Час волка

Жгучий багрянец нескончаемыми приливами струился по его ладоням. Полусидя, прислонившись к стене, рукою закрывал князь сочившуюся кровью рану, и изувеченная плоть казалась ему раскалённой добела, а сердце его, напротив, леденело — скованное тоской, колотилось оно прерывисто и неровно, сбиваясь с ритма и неминуемо замедляя свой ход. Давно ли он здесь? Ательстану уж было не вспомнить, кто из рыцарей помог ему добраться до коридорного проема, где покуда ещё не всё было охвачено могущественной дланью огня: вокруг не было никого, а когда он очнулся, в нос ударил омерзительный запах мёртвых тел, железа и копоти. Взору князя открылась первозданная сущность хаоса — из-за заволокшего коридор клубящегося дыма, из-за белых, дробящихся, рассекающих череп, словно тысячи молний, вспышек боли, терзавших его, перед глазами всё плыло, как плывёт краска с холста у незадачливого живописца. В ушах нестерпимо гулким эхом раздавался скрежет мечей — отголоски ли это, или бойня продолжается до сих пор? Если б мог он, то окликнул бы кого-нибудь из своих людей, но тут пузырящаяся кровь пошла горлом, и Ательстан, давясь ею, кашлял всё отчаяннее, захлёбывался, как если бы пил и пил, надеясь утолить жажду. Ему не доставало сил вздохнуть, а из запекшегося, иссохшего рта не оклик княжий слышался — лишь глуховатый, надсадный хрип. Горели залы и покои Цитадели — пламя, подобно чудовищу, обретя сознание, высвобождалось из каминов и факелов, ползло дальше, пожирая всё на своем пути, и трещала древесина убранств, и чадила, в прах рассыпаясь, вычурная ткань гобеленов. Яд растекался по телу князя, и он явственно чувствовал, как в каждом его мускуле змеится и судорожно бьётся тщетное горе, как выворачиваются, трещат, рвутся сухожилия. Лицо Ательстана, запомнившееся всем, кто знал его, выразительным и открытым, исказила морось бесконечной скорби, похожим сделав на восковую маску — верный признак того, что пришедшая собирать жатву смерть уже стояла за его плечом. Ательстан отвёл глаза, прикрыл наливающиеся свинцом веки, однако не сумел прогнать зловещее видение, что так стремительно оборачивалось истиной. Знамена его славного дома сорваны, а вытканный на них бронзовый сокол, что должен был, воспарив над горстью золы, вылететь вон и спастись, обессиленно рухнул навзничь к его ногам — у него пылали крылья… Смерть, надо думать, не так страшна, ежели умираешь, ни о чём не сожалея. Взять вот немощных стариков, повидавших всё на свете — они уже не ждут прихода весны, как когда-то, вместо этого моля небеса о вожделенном покое. Иль безусые юнцы-честолюбивцы, лишь думающие, будто знают всё не свете — едва заслышав, как трубят рога, с сияющими от лихорадочного предвкушения побед глазами без раздумий бросаются они в самую гущу сражения… Есть, знамо дело, и те, кто, дрожа и пресмыкаясь, своенравно цепляются за вехи бытия — князь же, когда смерть пришла за ним, с высоко поднятою головой, не теряя гордости и коротко обозначив у сердца священный знак, устремился в её распахнутые объятья — так, во всяком случае, рассказывают легенды… Ательстан и впрямь не был торгашом — коль скоро история его подходила к концу, он не пытался выпросить дней и ночей больше, нежели было ему отмеряно высшими силами. Гиблая затея — у богов, как написано в древнем учении, своя правда — выхватишь голыми руками из кузницы новёхонькую, обжигающую вожделенным восторгом жизнь, а кем? Слабодушной, безобразной тварью, утратившей свой облик человечий, куском разлагающегося мяса, химерой? Воистину, вот участь, ужаснее которой не сыскать! Слабо подстегиваемый попутным ветром воздух был прохладен, чист и свеж, солнечные лучи — ласковы, почти невесомы, а окрестные леса уже издали шумели тёплым золотом осенней листвы, когда он возвратился из своего замка в Цитадель. Там спешился с коня, поприветствовал ждавших его у ворот сподвижников, и прежде, чем спросить успел, отчего же на постах да на дозорных башнях не видно часовых, рыцари Ордена Подлунных Врат развеяли его смутные предчувствия весельем. Сердечно пригласили они князя выпить вместе вина и поклонились — неизменно почтительно, будто отцу, хоть Ательстан, не так давно разменяв третий десяток, был совсем ещё молод. И боги тому свидетели: ещё ни один пир не знавал такого мёда, какой лили ему в уши любезные побратимы. Со сводящей скулы широкой улыбкой, источая елейное радушие, они