Час волка

— Взываем к тебе, о Небесный Владыка! Помилуй нас и защити, будь нам надеждой и опорой. Направь, утешь и вразуми, душе усталой подарив покой… …серые остроконечные шпили, словно стрелы, чьи наконечники были устремлены вверх, пронзали предвещающие непогоду тучи. Стены заповедной обители, отрешённые от мирских радостей и забот, казалось, стояли здесь целую вечность и простоят ещё столько же до самого конца времён, ведь несмотря на скупость, присущую затворнической воздержанности, в часовнях святого Гахарита — покровителя странников, взыскующих, смельчаков и удальцов, сулящего успех в отважных начинаниях, чудом ли, молитвами — царило умиротворение, а время там будто бы остановилось. Аббатство, вокруг которого неустанно кружили чайки, зиждилось на вершине прибрежного утёса, и уцелеть сумело после былых набегов норманнов, не преклонившись ни перед многочисленными облавами, ни под натиском грозных ливней. Песнопения, коим вторили сотни голосов, в тот день, как и во всякий другой, эхом разносились по опустевшим коридорам, заполняя собою кельи и дормиторий. Тягуче-терпкий, горчащий едва ли не медвяной сластью аромат благовоний щекотал ноздри и заискивающе стелился к ногам сизоватой поволокой. Пламя от горящих свечей освещало задумчивые, суровые образы божеств на полустёртых фресках, и колебание нагретого воздуха на краткий срок сплавляло бытие с фата-морганой: почудиться могло, будто они хмурят брови и поджимают губы, и что вот-вот кто-то из них, обретя вдруг тело из плоти и крови, воспряв от скоротечной дрёмы, сойдёт вдруг с заскорузлых стен да явится послушнику неосторожному его собственным искривлённым отраженьем. Воистину ничтожно то, как раболепный люд, чья суета подобна копошенью в муравьином рое, берётся рисовать святые лики, которые не в силах и вообразить! Сумей кто лицезреть их наяву, тот оказался б ослеплён всевластным торжеством могущества, тот никогда за кисть и взяться б не подумал, ведь разве можно бросить взгляд на солнце, не заслонившись от него рукой? Не странно ли, что человек, венец природы, нахально красками марая штукатурку, просит при том, как жалкий каторжник, о милости небес? — так думалось Гехирну — не опуская взора долу, не боясь, глядел он на незаконченный ещё силуэт Небесного Владыки — путеводной звезды, полной очей, и прочих богов, стоящих в лучах Его света. Те очертания не внушали юноше трепета, ведь на щербатых стенах пестрила лишь мерклая охра, лазурь да уголь — ничего более, чем дело рук умелых — он твёрдо убедился в своей правоте, подолгу наблюдая за работой мастеров. Так расковыривают безотчётно рану, едва успевшую зарубцеваться — Гехирн с нескрываемым хладнокровием скребнул ногтём по краю фрески, сам же морщась от гадкого звука — решительно ничего более… Однако терзавшее его предчувствие беды, точно вопреки напускной мальчишеской браваде, нисколько не угасло. Пусть стены вкрадчиво, непроницаемо тихи, они всё же говорили с юным переписчиком — не словами, не человечьим языком — трещинами да свистом ветра в мелких щелях. Священные имена, высеченные на храмовых плитах, оседали на губах скрипучей пылью, забивали голову, путали мысли, и наяву ли, находясь ли в полшаге ото сна, тщетны были попытки Гехирна от них отмахнуться. Идэри, Кехт, Морин, Ланс, Эброн, Гвар, Кробх, Гахарит… С ранних лет ему наказывали воспевать иных богов, стоящих у подножия Подлунных Врат, где пролегает дорога в Запределье — Трёх Древних, о которых с каждой свирепой зимою вспоминали всё реже. Им не было здесь места — Нуаде, защитнику доблести и правды, воителю и правителю, тому, кто неизменно честен был и справедлив, Имхэйру, коему подчинена была стихия и все мирские блага, и Дану, что решала, чей час настал прийти в этот мир и чей настал его покинуть — богине этой принадлежало то, что скрыто в глубине людской души. Не желая давать обетов ни Трём Древним, ни кому