Вопрос нашего времени

      Незаметно полетели дни учебы. Сириус ответил через пару дней, и с тех пор переписка стала такой же регулярной, как и до Рождества. В письмах не было ничего лишнего, двусмысленного и опасного: они говорили обо всем, кроме двух вещей — войны и своих чувств. Но и тот, и другой по несколько раз перечитывали письма перед отправкой, не доверяя себе и боясь обнаружить сквозящую между сухих и обрывистых строк тоску.       Даже помня о том, насколько далеки его желания от реальности, Гарри больше не мог и не хотел сопротивляться мыслям о Сириусе. Каждая строчка, крючок, завитушка и подпись знакомым витиеватым почерком распаляли его фантазии. Он воображал пальцы Блэка, холодные, испачканные чернилами, настолько ярко, что ему казалось, будто он ощущает их на собственной коже. Как они скользят, поглаживают, заигрывают, бережно и внимательно изучают… Он хотел всего этого до дрожи, до безумия, до того, что перестал чувствовать стыд, когда удовлетворял свои желания собственными пальцами.       Сны — ослепительно красочные и живые — являлись к нему, стоило лишь закрыть глаза. В них он признавался Сириусу в любви, смущал и возбуждал его двусмысленными знаками внимания, а иногда — приближался без спроса и целовал. По утрам Поттер чувствовал на искусанных губах сладость пополам с горечью и не хотел просыпаться. Уверенность, что крестный оттолкнет его, если узнает, крепла с каждым днем, но по ночам Гарри будто нарочно истязал себя все новыми видениями.       Возможно, это граничило с одержимостью, но Гарри больше не испытывал страха. Он не говорил об этом никому, даже Гермионе, но у него вновь появилось чувство присутствия кого-то за спиной и в отражении зеркала. Безымянная Тень толкала его под руку, дышала в затылок, внушала тревогу и грязно ругалась, когда он раздумывал, написать в конце письма Сириусу «я скучаю» или нет.       Предчувствие чего-то очень плохого расцветало в груди, словно хищное растение. Гарри не мог объяснить, почему он все отчетливее боится, что Бродяга может попасть в беду, из которой ему не выбраться. Тень неприступно молчала, а то и вовсе исчезала, когда он пытался спросить об этом у нее. Гарри уже почти смирился с тем фактом, что у него, похоже, началось раздвоение личности.       Каждый день он чувствовал, как в грудной клетке что-то ломается. С болью, с треском, с надрывом. Иногда ему казалось, что это наступает безумие. Иногда — что он просто взрослеет. Мальчик-который-выжил все чаще задумывался о будущем, в котором его ждала война. Наступит ли жизнь «после»? Для него, Сириуса и всех остальных…? Руки сжимались в кулаки при мысли о том, что Темный Лорд может и хочет уничтожить все, что ему дорого.       Случались ночи, когда вместо фантазий о Сириусе ему снился кошмар, в котором все мертвы. Он стоял в одиночестве посреди кладбища в Годриковой Впадине, а перед ним были бесконечные ряды надгробий с именами родных, любимых, близких и просто хороших знакомых. Гарри просыпался от собственного крика, которым будил всю мужскую спальню Гриффиндора, и после не мог заснуть до самого утра.       Быстро одевшись, он выходил на улицу, ежился от утренней прохлады и шел к Черному озеру. В эти часы оно встречало его суровым молчанием — в темных водах не было заметно ни малейшего проявления жизни, — но Поттера это вполне устраивало. Он садился на берегу, прямо рядом с водой, и долго смотрел на горизонт, наблюдая, как красиво меняется цвет неба незадолго до рассвета.       Гарри с болью размышлял о том, что не готов ни к войне с Волан-де-Мортом и его армией, ни к той роли, что ему отведена. Несмотря на события прошлого лета, раньше он словно не задумывался, насколько все серьезно. Да, он старательно учил защитные и атакующие заклинания. Да, читал новости, вслушивался в разговоры и пытался достать хоть малейшие крупицы правды о том, что происходит за пределами Хогвартса. Да, ненавидел Волан-де-Морта и его приспешников так сильно, как только умел испытывать ненависть. Но теперь все это казалось ему до ужаса недостаточным.       