Луна и Солнце: Вулкан, который ожил

Аэлис Дья’Ангифт. Принц поп-музыки. Человек с ордой фанатов, готовой ради него на любые преступления. Тот, чей голос слышен везде, а лицо знакомо и взрослым, и детям. Невозможно прожить и недели, не услышав новостей о молодом артисте: где он купил виллу, куда пожертвовал деньги, что надел на концерт, с кем начал встречаться (естественно, свои настоящие отношения он всегда скрывал), а также то, когда выйдет очередной альбом. В какой-то момент он сам перестал считать их. К тому же, они были не его. Это альбомы Ангифта. Аэлис не знал об Ангифте ничего, и его словно не существовало, но именно в его теле Аэлису приходилось представать перед миром. Лишь одна песня за всю карьеру Лиса была написана им. Авторов остальных он не знал, и иногда ему казалось, что рабочие заводов на каком-нибудь Снегосе или Брууре трудятся ради него, штампуя всё новые и новые композиции для Ангифта. Всё время кто-то делал что-то за него, когда Ангифт лишь открывал рот, а Аэлис наблюдал за ним, мечтая, чтобы эта фальшь поскорее закончилась. Свет из прожектора, направленный на Ангифта, ослеплял певца, пока он исполнял свой супер хит «Чудо», завершая им концерт. Его взгляд признавался армии фанатов в любви, пока певец находился на сцене, когда внутри он ненавидел их, мечтая, чтобы кто-нибудь наконец-то совершил теракт, убив всех разом — на каком-нибудь очень масштабном мероприятии, пропускать которое не осмелился бы любой уважающий себя фанат. Иногда Аэлиса ужасали его же мысли, потому что он никогда не был столь жесток и зол до становления на путь мировой славы. Он любил животных, детей, которые ещё не опорочились, став его бешеными фанатами, а также свою ассистентку Лору, которая была его единственным настоящим другом. Лишь она знала Аэлиса, понимая, что никакого Ангифта не существует. Это лишь фальшивый образ, псевдоним, придуманный продюсерами. Слово, за которым усердно прячут никому не нужного Аэлиса. Впрочем, это даже не его фамилия. Своей он считал популярную южную фамилию Дринан, которая переводится как «светящийся». Эту фамилию у него отняли вместе с его прошлым. Аэлис ненавидел мать. Её звали Хина, и она была обычной проституткой на Снегосе, которая даже понятия не имела, кто был отцом Аэлиса. Ей не хотелось жить в разрухе, грязи и преступности, поэтому она выбрала торговать собой, при этом живя в публичном доме своей «мамочки» Лолиты Дья’Ангифт, которая приехала с Ингиса и начала здесь свой прибыльный бизнес. Рабочий график Хины был плотным, но зато она могла жить относительно хорошо. Каждый день она благодарила Луну за то, что она избавила её от работы на заводе или на ферме — в другие места на Снегосе пробиться крайне сложно. К тому же, ей нравился секс. Она была готова жить так до самой старости, получая удовольствие от клиентов и наслаждаясь общением с коллегами, при этом не зная, где её сын и что с ним. Но однажды всё обрушилось. Ворвавшись в комнату, где Хина обслуживала очередного «постоянника», а двухлетний Аэлис сидел в манеже, играя с погремушками, «мама» Лолита в панике заявила, что нужно срочно уходить. К ним едят миротворцы, чтобы провести рейд, и откупиться в этот раз не получится из-за ужесточения закона о проституции. Либо ты садишься в тюрьму, и твой сын попадает непонятно куда, либо едешь со мной — поставила ультиматум Лолита, после чего Хина поняла, что её жизнь на Снегосе завершилась. Добравшись до Ингиса, Хина поселилась в доме у Лолиты, которая, вернувшись на родину, снова стала никем. Она хотела вновь открыть бизнес, однако все её сбережения остались на Снегосе, поэтому был лишь один выход — подпольно торговать своими «дочерьми», которых она смогла увезти с собой. Условия стали хуже. Мать Аэлиса каждый раз была в опасности, потому что никто не мог проследить, чтобы ей не сделали плохо. Бывали разы, когда её избивали, пичкали наркотиками, делали с ней то, на что она не была готова, однако смерть всё же обошла её стороной. Страдая на работе, она заставляла страдать и маленького Аэлиса, знавшего о своей матери лишь то, что она очень красивая, а также приходит домой утром, чтобы поспать, а потом снова уходит, целуя его в макушку, так и не узнав, что он нарисовал за этот день и какой стишок сочинил. Но его псевдобабушка знала всё это. Именно она занималась ребёнком, пытаясь найти ему место в этом мире. Аэлис ненавидел Лолиту. Она была бешеной, злой, пугающей. Иногда он прятался от неё в шкафу, молясь Луне, чтобы она не нашла его. Всегда находила и всегда била — за всё, что он делал не так, как хотела она. В один день Лолита решила, что с мальчиком нужно что-то делать. Они жили в Канте — столице музыкальной индустрии. В месте, где рождаются звёзды, а также штампуются никому не нужные артисты с однообразным материалом, судьба которых — до конца своих дней за копейки выступать в клубах и барах. Успех определялся своеобразной лотереей, и Лолита решила поучаствовать в ней, поставив на кон своего «внука». К тому же, не у каждого была возможность сделать это. Аэлису было шестнадцать, когда Лолита познакомила его с сыном известного музыкального продюсера Бесты Дья’Стелла. Его звали Либ — толстый противный мальчик с прыщавой рожей свиньи, который был старше Аэлиса на несколько месяцев. Бабушка, желая сделать из внука звезду с помощью своих связей, решила, что было бы хорошо, если мальчики подружатся. Аэлис ненавидел Либа. Всё самое мерзкое и неприятное всегда ассоциировалось у него именно с этим гадким мальчишкой, желающим залезть в его трусы, а, быть может, и куда поглубже. Иногда Аэлису подворачивалась возможность убить его: схватить стоящую рядом статуэтку, проломив ему череп, вонзить в него ножницы со стола, на котором тот делал уроки, или просто задушить его подушкой, которой Лис стыдливо прикрывал пах, когда мать Либа входила в их комнату, после чего с улыбкой тут же выходила, кидая невинное «играйтесь, мальчики!» Причём звучало это так, будто она была уверена, что сам Аэлис соглашался на всё это. Будто они встречались, были парой. — Можешь снять штаны? Мне интересно, какие у тебя трусы, — своим неприятным голосом произнёс Либ во время одной из их первых встреч. Они были одни в комнате Либа, идти в которую Аэлис не очень уж и хотел, но выбора не было. — Пожалуйста! — звучало так, будто он не просит, а приказывает. В его взгляде всегда было что-то от дьявола. Что-то заставляющее Лиса впадать в ужас, представляя те страшные вещи, которые с ним сделают за отказ. К тому же, он привык быть беженцем. Привык, что беженец — раб острова, который принял его, поэтому обязан прислуживать даже тем, кто не отвечает за тебя и не платит тебе за твой труд. Словно не быть рабом было незаконно. Поэтому он не отказывался, но и согласие его выступало лишь в виде молчания и покорности, вызванной страхом перед бабушкой и её подругой, которая, как говорила Лолита, сделает из него звезду, если он будет слушаться. Либ долго рассматривал его трусы, словно они сверкали или показывали занимательный мюзикл. Он обожал всё растягивать, делая свои гадости крайне неспешно, словно в замедленной съёмке. За эти минуты Аэлис успевал впасть в ужас, видя перед собой демона, который пытает его временем. Однако его страх находился лишь внутри, выходя наружу исключительно через напуганный, полный отвращения взгляд. Возможно, Либ заметил бы то, в каком состоянии был Аэлис, остановившись, будь в нём хоть капля сочувствия. Но его ни секунду не интересовали глаза. Ноги, пах, талия, торс, шея, губы — да. Серые, скучные, южные глаза — нет. Поэтому он продолжал. С каждым разом их встречи становились всё более неприятными для Аэлиса. «Показать трусы» вытекало в боль. Медлительность — в неспешную пытку, длительность которой уже не входила в стандартные рамки восприятия времени. Лис перестал чувствовать течение времени с математической стороны. Ему казалось, что он в ловушке, которая поглотила его, и выбраться не получится никогда. Он часть этой ловушки. Часть Либа. Он — Либ. Не его собственность, а гадкая часть Либа. С этих мгновений Аэлис перестал существовать. Зачали Ангифта. Возможно, Лис должен был быть благодарен Либу и Бесте за то, что именно из-за них он стал успешным. Однако он твёрдо и без раздумий принял позицию ненавидеть всех, кто сделал ему плохо, больно. В его дневнике тянулись четыре строчки с аккуратными, выведенными каллиграфическим почерком, словами:

