Час волка

…потревоженный шумом, Ингвальд рывком привстал на ноги — средь нагих древесных кольев показались огни, послышались голоса, и будто бы камень упал с его души — выходит, судьба к нему всё же милостива, и этой ночью отвечать за содеянное будет он перед людьми, а не перед богами. Впрочем, радость эта была недолгой: из лесу выскочили егеря — окружив, схватили да покрепче связали барду руки, не дав объясниться. Говорить и спрашивать запретили — а для пущей убедительности отвесили звонкую оплеуху, выбив из ладони кинжал. Торбу отняли, осмотрели, но, посмеявшись над тем, что осталось от его лютни, вскоре вернули Ингвальду. Лань же, убитую им, распорядились унести и к утру подать к столу: вестимо, достаточно наблюдали за ним издалека, и уж успели всё доложить сюзерену. Мир вновь сделался смазанною прогалиной, вновь утратил вес, и едва не свалил его с ног пронёсшимся разнузданным шквалом: со всех сторон царапали ехидные ухмылки егерей — желтозубые полумесяцы. Ингвальда вывели на опушку и передали дюжине поджидающих там солдат. Один из егерей вышел переговорить со стоящим во главе отряда стражником: разговор был негромок, но барду, тем не менее, удалось кое-что расслышать. —…хорошо, что послал за нами. Господин наказ отдал всех, кто объявится в его владениях, тотчас вести в замок. Сказано - сделано. Так, в тиши, под пологом ночной тьмы — этого безбрежного, обшитого берилловыми да кварцевыми звёздами шатра - и сопроводили незваного гостя в чертоги Рихтхолла. О, если б были языки у крепостей, они, без всякого сомнения, поведали о том, каков же их хозяин — но есть ли надобность в подобном, когда ясно всё без слов? Замок этот был, по всей видимости, построен не менее века назад — и взаправду производил впечатление обители высокородного феодала: то было внушительное строение, возведенное безукоризненно умело, и, подобно прочим замкам в тамошней округе, обнесено глухими каменными стенами. Опустился подъемный мост, и караульные, стоящие у ворот, без долгих расспросов пропустили их внутрь. …идя по волглым коридорам, столь узким, что мнилось, будто они нещадно напирали и душили, Ингвальд не вглядывался в обрамляющие фронтоны штандарты — да и навряд ли там можно было разглядеть что-либо, поскольку бессчётные проходы, по которым вели его, были осветлены лишь скупо горящими канделябрами. На цокольных этажах, служащих казематами, было безлюдно и тихо. Ингвальда сперва хотели бросить в пустую темницу, но тут солдат остановил ключник, заявив, дескать, Его Светлость, несмотря на поздний час, желает сам поговорить с явившимся на его землю путником. — Ну шевелись, коль Его Светлость так повелел. Мой тебе, незнакомец, совет. Человек он взыскательный — много не болтай, гляди с почтением да утрись прежде от крови, — брезгливо хмыкнул стражник, позволив отряду разойтись по постам. Выудив из стоявшей за решеткой миски с водой тряпицу, тот бросил её Ингвальду. — Но кто же господин твой? — осведомился бард, проводя тряпицей по заросшему и покуда ещё саднящему из-за оплеухи лицу. — Блаженный, что ли, раз не знаешь, в чьих угодьях имел ты глупость животину прирезать? Ну даёшь! Мне, по правде говоря, дела нет, остолоп ты али притворяешься… Но с меня, думаю, не убудет: тебе я, так и быть, скажу, что у всех здешних угодий, всех пашен да мельниц один хозяин; наследник рода Экбрихтов, князь гволкхмэйский. Надсмотрщик подтолкнул Ингвальда к ступенчатой лестнице. Тот медленно побрёл вперед, размышляя. Слыхал он прежде о князе гволкхмейском — как иначе, слухами ведь земля полнится — да только поклясться готов был, что того давным-давно постиг страшный, несправедливый удел, и что нет его нынче в живых так же верно, как то, что снег не горяч, а сталь — тверда. Ингвальд, хмурясь, вошел в просторную столовую, где слуги заканчивали топить камин. От пола, несмотря на шерстяные ковры, тянуло сквозняком, за окном сухо шелестели деревья, упираясь ветвями в наружные откосы ставен, скребясь о них крючковатыми когтями старухи-банши, и старушечьим же лужёным горлом выл там, снаружи, ветер. Лишенную солнечных лучей столовую залу окутывал полумрак, в коем, пообвыкшись, чувствовать себя вольготно могли, пожалуй, лишь призраки; вдоль стены тянулся