Впервые Гарри пришло в голову спросить себя, чего хочет и на что готов пойти он сам, забыв про ожидания всех вокруг. По коже бежали мурашки, от холода не спасали свитер и горячий чай. Что будет дальше? Что он сделает для того, чтобы «дальше» вообще случилось? Он хочет выжить? В чем его собственный смысл выиграть эту войну?       Странные, непривычные, колючие мысли. Вопросы, которые он упорно задавал себе снова и снова, часто оставались без ответа, но неизменно вызывали мигрень.       Поттер с таким усердием копался в себе, отчасти чтобы доказать Сириусу, что он уже не ребенок. Что его чувства — не прихоть неспособного справиться с гормонами подростка. Что это по-настоящему — глубоко и, может быть, навсегда. Даже если в глубине души ему хотелось задержаться в детстве… Он больше не имел на это права. От него зависело слишком многое, трудное и бесконечно ему дорогое.       Не узнавая себя, он искренне извинился перед профессором Снеггом за тот случай с Омутом Памяти и попросил продолжить давать ему уроки окклюменции.       Тот был так настолько ошарашен, что заранее заготовленный и годами отработанный отказ — на все потенциальные просьбы Поттера — не прозвучал. Однако на полуслове Северуса остановило не смиренное выражение лица Гарри, а горечь и тоска в потемневших глазах. Слишком сильная тоска для мальчишки, который просто хочет вывести его из себя.       Лили бы этого хотела. А, черт! Пообещав себе приготовить вечером Успокаивающую настойку, Снегг согласился. Уроки начались на следующий день…       …Но, кажется, было поздно.       — КРУЦИО!       Человек на полу корчился в судорогах. Спина неестественно выгибалась, ноги дергались, ногти царапали каменные плиты. Казалось, что он вот-вот потеряет сознание и уже не очнется. Темный Лорд давал ему короткую передышку, всего на мгновение, чтобы тот как можно ярче почувствовал отсутствие боли, а после — вновь хлестал его, словно плетью, непростительным заклятием.       — Круцио, Круцио, Круцио!       Мучайся. Страдай. Сходи с ума. Умоляй о смерти, потому что пощады — ты и сам это знаешь — не будет. Скажи мне, Блэк. Скажи, где оно.       — Нет… — с разбитых губ срывался хриплый шепот и капли крови.       Змеиное лицо исказила почти счастливая улыбка. С палочки один за другим срывались алые лучи. Удары сыпались со всех сторон, за каждым следовал полузадушенный крик. Он весь содрогался, будто от ударов электричеством. Он не видел и не слышал. Чувства ушли — не осталось ничего, кроме безграничного океана боли, мутные воды которого неумолимо смыкались над его головой.       Бродяга инстинктивно пытался собраться, сжаться в комок, словно это могло хоть немного облегчить его муки, но обессиленное тело уже не слушалось. Сорвался голос. Закатились глаза. Кровь текла и текла, заливая все вокруг багровым потоком. Темный Лорд смеялся.       — НЕТ!       Гарри очнулся от удара головой о каменный пол к экзаменационном зале. Его трясло так, что стучали даже зубы. В повисшей тишине звук казался оглушительным. Сириус… Он убил его. Это правда? Это… Нет, не может быть. Это же Бродяга. Он не может… Умереть.       Голова кружилась, шрам горел огнем, он не мог даже пошевелить рукой. Поттер отчаянно подгонял себя, приказывал собраться, подняться и бежать — кому-то сказать, что-то сделать, узнать, где Сириус… Защитить, уберечь, спасти. Но тело парализовало: Тень мучительно сопротивлялась его решению. Его желанию. Всему увиденному. «Не смей!», — ее душераздирающий вой раздавался со всех сторон и внутри, заставляя его содрогнуться.       