бы то ни было, Гехирн не молился с тех пор, как был вдвое младше себя нынешнего, но обычаи, заученные им когда-то, позабыть так и не смог. — Благодарю, — кивнул аббат, дав знак принесшему чернила юноше удалиться. Гехирн — так звали его не от рождения. Сие имя обрёл он здесь, и значило оно «слуга Гахарита» — ища приюта вблизи аббатства, измученный мальчишка не обмолвился с монахами ни словом о пережитом, однако его приняли здесь, как любого, кто нуждался б в помощи, и, в довершение всего, позволили остаться, не докучая праздными расспросами, не вынуждая становиться членом общины — вместо этого в обязанности ему вменили всякого рода помощь братии и храму. Юноша уж было собирался покинуть скрипторий, но задержался у окна, не став противиться желанию выглянуть наружу. День выдался бесцветным, промозглым, и всё же он с наслаждением вздохнул, почувствовав солоноватый бриз, и закрыл глаза, жадно вслушиваясь в шум волн. Гехирн не страшился труда, напротив, и всё же, во имя всего, что истинно, он, право слово, солгал бы, сказав, что им временами не овладевал порыв провести хоть день вдали от постылой обыденности — юношу тянуло на свободу, и в мечтах всё чаще видел он себя далеко-далеко отсюда, средь бескрайних вересковых полей, в тени лесов, промеж отрогов… Дни-близнецы сменяли друг друга, стирались в крошево тусклого, сероватого, как лунь, песка, такого же, как тот, что совсем недолго хранил следы Гехирна на побережье — алеющие закатом оттиски стёртых в кровь ступней. Успел взрасти он за последние три года, и в храме Гахарита для него не осталось закрытых дверей — после того, как юноша поселился здесь, босоногий, ретивый и хмурый, стал ему известен каждый уголок и каждая исповедальня. Не прослыв ни застенчивым, ни сумасбродным, Гехирн стал воплощением невозмутимости — всегда был он малоречив и ходил по коридорам тише мыши. Всегда держался он сам по себе, а странное в юноше выдавали только не по годам мудрые глаза: обломки высеребренной льдистой бирюзы. Гехирн был складен и высок, и крепки были руки его — руки не желторотого баловня, но натруженного допрежь того человека. Его можно было бы счесть красивым, если б не тёмные круги под очами, до боли походящие на копоть с оплавленной свечи. В редкие минуты праздности, когда Гехирн, не обременённый работой, бывало, выходил к морю, непримиримо довлеющей над его понурыми плечами мнилась синяя твердь небес, точь-в-точь перевёрнутая вверх дном чаша, под куполом которой — от горизонта до горизонта — был заточён он, словно в плену, пусть и плен этот был невынужденный. Гехирн никогда не разбивал лба в слёзном покаянии — сетовать почём зря к лицу лишь глупцам иль трусам… стало быть, всё, что ему оставалось — провожать долгим взглядом подбоченившиеся туго натянутыми парусами корабли, мысленно благославлять их на доброе плавание, думая невзначай, сколько ещё таких же кораблей искалеченными и позабытыми покоятся на дне морском. И, разбухшие, подобно утопленникам, зеленясь цепко обвившими их водорослями, призрачным шёпотом подстёгивают они и без того учащающиеся по осени буруны на юге Гилфиана… Что в летнюю, что в зимнюю пору волны, раскинув белёсые пенные кудри, то и дело норовили подобраться ближе к стенам храма, омывая их солью неизбывных рыданий, предвещая, скорбя, всякий раз разбиваясь об скалы, испещрённые моллюсками, как его собственные, Гехирна, руки — мозолями, с негромким жалобным оханьем плавно скользя по песчаному закрайку — и, подчиняясь закону природы, всякий раз отступая прочь. Что чайка с перебитым крылом, с трудом выхватывал Гехирн из хлеставших волн песнопений и молитв скудную пищу для ума — сколько он себя помнил, его мечущийся беспокойной душе, кажется, ни дня не было покоя, а судьба никогда не была добра к нему — убогий сирота, был непривычен он уповать ни на кого, кроме себя, и потому всякий раз, когда Гехирну хотелось