Вопрос нашего времени

      Наступила весна, приближалась Пасха. Гарри с таким усердием занимал себя учебой и собраниями ОД, что уже давно не замечал, как летят дни. Даже наказания Амбридж стали спасением. По выходным он вместе с Гермионой старательно делал домашние задания, наблюдал за тренировками своей команды по квиддичу, помогал Хагриду ухаживать за волшебными существами — почему-то больше всего в те дни его привлекали фестралы.       Лесничий был только рад участившимся визитам младшего друга и, даже видя его задумчивость, предпочитал не задавать лишних вопросов. В глазах Рона все чаще мелькало изумление, во взгляде Гермионы застыло беспокойство, а потому Гарри отдавал предпочтение компании Хагрида, либо гордому одиночеству. Легкая дрожь в руках, ощущение все нарастающей паники и бессонница стали хроническими.       Отношения с Чанг продолжались, и Поттер уже почти привык к этому. Достаточно для того, чтобы врать себе, будто это нормально — не получать от них ничего, хотя бы отдаленно похожего на приятное волнение, радость или удовольствие. Они почти не разговаривали: Гарри затруднялся найти тему, помимо обсуждения школьных дел, а Чжоу не хотелось тратить время на слова, когда были занятия куда интереснее.       Его не переставало мутить от поцелуев с ней, и он уже устал искать тому причину. Поттер до сих пор с пугающей отчетливостью помнил, как перестало существовать время, пока Сириус целовал его. С Чжоу оно просто тянулось — невозможно, до боли медленно. Но, может, так и должно быть?       Мало-помалу она смелела, и ее ласки становились все более жадными и откровенными. Чувствуя, что Гарри не торопится перехватить инициативу, Чанг сама осторожно направляла его руки.       Он же честно пытался сосредоточиться на мягкости ее груди, гладкой коже, теплых губах и пахнущей карамелью шее, но не испытывал ничего, кроме смущения пополам со скукой. Очень скоро она захочет большего, а Гарри начинало трясти при одной только мысли о близости с ней. Во время их недавнего свидания он, не сдержавшись, и вовсе отдернул ладонь, когда она направила ее вниз, к подолу короткой юбки, призывно задирая ее.       Его едва не стошнило прямо там, перед ней, стоило пальцам ощутить кружевной край чулка. Хорошо, что в тот момент они целовались — опять! — и Чжоу, закрыв глаза, не заметила отвращения на его лице.       Воображение своевольно рисовало смутный образ кого-то, кто представал перед Гарри на месте Чанг, и только фантазии помогали ему терпеть происходящее.       Длинные, вечно спутанные, черные с проседью волосы. Серые, сверкающие желанием глаза. Сухие, обветренные губы с горьким привкусом алкоголя. Худые и узловатые, но сильные руки, проступающие вены, тонкие пальцы и бледная, в размытых татуировках, кожа. Вязкий запах сигаретного дыма, маггловского виски, кожаной куртки и промозглой лондонской зимы.       В день, когда он понял, что думает о Сириусе, ему всерьез захотелось умереть.       В конце семестра было решено устроить для старших курсов весенний бал. Мальчики приглашают девочек. Гарри и Рон лишь скептически приподняли брови, когда в последних числах марта профессор МакГонагалл внезапно приказала всем остаться после очередного урока трансфигурации.       — Надеюсь, вы еще хоть немного помните те движения, которые я показывала вам перед Святочным балом!       Встречи с Чжоу из терпимых стали почти невыносимыми — девушка ловила взгляд Гарри и каждый раз многозначительно улыбалась, ожидая, что он вот-вот позовет ее на танцы. Поттер не спешил с приглашением и, когда осталось всего несколько дней, стараясь не закатить глаза, — мальчишки! — она сама поинтересовалась, какого цвета его парадная мантия, чтобы подобрать платье в тон. Гарри непонимающе уставился на свою девушку. «Весенний бал! Ты забыл?».       Впервые за несколько месяцев установка надо-а-там-разберемся не сработала. Он вспомнил, как утром проснулся с ощущением, что отдал бы все на свете, лишь бы никогда больше не вставать с постели. Напротив, с головой спрятаться под одеяло и закрыть глаза до момента, пока не станет хоть немного легче. Что это значило, он не знал — но чувствовал, будто сил почти не осталось. Хотя с чего бы? Что-то было не так, совсем не так.        — Прости. Я не иду. Мне… Мне срочно надо уехать. Можешь пойти с другим, я не против.       Его выдержки не хватило даже на то, чтобы придумать более правдоподобное объяснение. Чжоу, конечно, обиделась. Их первая ссора была для Поттера глотком свободы. Как если бы кто-то душил его, с нарочитой медлительностью сжимая горло, чтобы он мучился как можно дольше. А затем вдруг хватка ослабла, и Гарри смог, наконец, вздохнуть.       Сказавшись больным — спасибо Фреду, Джорджу и лихорадочным леденцам, — праздничный ветер он провел в постели. Рон демонстративно обиделся и стащил его парадную мантию взамен присланной миссис Уизли. Реакции Гермионы Гарри не видел, но что-то подсказывало, что по окончании каникул его ждет серьезный разговор с подругой — он уже не раз ловил ее встревоженные взгляды и тут же отводил глаза.       Следующим утром он остался в спальне один — однокурсники уехали домой, отмечать Пасху с родителями. Ему казалось, что в одиночестве станет проще — когда не надо будет находиться среди нормальных людей и притворяться таким же. Тревожность уже напоминала паранойю, а ощущение обессиленности не проходило даже после долгого сна. Тем спокойнее он, сцепив зубы, пытался себя вести и тем страшнее ему становилось открывать глаза по утрам.       Он боялся не справиться с надо, правильно, нормально. В последнее время он вообще много чего стал бояться. Например, что все еще думает об этом. Ему казалось, что он сходит с ума. И еще очень, до хруста пальцев и сдавленного мигренью затылка, хотелось покоя.       Оставшись один, Поттер искренне планировал еще больше тренироваться, поупражняться в защитных заклинаниях, найти пару увлекательных книг по истории квиддича, полистать в библиотеке старые выпуски школьной газеты, надеясь отыскать хоть малейшее упоминание о Джеймсе и Лили. Конечно, о злостных нарушениях дисциплины первого и успехах в учебе второй. Встретиться с Хагридом — на этот раз за чашкой крепкого чая с окаменевшим печеньем. Погулять по окрестностям, посадив на плечо Буклю, — за отсутствием писем он не поднимался в совятню уже месяц — и покормить гигантского кальмара в Черном озере…       Однако в первый же день каникул понял, что не может даже выбраться из кровати и спуститься позавтракать. Он проспал почти сутки, но с наступлением утра ощущал себя все таким же разбитым. Мыслей не было. Не стало вообще ничего, даже искорки радости от робко заглядывающего в окна весеннего солнца. Он часами напролет, бездумно и невидяще, смотрел в окно.       Гермиона наверняка обозначила бы его состояние умным словом и серьезным диагнозом, но все, что знал Гарри, — так плохо и пусто ему еще не было. И этого вполне достаточно.       Два дня спустя — за это время он разве что протянул руку к тумбочке, чтобы вытащить и съесть пару кусочков шоколадки, — в спальне появился встревоженный Добби.       — Гарри Поттер давно не появлялся в Большом зале. Гарри Поттер заболел?       — Мне немного грустно, Добби. Все в порядке. Я спущусь к ужину, правда.       Но тот решительно покачал головой:       — Добби принесет поесть сюда, в комнату. Добби будет рад позаботиться. Может быть, Гарри Поттеру бы хотелось чего-то особенного? Добби приготовит!       Лишь для того, чтобы не обижать такого доброго к нему домовика, он попросил кусочек пирога с почками и тыквенный сок. Следующие несколько дней, несмотря на слабые возражения, Добби исправно приносил ему завтрак, обед, полдник и ужин — еда была горячей и явно приготовленной специально для Гарри.       Мало того, по вечерам, закончив работу на кухне, домовик навещал его — он все-таки был уверен, что мальчик плохо себя чувствует, но не признается в этом, — и, чтобы немного развлечь, рассказывал истории из жизни и волшебные сказки. Гарри не знал, как выразить другу свою благодарность за то, что на душе у него, пусть немного, но все же потеплело.       Узнав от Рона и Джинни, что Гарри зачем-то потребовалось остаться в Хогвартсе на каникулы, Сириус лишь желчно усмехнулся. Если бы не редкие визиты Дамблдора, он бы уже давно сходил с ума от беспокойства — или, может, все-таки собрался с духом и написал бы крестнику сам? От Альбуса Блэк знал, что с Гарри все в порядке, а потому причина его молчания заключалась или в Чжоу, или… Бродяга не был уверен, за что переживает сильнее.       