Час волка

Лишь только постигнув значение слов и научившись связывать их в осмысленные фразы, Ингвальд повадился задавать отцу вопросы: немудрено, что пришёл день, когда вздумалось узнать ему, отчего злые языки жителей Браншира всё чаще и чаще судачат о том, будто и не сын он почтенному Морканту вовсе, отчего бросают на него косые взгляды да неизменно тянут руки к оберегам. Почтенный же Моркант, слыша это, по обыкновению досадливо отмахивался, всем и каждому раз за разом молвя, что от одного Ингвальда толку больше, нежели от пяти вместе взятых сыновей кожемяки: его неприхотливый отпрыск, со свойственным детям умением видеть необыкновенное в вещах привычных, с малых годов во всём старался быть ему помощником. Бесплодная тяжба — сколько бы ни повторял Моркант одно и то же, вскормленный суевериями народ оставался глух и к наиболее веским из доводов: воистину ведь дивным было то, что в доме лекаря, никогда не имевшего жены, появился откуда ни возьмись мальчонка, а о той, что произвела его на свет, никто даже слыхом не слыхал. А плоше было то, что опасения сердобольных кумушек, к несчастью, были справедливы — случалось, затаившие обиду на людей фэйри под покровом темноты забирали у нерасторопных отцов и матерей младенцев из кроваток, на место пухлощёких да улыбчивых малышей тут же подбрасывая бестий, приносящих в дом чуму. Впрочем, едва ли Ингвальд, готовя вместе с Моркантом целебные отвары столько, сколько себя помнил, желал кому-либо невзгод — как бы болтунам не хотелось, а упрекнуть его было не в чем. — Человеку надобно жить по совести и никому не делать зла. Если выйдет — быть опорою другим, коль не выйдет — не потонуть самому, — так учил его отец, сажая рядом с собою. — Однако жизнь чужую отнимать суть большой грех, и ответить за него непросто… Внемлили иль нет небеса его молитвам — всё одно — даже если б и собрался Ингвальд воззвать к ним, то не смог бы: во рту у него пересохло. Сгущался вечер, в висках, дурманя разум, стучало помутнение, озябшие конечности не слушались. Войдя, наконец, в дремучую рощу, Ингвальд изнурённо опустился на землю, прислонившись спиной к ольховому стволу. Знал бард: не защитят, не сокроют его голые ветви от одержимо кружащейся в пляске бури, что надвигалась всё ближе и ближе… знал, но не мог уже подняться, ибо был слишком измучен, чтобы идти дальше. Из последних сил ломал он хворост, до которого ещё мог дотянуться — прутья попадались совсем сырые, и Ингвальд царапал о них пальцы, не чувствуя боли — руки его были до того холодны, что, казалось, пылали жаром. …в момент тиши и заядлейших странников порой будоражит нечто зыбкое, полузабытое — так у иных в смертный час стоят перед глазами картины из далёкого детства. Накануне празднества Бельтайна старейшины города Браншира, дабы скот уберечь от порчей и сглазов, перегоняли животину меж благодатных костров, а после, поднимаясь на гребни гор, резали там конину, намереваясь задобрить Трёх Древних — таков был непреложный порядок, от которого у Ингвальда кишки стягивались в узел — дотоль ему, мальчишке, делалось дурно при виде мертвечины. Лики богов, вырезанные в столбах деревьев, искажались в вихре плещущих искрами кострищ — Трое Древних жаждали подношений. Шум, смех, сутолока, отсветы факелов, дым, тянушийся ввысь… а Ингвальд, совсем ещё юный тогда, уразумев, что вот-вот станется с ним что-то худое, мечась на краю сна, всё упирался и дичился, чувствуя на щеке поцелуй бледно-жёлтой чахлой луны. Оглянуться не успел он, как всё померкло, и не осталось ничего, кроме стужи знобкой, что не к лицу была майской ночи, вящего ужаса да шёпота скрипящего убаюкивающей похоронной песни; река, манящая его; бурелом, по которому, не разбирая дороги, во всю прыть мчался Ингвальд, страшась остановиться… Но что случилось той ночью? Разгадка ускользала — Ингвальд напрасно ломал голову над тем, что вынудило его об этом вспомнить, да и поручиться не мог, было ли то