взвыть от горя, тот прикусывал язык — и во рту тут же смутно веяло не то соком переспевших вишен, не то ржавчиной. Что если б самородок понял вдруг, что представляет из себя лишь малую частицу кряжистого горного хребта? Гехирн, будучи впечатлителен и бесконечно одинок, изведал чудовищно рано, сколь на самом деле презренен — а потому мечтал он яро ничтожным более не быть, и в аббатстве обосновался не для того, чтоб сокрыться от жестокости мира — на то нашлось иное побуждение — не малодушие иль добродетель, но расчётливость, приличествующая наёмнику. Три года тому назад братья, решив, что недурно было б заиметь переписчика, открыли Гехирну, что значат контуры знаков, миниатюры и орнамент причудливых букв красной строки — тогда-то завитки чернил, обещавшие величие знаний, заколосились пред ним чудными нивами, ранее в его обездоленной жизни невиданными — с тех пор по вечерам, теряя счёт времени, садился юноша наедине с самим собою в скриптории, учась читать, и ни одной букве, ни одному новому слову не укрыться было от его цепкого взора. В былые дни Гехирн мог быть удовлетворён тем уже, что жив — теперь его пытливой натуре было мало одного лишь бездумного прозябания, роздыха да работы. Раз за разом он брался за книги, где речь велась о битвах памятных, дальних краях и о преобразовании материй, о том, как возделывают землю и строят города, о податях и о законах — для этого так много было у него и страсти, и смирения! Читая, упрямо постигал юнец науки, находя в том отраду — а утром ранним, когда ещё не видно солнца, готов был безропотно смахнуть с ресниц невесомую паутину сна и вновь трудиться на благо одарившего его столь щедро аббатства. Ибо до того, как представлявшаяся неоглядной дорога привела его сюда, он не мог и помыслить о том, что ему выпадет бесценный шанс перенимать мудрость из саг да гримуаров… В последний раз окинув взглядом раскинувшиеся внизу просторы из узкого оконца, едва пропускающего свет, Гехирн обратился к аббату: — Взгляните-ка, к воротам нашим кто-то скачет! Такое случалось нередко, ведь многие путешественники, выбившись из сил, просили ночлега в обители святого Гахарита. На сей раз, впрочем, в храм пожаловал поистине важный человек: путника и его оруженосца расположили в хорошо натопленной круглой башне, и сомневаться не приходилось — он был богат и знатен, коль скоро даже лоснящиеся круглобокие кони, коих Гехирну было сказано привязать, оказались сплошь увешаны позументами. …тем же вечером, когда монахи отправлялись на всенощную, келарь поручил юнцу убраться в трапезной — когда Гехирн сметал со стола скупые остатки хлеба, до него внезапно донёсся по-заговорщицки сбивчивый, едва различимый шёпот, не предназначеный для чужих ушей. — Сюда. Здесь, досточтимый лорд, нас потревожить будет некому. Юноша нахмурился. Странное дело творится, раз уж вместо того, чтобы просить во время своих бдений Небесного Владыку за спасение страждущих, благочестивый аббат Хендрик находится сейчас здесь вместе с таинственным путником! Тенью промелькнул Гехирн за колонну арки, вплотную к углу, где стояла статуя Гахарита, что держал в своих мраморных руках карту и шнуровой отвес. В том, что делал юноша, не было злого умысла, но даже зная, что поступает скверно, поступить иначе он не смог бы — горячее, живое любопытство, в которое судьба так кстати подкинула дров, опалило его щёки и вынудило дыхание замереть. Во все века одно и то же — скрытый под прочной наледью благоразумия пыл молодого сердца строптив и необуздан; таясь во мраке и переполняемый волнительным ожиданием, Гехирн весь, как по наитию, обратился в слух. Не странно ли, сколь ничтожен, в сущности, человек, возомнивший себя способным обойтись без веры, но надеявшись при том остаться незамеченным, прячась за своим святым покровителем? Что за насмешка! Ужель к защите свыше более всего стремится тот, кто твёрдо уверен в том, что