Сквозь пелену шока и боли он смутно ощущал, как Гермиона держит его за руку и осторожно гладит по щеке, пытаясь привести в чувство. Она что-то говорила, голос звучал успокаивающе, но слова вызывали возмущенный протест. Поттер противоречил сам себе, и от этого его буквально рвало на части. Сириус. Он в плену, страдает от боли. Если вообще еще жив. Нет, об этом нельзя даже думать. Но… Он погибнет. Рано или поздно. Волан-де-Морт не остановится ни перед чем, чтобы добиться желаемого.       Гарри так ничего и не сказал Бродяге, даже намеком, даже в письме, и теперь нестерпимо жалел об этом, точно как предсказывала Гермиона. Он едва мог пошевелиться. Едва мог думать. Голова раскалывалась. Кажется, он в жизни не испытывал подобного. Сопротивление не спадало, он ощущал себя запертым в собственном теле и оттого чувствовал сметающую все на своем пути злость. Он почти давился ею.       Гермиона не умолкала. Может, она права? Темный Лорд ведь и раньше влезал к Гарри в голову. Он знает, насколько дорог ему Блэк. Он что-то ищет, это давно известно. Поттер внезапно понял, что спорит с подругой. Надо все проверить. Убедиться, что он в порядке. Сказать ему… Обо всем.       Бесконечная лестница, кабинет Амбридж, камин, порошок. Гарри окатило ледяной волной ужаса от слов Кикимера. Значит, это правда. Сердце жалобно затрепыхалось в груди, словно в клетке, отказываясь верить в самое страшное. Поттер сжал виски, тщетно пытаясь успокоиться и все обдумать. Как Темному Лорду удалось схватить Сириуса? Тот ведь не выходит из дома… Дыхание перехватило. Не выходит, кроме как по ночам.       Однажды Гарри поддержал заскучавшего крестного в его идее сбежать на пару часов с площади Гриммо. В итоге они полночи на дикой скорости катались на мотоцикле по спящему Лондону. То было одним из самых теплых его воспоминаний о времени с Сириусом. До сегодняшнего дня — сейчас он всерьез хотел убить себя за глупость и самонадеянность. О чем он только думал?       Время, что они с Сириусом были рядом, теперь казалось ему ничтожными песчинками. Их было так мало, что можно пересчитать по пальцам. Тем ценнее стало для него каждое мгновение, проведенное вместе с Сириусом. Тем страшнее было понимание, что, если они не поторопятся, больше не случится ни одного.       Когда Гарри убедился, что Сириуса нет в Отделе Тайн, из груди вырвался сдавленный всхлип и взгляд заволокло влажной рябью. Когда же он увидел крестного, ворвавшегося в комнату с перекошенным от страха — за него, идиота, — лицом, внутри все оборвалось и в глазах потемнело от чувства безысходности. Ловушка с грохотом захлопнулась. Живым крестному отсюда уже не выбраться, он знал это наверняка.       Горло перехватило острым приступом паники, в солнечном сплетении разгоралась ярость, но глаза сверкнули непрошеным восторгом, когда Блэк, словно забыв о том, что он волшебник, ударил Малфоя кулаком. Время будто снова замедлилось лишь для них двоих, и Поттер невольно залюбовался идеально прямой спиной крестного, азартным и решительным выражением по-прежнему красивого лица, храбростью, грацией, силой, голосом, когда он приказал ему уходить…       В глазах Гарри Сириус был прекрасен. Пусть он старше, пусть друг отца и крестный, пусть влюбленность в него так и останется без ответа и продолжит терзать его до самой смерти… Гарри вдруг понял — ему вполне достаточно того, что Сириус просто есть. Без него мир поблекнет и станет очень холодным. Без Бродяги миру будет незачем существовать.       Пока Тонкс и Люпин спасали его друзей из плена Пожирателей, Гарри не раздумывая ринулся в атаку плечом к плечу с Бродягой. Тот был совсем не в восторге от инициативы крестника, а потому при первой же возможности схватил его за локоть и затащил в ближайшее укрытие.       — Ты с ума сошел? Немедленно уходи отсюда!       — Ни за что! Я останусь с тобой, — Гарри замотал головой, боясь, что крестный сейчас скрутит его и насильно отправит на площадь Гриммо или в Хогвартс.       