наваждением, иль произошло с ним взаправду. Что сказано, что навеяно, что в прошлое ушло — всё тлен, и проку нет ворошить былое. Но для чего тогда вскипает в нём горе? Для чего выстраданное снедает? С прямым ли умыслом бросил кто-то клич, что в свой черёд отозвался Ингвальду шумом северного ветра? Бард медленно разомкнул глаза, ведомый мыслью о том, что если уснёт здесь, то больше не проснётся — и вдруг заприметил смутное очертание в зарослях можжевельника. Приглядевшись, он ахнул — то была кипельно-белая лань, окутанная туманом и словно бы целиком сотканная из него. В тот миг сознание его поблекло — сплавилось единым незрячим бельмом, обостряя чутьё и слух: Ингвальд надеялся разглядеть её получше, полагая, что та вот-вот убежит, но животное, вопреки его ожиданиям, не ринулось прочь. Величавая посланница леса хромала — верно, подвернула ногу… Лань, склонив голову, припадала к земле в надежде наткнуться на поросль мха. Бард наблюдал за нею долго, неотрывно. Губы его тронула печальная усмешка. Он, нахмурившись, с сожалением покачал головою: — Бедная душа. Вот оно как вышло… Дела теперь совсем уж плохи, а? Ни тебя, ни меня зима эта не пощадит… На вывихнутое копытце он мог бы наложить лубки, перевязав лоскутом от своего одеяния — делов-то… — Красавица, подойди. Смелее, ну — меня не бойся, — произнёс Ингвальд ласково. Он не торопился. Намереваясь притронуться к заповедной грёзе, ладонью мерное дыханье ощутить, принадлежащее живому существу, бард подозвал её к себе. Лань с опаскою, но всё же приблизилась — вроде и тварь несмышлёная, что с неё, дескать, взять — но речь его чудесным образом поняла, и поняла, пожалуй, лучше, чем смог бы человек. Сладиться со зверем не сложно — уж куда проще, нежели с теми, кто умасливает ложью, ходит на двух ногах да куёт оружие, чтоб разить им себе подобных. Заглянул бард ей в глаза — как невинен, как проницателен был взор молодой лани! Ингвальд провёл пальцами по её спине… и вцепился в холку. …лань дёрнулась в судороге, и если бы спросить была способна, за что, Ингвальд не нашёл бы, что ответить. Она кричать от боли не могла, как не могла и вырваться из его хватки, с самого начала будучи обречённой. Шероховатая мужняя рука занеслась для удара, пронзая насквозь, и в тот же миг в распахнутых обсидиановых очах прахом рассыпались сверкающие до того звезды. Отрывистый росчерк воздуха — и лезвие вонзилось в плоть, как в мешок, набитый гнилыми яблоками. Белёсая шкурка тотчас окрасилась рдяным, став мрачным знаменем погибели — одной Дану ведомо, сколь многих павших воинов доводилось видеть Ингвальду, да сколь многих из них сам он, не в силах спасти, накрывал такими же искровавленными плащаницами. Прости, прости, прости, прости! Ингвальд едва успел подумать о том, сумел ли угодить в сердце, но вот алая, солоноватая влага ошпарила, ключом брызнув ему на руки, захлестнула, окропила лицо, придав воли не останавливаться… сочилась кровь — он же из неё черпал силы: в воздетом кулаке зажат был изогнутый кинжал. До последнего слышал бард сбитое от отчаяния дыхание, вдавливая кинжал в упругое гибкое тело: вся кручина его, все беды разом с остриём вонзились в нежную грудинку, облегчая рассудок и руку — они, впрочем, возвратятся вспять, как только Ингвальд отведает желанного мяса… Хоть в лани ещё теплилась жизнь, подстёгивая мускулы лихорадочно сокращаться, тень неизбежного уж оплела её туловище, подобно полевому вьюнку. Зимы б она не протянула, не убежала б от своры: помоги он ей, на время отсрочил бы неминуемое — лань постепенно умирала бы с голоду, как и он сам — так не разумнее ли было воспользоваться правом сильнейшего? И всё ж Ингвальд чувствовал себя иноверцем, осквернившим чужой храм позыву первородному в угоду. Испустившее дух существо упало, распростёршись. По-преждему глядело оно в глаза барду — всепрощающе, тоскливо, с доверивостью прильнув к его ногам и заставляя того с великим смятением