без неё и вовсе обойтись способен? Юноше не почудилось: в трапезную вошли аббат Хендрик, лорд и его оруженосец. Аббат вытянул руку, размашистым жестом приглашая чужаков сесть. Оруженосец тем пренебрег, прохаживаясь вдоль стены — глядя в его тощее костистое лицо, источавшее презренье, юнец отодвинулся подальше, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Вельможный же гость, осанистый, с тяжёлым подбородком, широко улыбнулся, занимая место на лаве. Гехирн приметил герб на одеждах лорда — копьё в центре геральдического намёта — до чего нелепо его расшитый золотыми нитями плащ и новёхонькие щегольские сапоги смотрелись посреди скромности монашеской общины! — И всё же ты рассказываешь любопытнейшие байки, — произнёс лорд, и Гехирн мог бы поклясться, что прежде ему никогда не доводилось слыхивать столь странного наречия. Он произносил слова, растягивая их в манере повесы с западных земель, но вместе с тем в его бархатистом голосе звучал грубоватый скрежет, причудливо напоминающий говор северян — какое же из наречий было его родным, юнец понять так и не смог, однако было ясно — хоть ты из кожи вон лезь, стремясь выдать себя за кого-то иного, от собственного нрава никуда не деться — Гехирну ли не знать! Тем временем оруженосец глухо молвил: — Вот уж не думал, что вера в старых богов в тех краях всё ещё так сильна… Что же, воздастся каждому своё. — Сильна, уж мне поверьте, — ответил аббат, усаживаясь напротив. — Им и по сей день молятся в отдалённых селениях. Поговаривают о якобы божественных сокровищах, дарах Нуаде от чтивших его много столетий тому назад племён — в рукописях, найденных мною намедни, сказано, будто они всё ещё лежат в земле в местах былых друидовых святилищ, путь к которым ведом был им одним… Впрочем, сдаётся мне, что всё это — вздорные россказни жадных до злата простецов! Гехирн содрогнулся — кто посмеет осудить его? Хоть книги и держали его здесь, едва ли непокорность отзовётся горечью священных трав на шатком алтаре поневоле въевшейся в людские сердца веры — ему мерещился в той горечи знакомый запах мертвецов — густая, тошнотворно-затхлая прель, а по ночам захлёстывал прибоем морок наваждений… неужто неспроста? — Быть может. Всякое болтают… Однако же, есть дело у меня, — лорд сидел вполоборта, и оттого Гехирну не было видно его лица, но явственно зато услышал юноша в последующих словах улыбку. — Так уж вышло, что нужда привела меня в этот храм за грамотой об отпущении грехов, подписанной высоким духовенством. Сможешь ли ты услужить мне, аббат? — Ибо кто из нас безвинен, не правда ли, — вновь подал голос оруженосец. Пройдя в четверти дюйма от Гехирна, он, к счастью, не заметил юноши. — Я вижу, что спросить желаешь о причине! О, как всегда, всему виною женщины. Дрянная девчонка, клянусь, была столь же порочна, сколь и хороша собой. — Ты высокочтимый благодетель, и я помню свой долг пред тобою. Знамо дело, всё будет исполнено, — аббат Хендрик, помешкав, поднялся с места, учтиво кланяясь. Минутою позднее они покинули трапезную — Гехирн же не шелохнулся и не двинулся с места. Его как молнией поразило — кипучий жар пробежал зыбью от макушки до кончиков дрожащих пальцев. Солнце давно уж зашло, и с последним перезвоном колоколов созрели у Гехирна тревожные думы. Там, откуда пришёл он, капризных, артачившихся детей, не желавших чтить обряды, пугали сказками о тёмном вестнике — дескать, со злым умыслом придёт в обманчиво приветливом обличии тот, кто носит за спиной несчастья и беду, прячась под маскою благодетеля. Не выказав почтения Трём Древним, порог гостеприимного дома переступит он, и, пробыв там три дня и три ночи, оставит после себя дурное предзнаменование. Молебствования, в которых он не мог найти утешения, сочились сукровицей лжи — Гехирну, должно быть, всё это время недаром казалось, что расхлябанная, чавкающая под его ногами почва вот-вот