говорили с ним и кивали, как бы мимоходом похлопывая Ательстана по плечу… …уже в трапезной зале грудь князя насквозь пронзила подло, исподтишка пущенная его прежними товарищами стрела, чьё острие без надобности было смазывать отравленным зельем, ибо и самому чёрному яду не сравниться с людским коварством. До его угасающего разума, как сквозь толщу воды, тотчас же донёсся лязг оружия, а после все в глазах его померкло, погрузившись во тьму, и в одночасье затихли срывающиеся на крик голоса… Никто в открытую не бросил Ательстану вызова и не взял на себя смелость скрестить с ним мечи в бою, никто не осмелился заявить о своих притязаниях вслух, прошипев, угрожающе сузив глаза, дескать, побереги себя, князь — так никогда и не был побежден он в честном поединке. Слишком многое Ательстан, сам того не подозревая, вверил падальщикам и клятвопреступникам — и отплатил за свою бесхитростность сполна… Те, кого он назвал сподвижниками, с кем делил пополам радости и невзгоды, выступили против своего сюзерена, гнуснейшее предательство замыслив: тем самым отвернулись рыцари не только от него, но и от прежних своих богов, молясь отныне позабытому хмурому идолу. А что до стражников, того старика-барда и тех немногочисленных рыцарей, что остались преданны Ательстану… Все они, должно быть, уже лежали бездыханные в недрах этой крепости… Сколь долгие годы были суждены князю и сколь праведные деяния он мог бы совершить, сложись всё иначе? Обратив время вспять, мог ли он предвидеть всё это, мог ли заметить перемену во взглядах и словах людей, присягнувших ему на верность, всецело подчиненных отныне, кажется, чьей-то потусторонней воле? Успел бы, лишь заприметив гнилой росток измены, без сожалений вырвать его с корнем? Ниспосылали ль ему боги в предупреждение вещие сны, а он и не думал об этом, ибо безнадёжно был ослеплен своим счастьем по ту сторону серповидного крепостного рва, дыша беспечно и легко, держа в объятиях прекраснейшую из женщин? Каменные стены Цитадели, походившей ныне на готовое к жертвоприношению капище, раздавались вширь и пульсировали, напитываясь пролитыми сегодня реками крови, и где-то там, на задворках сознания, Ательстан видел, как длинные, дикие тени, танцуя, скользят по стенам. Знал он, что слаб и что осталось ему недолго, но, превозмогая боль, постепенно поднялся с пола. Может ли такое быть, чтоб человек, черёд которого пришёл пересечь стекольно-тонкую грань Запределья, так упрямо порывался успеть завершить то, что должен был? Вниз, вниз, прочь от ненасытных языков пламени, в глубину Цитадели, туда, где свистят сквозняки и всегда царит сырость. Измученный и раненый, спускался князь на отяжелевших ногах в катакомбы, заполненные бьющими из-под земли ключами студёных вод. Ательстан был решителен, держался прямо — твёрдость духа ни разу не подвела его. Кое-что пока ещё в его власти — князь знал, что задуманное, возможно, будет последним деянием, которое он сумеет осуществить, однако поручиться мог, что поступает правильно. Голову бередили воспалённые домыслы — окажется ли его бестелесный призрак заточённым до скончания времён здесь, в крепости, не получившей имени и называющейся просто Цитаделью, неприступной для захватчиков, но разрушенной изнутри? Или там, куда он уходит, за незримой занавесью небытия уже ничего нет? Скорей, скорей, времени мало! Почти не различая дороги в сумраке кромешном, на ощупь шёл он в пустоту подземной галереи. Ательстану известно было о катакомбах, находящихся под Цитаделью, но не знал он, сколь далеко простирается их тьма и где заканчивается сей мрачный тоннель. Его тяжелые шаги эхом отдавались средь шероховатых низких потолков и серых, хладных сводов. Он не останавливался, и только когда вода катакомб достала до колен, князь, наконец, замер. Медлить дальше было нельзя. Ах, что за меч носил он! Острее и великолепнее не выковать даже самому умелому кузнецу Гилфиана! …вытащив из ножен клинок, крови и слёз не знавший, поколе был в его руках, бросил его Ательстан в мутную, зеленоватую воду — безмолвное прибежище, что надёжно сокроет его так долго, как будет угодно Дану. Серебро рукояти, исчезая на дне, в последний раз неярко сверкнуло, и князь лишь чудом сумел разобрать вдруг выступившую на ней заповедь — казалось, впрочем, что она всегда была там.

«Кто сердцем чист, строг, храбр и честен — тому принадлежать да будет этот меч.»

