшения! - Он подходит ближе к банкам, хохоча. - Выглядят прям как настоящие!       —Д-да! Папье-маше и подкрашенный глицерин творят чудеса!       —Вы бы могли этим зарабатывать в Голливуде!       Он заходит на кухню и ласково здоровается с Сарой, стоящей за плитой и игриво помахивающей ему, похожей на домохозяйку, вышедшую прямиком из рекламы торта быстрого приготовления с экрана телевизора старых добрых пятидесятых.       Мы заходим в гараж.       Вездесущие глаза камер видеонаблюдения устремлены на нас с копом. Только мы вдвоём стоим напротив раскрытого капота вырвиглазно-розового жука. В голове рисуются картины того, как я ставлю подножку полицейскому, тот падает прямо на место смыкания и я ударяю крышкой прямо ему по голове. Ударяю раз, ударяю два, три, четыре… десять.       Наконец, спустя полчаса брождения по дому, он уходит из готового задрожать от нетерпения дома — вибрация двери, захлопнутой мною, долго отзывается у меня в каждом нерве - ничтожная замена заслуженного гильотины-капота по затылку в соответствии с клише нынешних триллеров и фильмов ужасов.       Но я знаю, кто должен её получить в ближайшее время без всяких отлагательств:       Я забегаю на кухню и именно в этот момент Сара сервирует стол для ужина, садясь за него.       — Скажи мне, дорогая сестрёнка…       Сара в этот момент готовится деликатно отрезать от стейка кусочек, разглядывая тот на прожаренность и сочность - посредственно.       — За что я должна отчитаться перед тобой на этот раз, дорогой братец? - Моя фарсовая сестра наигранно утомлённо смотрит на меня, представляя себя в роли Ганнибала Лектера, манерно водя кукольным кончиком пальца по краю бокала, наполненного каким-то красным вином, купленным по скидке в супермаркете.       — Это ты убила тёлку в Ньюберри?       Сара, будто и не слыша моего вопроса, кладёт капающий розовым мерцающим соком кусочек мяса себе в рот и медленно его жуёт, куда-то устремив взгляд, раздумывая то ли над тем, как бы сострить мне, то ли над тем, какой вердикт выдать приготовленному стейку. Мне так хочется дать ей хорошую затрещину, но что-то внутри не позволяет вырваться нарастающему гневу. Годы затаённых страданий и тонна съеденных нейролептиков научили меня сверхчеловеческому самообладанию.       — Он даже на вкус не очень. - Вздыхает она и отрезает ещё от стейка, но на этот раз, добавив к порции мяса ещё и гарнира в виде тушёных вешенок. - Нет - выдаёт она свой вердикт и предлагает мне свои приборы, чтобы я дал свою оценку её кулинарным изысканиям на почве каннибализма, а сама жадно присасывается к бокалу, но тут же выдаёт мину полную отвращения. - Фу, так ещё хуже.       Растущее бешенство продолжает сжимать мне горло - не потому что я боюсь за собственную раскрытость, но потому что никому, кроме меня, не полагается разрешать проблемы Твоих врагов, а тут выскочка-Сара так нахально располагает по своему усмотрению и моими удобствами, и чужой судьбой.       — Ты не ответила на мой вопрос. - Я рассматриваю приготовленное блюдо, представляющее из себя прожаренный до степени медиум велл стейк, сухой и идущий волнами, Сара пыталась задать тому аппетитную корочку, но получилось, что тот обгорел по краям. - Это ведь ты убила ту девушку?       — Если бы я этого не сделала, то этим занялся бы ты.       — А кто тебя просил это делать?!       — Мы оба знаем, что нас ведёт к убийствам, Питер… или кто…       Я кладу кусок стейка в рот и разжёвываю его, выжидающе глядя на Сару.       — Ты же был в курсе, что убиенная хотела подпортить репутацию нашей маниакальной девушки мечты? А что мы делаем с теми, кто её обижает?       Лично я хочу взять эту тарелку и размозжить её об головёшку Сары, чтобы осколки тарелки разлетелись по кухне вместе с осколками её черепушки. На вкус это мясо оказалось похожим на старую баранину, которую невозможно разжевать и отбиться от её естественного зловонья.       — Боже! В таком виде я бы и собакам не дал такое дерьмо!       — Верно… интересно, если смешать его со свининой и хорошенько сдобрить специями, он будет хотя бы приемлем?       — Как при жизни кусок дерьма, так и после смерти. Ничто таких людей не изменит, ни партнёр, ни пытки, ни даже паприка с чесноком.

***

21:15

В прямом эфире вечерних новостей.

      Сидя на диване в гостиной и переключая каналы телевизора с новостными сводками, я вздрагиваю от резкого появления Люси.       — Эй! Что случилось?       Она становится посреди комнаты с таким видом, будто увидела призрака.       — Ты меня напугала… - Я готова слиться с диваном в одно целое, накидывая на голову капюшон толстовки.       — Выглядишь паршиво.       — Спасибо тебе за напоминание, но оно мне не не особо и нужно! - Капюшон скрывает меня полностью, а я продолжаю переключать каналы.       — Кого-то опять убили?       — Распотрошили. - Без всяких эмоций отвечаю я и выключаю телевизор. - Ты говоришь это так, будто для тебя это типичный вторник.       — Скорее для тебя это выглядит как типичный вторник. - Лулу садится со мной рядом. - Что планируешь делать?       — Я не знаю… залечь на дно? Перейти на заочное обучение? Перевестись в университет в другом штате? - Запинаясь и хватаясь за голову, перечисляю я. - Начать всё с чистого листа?       — И похоронить всё, что взрастила здесь? Это тупо!       — А что ты мне предлагаешь делать в такой момент, когда моя жизнь в опасности?       — Прятаться там, где никто не заподозрит тебя найти.       — В Тимбукту?       — Посуди сама: ты загнана в угол, напугана до усрачки, как крыса в капкане, которая вот-вот отгрызёт себе лапу, а то и все четыре. Естественно тебя будут поджидать неприятности в подобных местах!       — А где нет?       — Там, куда бы ты в таком состоянии не сунула бы свой нос. На Хэллоуинской тусовке в клубе со мной. - Наконец, я замечаю, насколько её наряд отличается от её обычных тусовочных. Сегодня Лулу не Люси, а пародия на Эльвиру Повелительницу Тьмы с начёсанными волосами, густо подведёнными чёрным глазами и в длинном струящемся платье, подчеркивающем её пышную грудь и длинные ноги.       — Прятаться у всех на виду?       Девушка приближается ко мне ещё ближе, заискивающе играя бровями и кивая головой.       — Ты меня прекрасно поняла!       — Впервые в жизни я готова поклониться мудрости твоей осветлённой башки! - я вздыхаю, хватаясь за голову и не веря всему тому, что мне предлагает Люси.       — Правильно делаешь, а теперь иди и доставай своё кожаное платье, да накрасься поярче! Мы едем тусить!