Я ненавижу Либа. Я ненавижу Бесту. Я ненавижу Лолиту. Я ненавижу мать.

Он пообещал себе, что рано или поздно убьёт каждого, чьё имя есть здесь, но в душе понимал, что будет сложно сделать это с теми, к кому он так или иначе эмоционально привязан, поэтому эти люди были на двух последних строчках. Решив, что ему надо ещё набраться сил для убийства матери и своей фальшивой бабушки, он поставил на первые места списка тех, кто насиловал его на протяжение шести лет и продолжал насиловать до сих пор. Начать надо было с того, чьё прыщавое, гадкое лицо он хотел сравнять с бугристой, неровной землей с хаотичной текстурой, с которой он точно бы слился раз и навсегда. Карьера Ангифта притихла на пару месяцев, когда сын его продюсера умер. Говорят, его отравили конкуренты Бесты, чтобы выбить её из музыкального шоу-бизнеса, в котором она утвердилась на первом месте, свернув все горы с придуманным ею Ангифтом. Придя на его похороны, Аэлис плакал. Беста обнимала его, благодарила за поддержку и изливала ему всю свою душу, ибо считала, что он был самым близким человеком для её сына. Но она не знала, что он плакал от счастья. Решив уйти из шоу-бизнеса на неопределенный срок, Беста передала Ангифта своему знакомому, который стал его временным продюсером. Этот мужчина вёл себя сдержанно и никак не тревожил личные границы Аэлиса, а последний, в свою очередь, был бы рад работать с ним и до конца своей жизни, но знал, что рано или поздно Беста, с которой у них есть действующий контракт, заберет его обратно, снова сделав шлюхой — как и других своих артистов, которые были сексуально неинтересны её сыну, поэтому работали немного на другую аудиторию. Лис решил, что он должен не допустить этого. Убить Бесту было бы сложнее, ибо она всего боялась и не подпускала к себе ни души, а охрана просто заполонила территорию её особняка, следя за порядком день и ночь. Рано или поздно, Аэлис сделал бы это, но всё же считал, что пока время нельзя назвать подходящим. Как и нельзя было назвать возможным дальнейшее бездействие, а также моральное деградирование, вызванное бессмысленной, чужеродной, далёкой от Аэлиса деятельностью, которую выдавали за творчество Ангифта. Смерть Младшего Рейсера Оливии дала ему шанс сбежать из этого ада, в котором он стал заложником. Как только он представил, что убьёт Ангифта, стало легче. А осознав, что почему-то этого имени не было в его списке, он дополнил его:

Я ненавижу Либа. Я ненавижу Бесту. Я ненавижу Лолиту. Я ненавижу мать. Я ненавижу Ангифта.