Князю, некогда пришедшему с паломничеством к Камню Судьбы, было явлено откровение о том, что он достоин столь высокой чести. И проведение распорядилось мудро — ведь не стяжать меч грозного властелина Туатов хотел Ательстан, но сберечь, не позволяя обратить во зло. Однако же теперь часы его сочтены, союзники — повержены, и потому… — Ты, страшное оружие в руках неблагоразумных, пускай уж лучше останешься легендой. Иль в руки попадешь к тому, кто появится здесь однажды так же, как попал ко мне, о величайший из даров Нуады! — цедя с трудом вяжущиеся в пророчество слова сквозь зубы, молвил он. Кровавый кашель вновь сотряс его тело, согнув пополам, и россыпь самоцветов — гранатовых капель, будто особая плата, упала вослед мечу. Пускай потребуется ждать хоть сотни лет — кому предначертано овладеть этой реликвией, тот отыщет Серебряный меч вопреки всему… когда придёт день. Пройдут года, и о нём, князе Гволкхмэя, основателе Ордена Подлунных Врат, станут слагать песни, его великим человеком нарекут, и дом его оденется в бессменный траур. Приумножая досужие суесловия, нередко болтать будут, что уходя в Запределье, Ательстан оставался непоколебим — взаправду же князь, как и всякий человек, страшился неизведанного, и в особенности горько было ему покидать тех, кого он любил. Он умер так рано — за что, за что? Слух пойдёт, мол, тому виной проклятие, но некому будет поведать миру иную правду, ибо все причастные к побоищу — враги ли, приверженцы — погребены будут в чертоге Цитадели. Как было имя заговорщика? Чьи глаза были у смерти князя — кто разберёт спустя столько лет… …но, как выяснится многим после, губительная чума, завладевшая рассудком рыцарей, поднявших свои мечи против Ательстана, шла вовсе не из северных провинций. Наступит, вне всякого сомнения, наступит ещё новый день, и день тот будет благодатен — но князь уже не увидит его. Он более не сможет взглянуть ни на рассвет, ни на звёзды, ни на свой замок — уста его не коснутся более уст княгини, и ему не дано будет взять, когда придет время, на руки долгожданное дитя, что она сейчас носит под сердцем, как никогда и не увидит он более отблеска безоблачного небосклона в лучистых и родных глазах, однако… уходя в Запределье, казалось Ательстану, точно он мельком узрел её образ. Обратный путь был долог. По сбитым ступеням поднимался князь к самому средоточию пожарища, и злой издёвкой чудилась ему в бреду агонии жена, качающая на руках младенца. Обуреваемый праведным гневом, пуще прочего желал Ательстан встретиться лицом к лицу с предателями, отнявшими у него это несбывшееся счастье, и, умирая, забрать их с собой в небытие — не намерен был он дожидаться погибели, не поквитавшись с ними, и уж конечно не намеревался благодарить давящий сажневый дым за избавление от мук. Убывающее солнце клонилось к закату, роняя на его лицо рдяный, рассеянный предвечерний свет. …и далеко-далеко, в юго-западных землях королевства, темнокудрая юная дева, за чью улыбку готов он был отречься от всего, что имел, и позабыть всё, во что верил, ещё не знала, что давеча попрощалась с мужем навсегда, и что сегодня для неё навеки погаснет не одно, а два солнца. Не ведала ещё княгиня, что будет во что бы то ни стало уповать на возвращение Ательстана, но тот не возвратится — ни когда в окна замка, как ни в чём не бывало, протянется рябящая канареечно-жёлтыми соцветиями ветвь дрока, ни когда окрестные владения с приходом зимы саваном накроют вьюги, ни когда сойдут снега, ни когда её собственные, нежные, как шёлк, волосы проредит первый седой локон. У неё останется дитя — его отражение. Дитя, которое Ательстан никогда не увидит. Дитя, к которому прикипел душой ещё до того, как оно явилось миру — да и как может быть иначе, ибо это кровь от крови его. Такова, наверное, незыблемая правда — кто-то должен отдать жизнь свою во имя нового начала, становясь в своём посмертии предтечей. Ибо жизни сменяют друг друга, всё равно что перемешанные карты одной колоды в пальцах извечно прячущих лица под полупрозрачными платками гадалок… …в какой-то миг глаза князя закрылись навсегда, и колени его подогнулись — он падал, падал, падал — так невыносимо медленно падал в непостижимую бездну, куда смывал его жаркий огненный водоворот, увлекая за собою туда, где мешалось прошлое и будущее, где открывались величайшие тайны и где клокотало всевластное ничто… Ательстан не видел уже и не чувствовал, как руки немногочисленных его союзников, тех, что по-прежнему питали к нему приязнь и не желали дать случиться злодеянию, подхватывают его под локти и тащат наверх по лестницам, сквозь бесконечные дверные проемы и анфилады, к единственному проходу, который всё ещё был достижим, но слишком поздно — громадная пылающая перекладь преграждает им путь прежде, чем те успевают кинуться вперёд, отрезая от коридора, ведущего к правому краю восточной стены — то был последний рубикон, чертой враз ставший между жизнью и смертью.