развернется, исторгнув из себя ужасающую пагубь, какой не знал прежде мир — будто бы тонкая грань между привычным и неведомым истончалась, редчала, и противостоять этому было невозможно… он так долго ждал знака — это ли не знак? Не сказать, что, вкусив благословенный плод знаний, юноша предпочёл бы мнимую теплоту истрёпанного плаща и кусок чёрствого хлеба, однако, увы, несчастье всякого деятельного ума в том, что он непременно раскисает, лишённый цели и доли честолюбия — медленно бредя до того по залу капитула, Гехирн сорвался вдруг с места. Перед глазами всё мешалось, по ту сторону стен юноше неясно слышались голоса, и смятение исступлённо наступало ему на пятки, покуда спешил он к круглой башне… Ведь стены вкрадчиво, непроницаемо тихи… Но только не для того, кто слушать вознамерился. — Да продлит наш бог годы мягкосердечного Хендрика — теперь мне даровано отпущение прегрешений… — Ты нарочно умолчал о том, что ты не просто взял ту девчонку силой, но и убил её! Хоть и давно было дело, а я помню всё, как вчера… — Смерть её была на милости провидения — девицу убил ребенок в её утробе. Не я. Крови, пролитой в тот день, должно было хватить сполна… А теперь прощён я не только священной жертвой, но и на бумаге… — Ты так спокоен, а у меня душа не на месте! Я ведь тоже был там, и… — Довольно, кузен, оставь этот вздор! Знаешь ведь, что грамота сия — не пустая прихоть… Лорд резко оборвал речь на полуслове, будто почуяв чьё-то непрошенное присутствие — Гехирн застыл у неплотно запертой двери, вновь испытывая удачу. Выждав несколько мгновений, он, как ни в чём не бывало, вошёл в опочивальню, внося путникам кувшин с водой — кротко, сродни невинному агнцу. Единожды украв — ты вор навеки, единожды себе позволив сунуть нос в чужие замыслы, оказываешься в них, как в трясину, втянут, и после не увидишь ничего дурного в том, чтоб из услышанного выгоду извлечь. Потупившему взор Гехирну на миг бросилась в глаза вещица — травянисто-зелёный хризопраз на перстне лорда — камень висельников, чародейский амулет — о том известно всякому, кто хотя б раз читал алхимические трактаты… иль орудовал кайлом. Броский отблеск на холёных, незримой кровью обагрённых дланях — такого не забудешь никогда! …той ночью юноша не сомкнул глаз, маясь. Его ль это судьба, должно ли ему прозябать тут до конца своих дней, сможет ли прожить он в блаженной тиши и покое? Он ведь, в конце концов, не прирос вьющимся плющом к известняковой кладке аббатства, не пустил здесь, как древо, корней, он, подобно Трём Древним, не его порождение… На самый главный свой вопрос, мучивший его душу более всего на свете, он не отыщет ответа в ветхих хрониках, но отчего бы тогда ему не попытать счастья за пределами храма? Разве Гехирн, пришедший сюда когда-то по доброй воле, не властен над своей жизнью? Да и разве можно украсть то, что, в общем-то, никому и не принадлежит? Обитель Гахарита уже дала ему всё, что могла — его следы сотрутся, смоются приливом, и вскоре никто и не вспомнит, что он вынужден был когда-то томиться в её тесном чреве. Придя сюда три года назад с весенней колкой стужей да щебетаньем перелётных птиц, уйдёт он так же внезапно, как и появился, накинув на плечи блеклый росистый туман: уж ежели и был он в чём-то непоколебим, так это в том, что следует держать разбитый в кровь нос по ветру. …с рассветом всё было как прежде — никто сперва и не подумал бы, что произошло нечто необычное — колокол звонил к заутрене, кричали чайки, пенилось море… А меж тем рукопись, упомянутая не далее чем вчера аббатом Хендриком, пропала из скриптория — с нею бесследно исчез и юноша-переписчик. …и стены, частью которых Гехирну так и не случилось стать, слышат. Стены этого храма слышали хвалебные гимны, слёзы и сознания, но также слышали они и много больше, чем следовало бы. Но стены, так или иначе, немы. И потому навсегда сохранят вверенные им тайны.