усомниться, так ли прав был Моркант, уверяющий, что лишь у человека есть страх перед смертью. Он, Ингвальд, человек, и кроме страха этого дано ему свыше сострадание и милосердие — не для того ли разве, чтоб признать: жертва эта отнюдь не походила на то, как бранширские старейшины резали лошадей к Бельтайну. Напротив — деяние его могло сойти скорее за казнь, за порочное надругательство, но… Виноват ли Ингвальд, что голоден? Неужто голод — это грех? Ведь мог бы он, кары не убоясь, разможжить лани голову, булыжником ударив десятикратно, однако поразил ту в сердце — так быстро, как смог, ради того, чтоб насытиться, но не мучить… Точно девица, на рассвете ставшая женой, лежала подле него лань — распоротой, обольщённой и обесчещенной. Помилуй, Дану. Пусть нам обоим не уготовано было дождаться завтрашнего дня — но для чего же тебе две смерти, коль можно обойтись одной? Сумрак скроет вероломную расправу от чужих глаз — несмываемый алый след выжжет солнце грядущих весён. Вековечная жажда убийства — вот то единственное, что племя людское в полной мере унаследовать сумело от богов! Мясо уймёт голод, семь долгих дней тем самым искупив — вот он, конец его тяжкого паломничества! Это сродни любви, пробуждению: Ингвальд скривил рот в безутешном оскале. И вот он, как сквозь ветвистый лес, трепеща от предвкушения, продирается сквозь залитые кровью меловые сращения хрупких рёбер. Богохульство, и вместе с тем издёвка судьбы — в своей же обители лань издала последний вздох, что всхлипом стать бы мог, меж корней, где была рождена, и умрёт, а поверх кишащего червями черепа, как минует зима, прорастёт горклая, тревожащая откровением непролитых слёз полынь. И когда помутнение, упрочнившееся в нём, растает, бард, узрев, что сотворил, яростно примется оттирать руки от запекшейся крови, коря себя и ненавидя за то, что поддался всё же тёмным чарам, что покорился и пробудиться дозволил злому, потаенному — тому, чем благословила его когда-то чахлая бледно-жёлтая луна… Приходилось ему лицезреть этот взгляд, в котором отражалась агония небытия, и ранее. Впервые — много лет назад, в ту ночь, когда стояла стужа жгучая, что не к лицу майской ночи, а он, оробевшее дитя, соприкоснулся ненароком с неведомым, с тем, что находится с изнанки Запределья — что есть, было да пребудет ныне и присно. Вновь Ингвальд попытался высечь из камня искры, и на сей раз попытка его увенчалась успехом — взвился раздвоенный язык янтарного пламени, мимоходом мазнув край неказистых одежд. — Жизнь всякая ценна, но ты ведь, — говаривал давным-давно Моркант, — не поставишь на одну чашу весов свою жизнь и жизнь ягнёнка, или, скажем, мою? Человеку открыты знания, дабы мог понять он: если уж доля ягнёнка оказаться забитым — так тому и быть. — Я убиваю оттого, что быть боюсь убитым, — прозвучал вслед за отцовским наставлением и другой голос в памяти Ингвальда — глубокий, рокочущий голос человека, носившего два имени… …зияет брешь средь снежной глади мехового подбоя. Ещё немного, и мясо будет очищено огнём, судьёю ревностным, безликим, не предвзятым — счесть решено то за прощания обычай, ибо в погребальном огне в последний путь провожают достойнейших. Но сперва добычу надлежит разделать и возлияние свершить — обряд торжественный исполнить, щедро, как и должно, с почвой трапезу деля. Надрез, за ним — другой, а следом — третий. Иссохшая старуха-земля жадно вберёт в себя крови живительный нектар, будто награду за долгое ожидание, и со страстью вгрызётся Ингвальд в плоть, как в хлеб священный, мараясь об разверстое, слизлисто чавкающее нутро. Сминая, терзая, зубами рвал он ошмётки оленины, сполна овладевая ею и сам в минуту эту походя на зверя… Внезапно всё стихло, и до Ингвальда донеслись шаги. Стиснул посох — не почудилось ли? Как бы не так… Понял бард, что слишком поздно: ибо, костёр разведя, обнаружил он своё присутствие в ночную пору пред кем-то… иль чем-то, что поджидало совсем рядом.