длинный обеденный стол. Не все благородные дома одинаковы — хоть так и может показаться на первый взгляд. Палаты Рихтхолла решительно отличались от дома землевладельца, откуда давеча спровадили Ингвальда: гостей здесь, видно, принимали не часто; сплошное запустение, но ни следа расточительства — воплощённая усыпальница для тех, чьё время ещё не настало. Стражник стоял у барда за спиною. Ингвальд ждал, что вот-вот придет хозяин, и чем дольше длилось это ожидание, тем неспокойнее становилось; чутьё подсказывало, что он увидит седовласого, степенного вельможу — уж с таким трепетом все вокруг говорили о князе! Но вот скрипучие дубовые двери распахнулась, и вошёл… мальчишка. Поджарый, долговязый, совсем ещё дитя — не старше шестнадцати лет. Он был свеж и миловиден — вьющиеся волосы, что ниспадали на лоб иссиня-чёрными кудрями, лицо, на котором с трудом можно было разглядеть сошедшие уже почти детские черты беспечности… Поступь его была легка, но размеренна, и подбородок он держал высоко — и дураку понятно, благородная кровь! — Ваша Светлость, вот тот человек, что лань убил! Юноша прищурился, разглядывая протянутый ему стражником клинок. — Развяжи. После того, как верёвки пали, незамедлительно прозвучал новый приказ. — Оставьте нас все, — то сказано было тоном суровым, ровным. Стражник и прислуга покинули зал, а юнец, приблизившись, поравнялся с бардом — роста они были одного. — Ты на моей вотчине, иноземец. Знаешь ли, с кем говоришь? Имя моё — Кайден Экбрихт, а ты кто будешь? — Ингвальд из Браншира. — Проделал такой путь, дабы поживиться дичью в моих угодьях? А, быть может, ты лазутчик? — Ингвальд хотел уж было возразить, но молодой князь нетерпеливым жестом призвал того к тому, чтобы смолчать. Кайден Экбрихт опустился на резной стул и собрался было закинуть ноги на столешницу, будто беспечный школяр, но тут же осёкся, приструнив себя и решительно отметая всё, что выдать могло в нём даже тень ребячества. — Так что же, подослали тебя, и ты ещё кого умертвить сегодня задумал? Говори, как есть. И без того учинил ты по-разбойничьи, но много хуже будет, если солжёшь мне. — Я был голоден, господин, и лишь хотел восполнить силы… — Складно вещаешь. Своим ремеслом нынче не прокормишься? Оттого лютню переломанную с собой таскаешь, бродяга? Что-то странное было в голосе Кайдена, да и глаза на торбе, из которой торчал гриф лютни, задержал он дольше, чем Ингвальд счёл бы привычным. — Гадко вышло, верю — и всё же браконьеров надлежит карать. Но ты уж на меня зла не держи: глупец тот, кто полагается на пустые речи да прощает подобное — что своим, что пришлым, — изрёк Кайден. — Ты справедлив, князь, но клянусь, я сбился с дороги. Ночь темна — не видел я, на чьи владения забрёл: распорядись боги по-другому — лани бы твоей не тронул. Поверь, рукам моим привычней врачевать. — Врачевать, значит? — юнец задумался, вертя в пальцах рукоять кинжала: колкость в его усмешке сплелась с деловитостью. — И сам ты, поди, чумой не болен… раз ходить ещё можешь и есть тебе охота. Или не прав я? — Прав, господин. — А кузнеца моего вылечить смог бы? Не бойся, то не оспа или что похуже — суставы ему ломит, а кони уж какой день не подкованы, сам понимаешь. Вот и посмотрим, какой из тебя врачеватель. Коль справишься — отпущу восвояси да получишь серебра вдобавок. Но коль соврал, как последний негодяй — не сносить тебе головы, Ингвальд из Браншира, — сказал ему наследник рода Экбрихтов. Несмотря на жёсткость и львиную надменность, невольно вызывал он приязнь, как и всякий человек, рассуждающий трезво, но способный к великодушию. Как некто, взявший в руки бразды правления слишком рано, не успев вдоволь побыть беспечным; некто, наделённый властью, но не хвалящийся ею почём зря и не прибегающий к ней ради пустого возвеличивания иль потакания низменным прихотям… вот она, неотразисмоть юности, что дивным образом располагает к себе — юности не задиристой и не нахальной, но находчивой, сметливой. Сомненья нет — князь принадлежал к тому племени людей, что превосходно известен был Ингвальду. Щегол, мальчишка: воистину, это так, Кайден был молод, но явно был не глуп, а что до кружащих голову порывов да прямолинейных устремлений — не беда, время это