Он смотрел в зеркало, и видел не себя, а двух подростков, страстно целующихся и срывающих друг с друга одежду. Становилось тоскливо и тошно. Он ложился спать под утро и все равно видел сны о том, насколько далеко они с Гарри могли зайти той ночью.       «Доигрался», — злорадно шипели теперь демоны. Блэк, вопреки обыкновению, даже не огрызнулся в ответ, лишь радушно кивнул младшим Уизли и скрылся в своей комнате. Рывком выдвинув ящик стола, он достал очередные перо и пергамент, проигнорировав блеснувшее на самом дне лезвие, открыл чернильницу и, задумчиво покусывая губы, принялся писать.       Прежний Бродяга посмеялся бы над ним в голос — подобного не происходило ни разу в жизни, даже в школьные времена, — но он около пары часов сочинял один только черновик письма, после чего принялся переписывать его начисто.       В первом было много извинений, сожалений, попыток объясниться и — какое двуличие — стыдливо зачеркнутых строчек, скрывающих признания. Второе содержало нехитрые домашние новости, перепалку с Северусом, историю о разъяренной Молли, у которой впервые в жизни пригорело жаркое, тайной ночной вылазке на прогулку и еще одном боггарте, что коварно притаился в глубине кладовки. Сириус не стал уточнять, какую форму тот принял, едва завидев его, — крестника, больше ни разу в жизни с ним не заговорившего.       Черновик был тут же сожжен и развеян за окном, чистовик — запечатан и вручен старой сове миссис Уизли. Торопливо, пока отправитель не передумал. После, отбросив перо, Сириус съежился на стуле, уронив голову на руки, и с ожесточением вцепился пальцами в волосы. Никогда еще ему не было так трудно выдержать будничный тон — даже в коротких записках друзьям во времена Первой магической войны, когда он возвращался с ночных операций Ордена Феникса, в которых неизменно кто-то погибал.       Тем вечером у него невыносимо болела голова; он позорно нарушил данное себе обещание и напился до беспамятства.       Гарри вздрогнул от неожиданности, услышав знакомый стук в оконное стекло. Снаружи сидела сова Уизли, держа в клюве письмо. В глаза бросилась знакомые очертания печати — герб Блэков, тот же, что на кольце Сириуса, слегка переделанный по его вкусу и назло памяти предков. Поттеру пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, прежде чем он протянул руку, чтобы открыть окно. Птица равнодушно уронила письмо на его тумбочку и, отряхнувшись — снаружи в тот день не переставая лил мелкий дождик, — тут же улетела обратно.       Гарри с опаской взглянул на него еще раз, поближе. Обычный конверт, не громовещатель. Руки дрожали так, что у него не сразу хватило сил сломать печать и развернуть намокший пергамент. Высушив его заклинанием, он открыл письмо и, еще раз вздохнув, принялся читать.       Сириус как ни в чем не бывало пересказывал, что происходит на площади Гриммо, и интересовался школьными делами крестника. Волна облегчения захлестнула его; он откинулся на спинку кровати и рассмеялся, не выпуская из рук пергамент. Нет, напротив, пальцы непроизвольно сжимали бумагу так, словно то было сокровище, от которого зависела вся жизнь.       Выдохнув, он вновь углубился в мелкие, угловатые строки. Почерк слегка отличался от того, каким обычно писал Бродяга, но, может, он куда-то спешил? Чувство легкости длилось недолго — Гарри вдруг стало грустно, потому что он понимал, что даже сейчас вряд ли сможет ответить крестному. Пока взгляд бежал по таким простым и одновременно важным словам, Поттер как никогда отчетливо представлял себе Сириуса.       Его прохладные руки, твердо держащие перо, идеально прямую спину, чуть прищуренные, сосредоточенные глаза, подрагивающие от проблесков улыбки уголки губ. Каждое движение. Каждый вздох. Каждую убегающую в небытие секунду, что он по собственной глупости проводит вдали от Бродяги.       Гарри, кажется, понял, почему так ничего и не забыл. Понял, откуда эта слепящая боль и оглушительная пустота последних месяцев. Понял, что безнадежно влюбился в собственного крестного. Может, даже задолго до того рождественского поцелуя. И еще — что больше не станет этому сопротивляться.       Бережно положив письмо обратно на тумбочку, Гарри встал, подошел к зеркалу и не таясь взглянул в глаза своему отражению. Иначе — так недолго и что-нибудь с собой сделать.       