исправит, прибавив челу морщин. Ингвальд ведь и сам был безусым отроком когда-то… — Ты добр, господин, но серебра мне не нужно. Кузнецу твоему я помочь постараюсь, только пошли слуг за травами для отваров. Какими — скажу. Ежели о чём-то после и смогу просить тебя, князь, так это о горячей каше да башмаках покрепче тех, что на мне. А коль велишь какому-нибудь умельцу починить мою лютню — так и вовсе весь оставшийся мне срок буду добрым словом имя твоё поминать. — Ещё чего? — беззлобно фыркнул Кайден. — Кинжал — тот, что взяли у меня в лесу. — Да ведь он весь изржавел… Ну, ежели хочешь — так и быть, — покосившись на испятнанное рыжиной лезвие, князь гволкхмэйский едва заметно кивнул, и слова его зазвучали примиряюще. — Верну, как докажешь, таков ли ты человек, каким себя рисуешь. Чудной ты, однако! Внезапно дверь отворилась вновь. На пороге возник смутно различимый из-за дрожащего пламени в камине женский силуэт. Кайден почтительно склонил голову. — Час поздний, матушка. Случилось что? — Неужто думал ты, будто не услышу переполох в коридорах? — донёсся до Ингвальда слабый голос. — Говорят, егеря поймали кого-то. — Ах, это! Пустяки — к нам лекарь пожаловал с юго-востока, — махнув рукою в успокаивающем жесте, ответил юнец, и, взглянув на барда, резко шепнул: — А ты не зевай, Ингвальд из Браншира — я-то ко всякому привычен, а княгине в ноги положено кланяться! Бард преклонил колени, а когда поднялся, княгиня уж подошла вплотную. Лицо её, походящее цветом на пергаментную бумагу, окаймляла романская повязка, в движеньях женщины скользила грация и плавность, а в прямую её спину словно вшили булатный стержень. Одета княгиня была полностью, будто отдыхать и не ложилась — поверх станцового платья из тяжёлой парчи, видно, в спешке набросила шубу, рассеянно придерживая выдубленный сиводущатый ворот. Она была полнотелая, с грустным и затуманенным лицом, с потухшим взором — подлинное свойство очей, остекленевших от невыплаканного горя, признак, судить позволяющий об израненном сердце, что, огрубев, покрылось со временем рубцеватой коростой… Ингвальд почувствовал, как дыхание его перехватило, как всколыхнулись старые воспоминания… носила ли когда-то эта женщина иное имя? …та мрачно взглянула на чужака. Поникла, поджала губы, качая головой, думая, должно быть, о чём-то своём, но не молвив при том ни слова. Прошло уж много лет с тех пор, как Ингвальд взял в привычку неизменно ожидать от провидения худшего, однако княгиня, к неподдельному его удивлению, вступилась вдруг за иноземца, оставаясь, однако же, отрешенной, точь-в-точь ожившее глиняное изваяние: а глина, хоть и кажется поначалу прочной, податлива. Губительны для неё и мягкость, и чрезмерное тепло, ибо контуры, оплывая, теряют понемногу чёткость — холод же, напротив, укрепляет… — Если он не помышлял ничего дурного, освободи его, сын мой, — произнесла она назидательно, обратившись к Кайдену. В том, как держалась она, Ингвальд не видел ни отвращения к его испачканным кровью одеждам, ни враждебности к нему самому — ничего, кроме безразличия: казалось, все чувства давно покинули княгиню, как по обыкновению отливает от щёк краска в минуты сильных душевных потрясений. — Но прежде дозволь этому лекарю отдохнуть, разреши поесть — сам ведь видишь, как он измучен, едва на ногах стоит. Будь ты хоть сотню раз государь, властелин, праведник — дурной человек тот, кто гонит ближнего в ненастный день. Бард внимательно глядел на неё. За всю свою жизнь знать редко была милосердна к нему, и лицезреть схожую доброту от благородной дамы привелось Ингвальду, пожалуй, лишь однажды — в доказательство тому осталось сумбурное видение, что вмуровалось в тысячу его снов, а ныне крошащееся меж пальцев рыхлым трухлявым песчаником… Но неужели это правда, и он не ошибся? Бард метнул взгляд на знамена, висящие у потолка, и на силу разглядеть сумел-таки на них абрисы герба — что за знакомый образ! Ингвальд лихорадочно силился припомнить, откуда тот может быть знаком ему. Он, несомненно, не видел его прежде, но слышал о нём… от кого же? Догадка настигла, ударив под дых, и ответ вдруг сложился воедино мозаикой из давно прошедших дней, обескураживая прозрением. — Ежели будет на то милость Трёх Древних, ты, нуждаясь в помощи, отыщешь меня по примете суженого моего — бронзовому соколу на белом. Неустрашимость, зоркость, преданность. Запомни эти слова, ибо таков девиз его дома — Ательстана из рода Экбрихтов, — шепнула ему на прощанье облаченная в краплачное дева, зная, что участь её — умереть и воскреснуть. — Я знаю тебя, княгиня! Ведь Анвен из Уэйлиора — это ты? Тебя привезли сюда в год изобилия и дождливой промозглой осени, ибо ты была обещана тому, кто… Княгиня, вздрогнув, отшатнулась, пятясь назад так, если бы над нею грянул раскат грома. Она ухватилась за край стола белоснежными ладонями, надеясь найти опору, замерла — Кайден же стиснул зубы. — Ты многое себе позволяешь, как я погляжу. Есть у тебя совесть? Брось мать полошить, не то — слово даю — горько о том пожалеешь. — Узнаешь ли ты меня? Вспомни, княгиня, прошу! — Довольно, — грозно оскалившись, оборвал его на полуслове юноша, надёжным препятствием вставая между матерью и Ингвальдом, заслоняя ту собой. Но что за бард тот, кто не способен использовать свой дар? Песни — не только целебный бальзам для людских умов, но и заточенное оружие, ярое змеиное жало. И Ингвальд бил без промаха, не размениваясь по мелочам, вступал на хрусткий лёд: когда слова слетели с его уст, во взгляде женщины что-то блеснуло. Лик её остался непроницаемым, и только соболиные брови взметнулись к переносице, страдальчески надломившись.

— Мой добрый друг, настал наш час прощаться — Ведь такова, должно быть, доля. Ты — в поле ветер, ты — земля: Ни по тебе, ни за тобой мне не угнаться. Настанет миг, наступит час — И ярче солнца засверкает счастье! Во мгле надежда теплится упрямо, Я знаю — боги не оставят нас.

Да падёт бесчестье на головы тех висельников, кто выдумал, будто во времена столь тяжкие не до песен — глубокое заблужденье! Песни — и переправа от свершившегося к обетованному, и путеводная нить. Анвен из Уэйлиора встрепенулась. Печать забвения была сорвана, и она с вкрадчивостью сжала плечо сына, вынуждая того отойти: Кайден нехотя повиновался. Зеницы её сверкнули едва уловимым сиянием слюдяного неба, какое бывает после долгого шторма: а в небе том дым траурных костров, прозрачный хрусталь чешуи канувших в забытье драконов и сдавленное бессилие стихших рыданий… — Ты… Конечно, ей не было нужды помнить его лица… и потому шуршащее, как прибой на устланном ракушками берегу, угаданное в одночасье «ты» вспороло, полоснуло ножом по живому: он не знал, имеет ли право тешиться этой встрече, но тёплое чувство облегчения всё же искрились в груди — его ли волей или этой самой воле наперекор… …когда Ингвальд единожды повстречал её, прелестную дочь Варра — тогда ещё не княгиню, не жену и не мать — их разделял добрый десяток лет, она была младше, чем её сын сейчас. Теперь же годы эти, накладывающие неминуемый отпечаток на лица, будто бы стерлись, сквитав Анвен с Ингвальдом. Изощрённое ехидство — более того, годы эти будто вознесли её над ним — она ведь была матерью, она породила продолжение себя, взвалив на покатые плечи тревоги и ликования ещё одной жизни; Ингвальд — остался тем, кем был, идя дорогой жизни в одиночку и всё так же складывая песни из пойманных в полёте обрывков борея. При иных обстоятельствах он не признал бы её, увидев ненароком — ни за что и никогда! Если Ингвальд был измотан, если ему довелось влачить существование впроголодь, то леди Анвен… её, надо думать, состарила невыразимая, неизгладимая утрата. Бард бы был слепцом, если б не песни: песни — глаза его, способные нащупать то, что кроется за безмолвным апломбом оцепенения, изморози солёных, пенящихся морскими волнами слёз на ресницах да изведённом, смятом изгибе запекшихся рябиново-алых губ — и самой доброй славе, и самой верной памяти не заменить собою бережных касаний, не превзойти в правдивости ласковых слов — когда преданная жена вдовой становится, сравнимо это с тем, как позолота, истрескавшись, по-прежнему венчает статный обелиск. Стало быть, так и было уготовано — в выворачивающей наизнанку круговерти, средь перепутий жизней и предопределений это, должно быть, одна из немногих несокрушимых истин — Трое Древних, размотав очередной виток, скрепляющий вечность, вопреки всему свели их в Рихтхолле.