Он помнил, как той ночью откуда-то изнутри, из самых глубин, поднялась неведомая сила, сопротивляться которой было невозможно и казалось бессмысленным. Как послушно он пил бокал за бокалом, а после, наконец почувствовав себя достаточно смелым, не помня как оказался в комнате крестного.       Когда Сириус сдался и их губы соприкоснулись, Гарри ощутил себя словно во сне, настолько волшебном, что о пробуждении нельзя было и думать. Ему хотелось большего — всего, что возможно между двумя любящими друг друга людьми. Не с кем-то. Не с мужчиной. С Сириусом. Он ничего не забыл, потому что тот момент между ними, те прикосновения, искры и тишина значили слишком много. Он нуждался в этом, хотел и мечтал — пусть даже не догадываясь о своих истинных желаниях до того, как все случилось.       Может, пора перестать врать хотя бы себе? Как бы ни было страшно.       На лице Добби появилась широкая улыбка, когда следующим утром он увидел, как Гарри входит в Большой зал и с прежним аппетитом принимается за завтрак.       Однажды утром, за чтением свежей газеты, Поттера осенило, что он понятия не имеет, как магическое сообщество вообще относится к подобному. Ну… К геям. Он попытался найти хоть что-нибудь на эту тему в библиотеке, но не знал, в каком разделе искать, а спросить, разумеется, постеснялся. Плохая была идея. Следом, во время одинокой прогулки у озера, пришли размышления о личной жизни самого Сириуса, которой он тоже, по понятным причинам, никогда не интересовался. Да, в школьные годы крестный был популярен среди однокурсниц, но любил ли он кого-нибудь по-настоящему?       Чем больше Гарри думал, тем упорнее напрашивался горький вывод, что взаимности со стороны Блэка ему не дождаться. Какой смысл интересоваться мнением общества и прошлыми привязанностями Бродяги? Все это так глупо с его стороны, ведь Сириус никогда в жизни не станет с ним встречаться. Он старше. Почти наверняка предпочитает девушек. И еще они почти что родственники.       Сомнения кружили голову. Все так, но… Блэк ведь сам его поцеловал — это Гарри помнил на удивление четко. И лихорадочный блеск вожделения в его глазах. И шепот. «Я хочу тебя». Впрочем, как и те его слова после — тихие, горькие, виноватые — об алкоголе и Азкабане. Нет, он никогда не пойдет на это.       Поттеру стало ощутимо легче дышать — если не жить, — когда он, наконец, признал собственные чувства. Но боль от понимания, что они навсегда останутся безответными, безжалостно рвала сердце на куски.       Гермиона вернулась в Хогвартс за пару дней до начала учебы. Сделала она это умышленно — чтобы спокойно, без лишних свидетелей, в том числе Рона, поговорить с Гарри. Грейнджер беспокоилась за друга, видя, что с ним происходит что-то неладное. Она знала, что ему было нелегко из-за набиравшего силу Волан-де-Морта, грозящей вот-вот разразиться войны и нападок Министерства, но чувствовала, словно есть что-то еще. Что-то, что беспокоит не мальчика-который-выжил, а Гарри, просто-Гарри.       Войдя в гостиную Гриффиндора, Гермиона тут же увидела Поттера — тот с ногами забрался в глубокое кресло у камина, завернулся в шерстяной плед и читал книгу. Он заметно похудел, под глазами появились темные круги, плечи были сгорблены, а губы искусаны до запекшейся крови. Не говоря ни слова, Грейнджер подошла ближе, опустилась на подлокотник и обняла его.        — Как ты? — просто спросила она.       Гермиона так долго и мучительно ломала голову, пытаясь заранее подобрать слова для разговора с Гарри, и у нее вроде бы получилось, но сейчас, стоило его увидеть, они будто разом исчезли. Поттер слегка отстранился. Она опустилась на ковер, поближе к огню, и потянула его за собой. Тот устроился рядом, поднял на нее глаза, но, поймав ответный, пугающе пристальный взгляд, смущенно уставился на пляшущие в камине язычки пламени.        — Скажи мне, Гарри. Пожалуйста. Я же вижу, что у тебя что-то случилось. Обещаю, я не расскажу никому, даже Рону. Может, я смогу помочь. А если нет… Тебе хотя бы станет легче оттого, что ты выговоришься.       Некоторое время он смотрел в огонь, не произнося ни слова. На губах блуждала тусклая улыбка. Мысли неслись, сталкивались, путались, переплетались, вызывая мучительное головокружение. Он устал. Бесконечно устал бояться, думать, чувствовать, сомневаться и… Быть собой.       Наверное, только этим и можно объяснить, почему он вдруг решил поделиться с подругой… Всем.       — Я влюбился. Сильно, — он подал голос, но так и не решился взглянуть на Гермиону. — Не в Чжоу — к ней я уже давно ничего не испытываю. В мужчину. Он намного старше, и я не думаю, что он… Примет меня… Вот таким.       — Как я? Мне больно, Гермиона. Мне очень-очень больно.       Грейнджер молчала. Надо было немножко подумать. И поддержать его. Конечно, поддержать.       — Ты презираешь меня?       — Что? Почему? — Гермиона непонимающе уставилась на него. — Разумеется, нет! Не говори глупостей, Гарри, пожалуйста. Я просто… Задумалась, чем могу тебе помочь.       Поттер заметно расслабился, но в опущенных уголках губ мелькнула скорбь.       — Тут ничем не поможешь… — обреченно прошептал он и придвинулся к камину настолько близко, что почти касался пальцами ног раскаленной каминной решетки.       — Поговори с ним, — тихо предложила подруга. — Расскажи все, как есть. Или напиши письмо, если так боишься разговора.       — Ты думаешь, так правильно? Быть с ним честным?       — Гарри, я боюсь, это тот редкий случай, когда правильного не существует, — она искренне ненавидела, когда так получалось.       Поттер весь сжался, представив возможную реакцию Сириуса на его признание в любви.       — А если он меня возненавидит?       — Я уверена, что он тебя любит, — с осторожностью заметила Гермиона — Пусть не так, как ты хотел бы. Даже если он не сможет ответить тебе взаимностью, это не должно изменить его к тебе отношения. А если вдруг изменит… В таком случае я не думаю, что он вообще должен оставаться в твоей жизни.       Она догадывалась, о ком шла речь — видела на Рождество, что между Гарри и Сириусом происходит что-то странное, — но, конечно, не стала называть имен.       — Поговори с ним, — настойчиво повторила она. — Чем бы все ни закончилось. Поверь мне, спустя какое-то время ты, скорее, пожалеешь, что попытался, чем наоборот.       Гарри оторвался от бездумного созерцания камина и впервые за долгое время внимательно посмотрел на Гермиону. Она выдержала его взгляд и даже нашла в себе силы улыбнуться. Тщательно спрятанная за уверенным выражением лица, в карих глазах едва заметно поблескивала печаль.       «Всезнайка Грейнджер» ведь никогда не говорила о чем-то, чего не знала сама. Может, ему только кажется, что он так безнадежно одинок и ненормален в своих неуместных чувствах? Гарри не решился сказать вслух о своих подозрениях — лишь потянулся к подруге и обнял ее еще раз, намного теплее, чем в первый.       «Так и знал, что теперь не оставит в покое», — мысленно взвыл Гарри тем же вечером, когда после ужина, сразу по возвращении в гостиную, Гермиона решительно протянула ему перо и пергамент, а сама устроилась в ближайшем кресле в обнимку со стопкой учебников. Она уже немного нервничала из-за приближающихся экзаменов, но, даже с головой уйдя в книгу, периодически бросала на друга бдительный взгляд.       Поттер малодушно схитрил — да, он действительно написал Сириусу (промучившись над письмом почти до трех часов ночи), но то было не признание, а лишь сухой пересказ школьных новостей.       На последних строчках Гарри почувствовал, как изнутри снова поднялась удушливая волна отвращения к самому себе за грязные, постыдные мысли. Закончив, он хотел отложить прогулку в совятню до завтрашнего утра, но быстро понял, что снова струсит и не отправит письмо. Гарри задумчиво посмотрел в окно — ночное небо было усыпано звездами и одна, особенно яркая, кажется, подмигнула ему, — после чего до скрежета стиснул зубы, сжал письмо в руке и почти бегом отправился будить Буклю.       Он решил делать хоть что-то, вместо того, чтобы день за днем мучиться сомнениями и страданиями. От того, что он поинтересуется, как у Сириуса дела, последних больше точно не станет.       Наутро, едва встретив Чжоу за завтраком в Большом Зале, он порвал с ней без малейших сомнений. Гермиона, несмотря на все сочувствие и понимание, слегка поворчала на него за резкость, но тот лишь отмахнулся.       Что-то неуловимо изменилось в Гарри с того момента, как он отправил письмо крестному.