Сириуса обуревала настолько противоречивая гамма чувств, что он лишь молча смотрел на мальчика, невольно ловя искорки восхищения в зеленых глазах. Каждая вонзалась в Бродягу острым, зубчатым лезвием. За прошедшие месяцы он, наконец, смог принять свои неуместные чувства к крестнику. Блэку потребовалась вся гриффиндорская смелость, чтобы признать, что время не повернется вспять и сердце так и будет сбиваться с ритма от каждого письма и теплых слов Гарри. Как и от тоски по невозможной близости между ними и опасения, что однажды у его мальчика появится собственная семья.       Он знал, что любит Гарри совсем иначе, чем крестника. Но если ему предстоит всю оставшуюся жизнь сдерживаться и скрывать это, словно грязное преступление, значит, так тому и быть. Главным стало то, чтобы Гарри пережил эту войну, остался жив и был счастлив — с ним или без него. Скрепя сердце Бродяга примирился и со своими демонами, и с голосом разума.       Однако сейчас, когда мальчика чуть не убили на его глазах, Блэк испытал непрошеное сожаление о своем выборе ничего ему не говорить. Желание, конечно, не ушло и не стало слабее. В тот момент ему даже казалось, что в глазах Гарри он видит то же самое.       С языка рвалось много неосторожных и глупых слов, и Сириус, боясь не сдержаться, лишь притянул Поттера за шею так близко, что они соприкоснулись лбами. Гарри чувствовал его прерывистое дыхание на своих губах и точно знал, что еще секунда, и он поцелует Сириуса с тем же самозабвением, с каким Блэк целовал его той рождественской ночью.       — Будь рядом. Будь осторожен. Ты — самое дорогое, что у меня есть, — еле слышно прошептал Бродяга.       В следующее мгновение он на долю секунды — такой счастливой для них обоих — прижал крестника к себе и жадно обнял за плечи, а после схватил за руку, неосознанно переплетя их пальцы, и выскочил из укрытия, навстречу Малфою и Долохову. Гарри не отставал от него ни на шаг.       Если они и погибнут сегодня, то только вместе.       Арка Смерти — Поттер не помнил, откуда знает ее название, — была сзади, совсем рядом, прямо за ними, и он, поддавшись безотчетной тревоге, незаметно теснил Блэка как можно дальше от нее. «Держи его. Держи крепче. Он не упадет. Он не должен упасть», — приказным тоном звучало у него в ушах.       Обезоружив и отшвырнув к стене Долохова, он поспешил на помощь крестному — тот все еще бился с Люциусом. После каждого заклинания, получив короткую передышку, он судорожно оглядывался по сторонам. Беллатриса. Где Беллатриса? Ее задиристые крики слышались в дальнем углу комнаты, но Гарри знал, что из всех Пожирателей самую большую опасность для них представляет она.       Он помнил их с Сириусом взаимную ненависть, но было кое-что еще, что заставляло его в смятении озираться вокруг и и ни на мгновение не выпускать из вида Бродягу. Предчувствие было безымянным и, казалось бы, необоснованным, но таким отчетливым, почти осязаемым, что затмевало даже боль от мелких ранений. «Я убила Сириуса Блэка!» — эхом отдавался внутри ее торжествующий вопль.       Она появилась словно из ниоткуда. Красный луч сорвался с ее палочки и полетел прямо в грудь Сириусу. Затем еще один и еще. Тот дразнил противницу и смеялся. Арка оставалась в опасной близости. Гарри был в паре метров от Блэка, но вовремя увидел Лестрейндж, каким-то неведомым образом угадав место, где она появится. Это дало ему шанс.       Заклинание чуть задело его спину, но и этого оказалось достаточно, чтобы Поттер вскрикнул и повалился на землю, увлекая крестного за собой. И все же… У него получилось. Он закрыл Бродягу и оттолкнул его в сторону за ничтожное мгновение до смертельного удара. Сквозь болевой шок Гарри отстраненно подумал, что если Беллатриса попробует напасть еще раз, он вновь сможет прикрыть его. У него хватит, точно хватит сил.       Он рядом. И сделает это, не задумываясь. Пусть даже жизнь Сириуса будет стоить ему собственной.       Однако жертва не потребовалась: Люпин подкрался к Лестрейндж со стороны, неожиданно выскочил вперед, обезоружил, а затем обездвижил ее, всего на секунду растерявшуюся от поступка Гарри. Последнее, что помнил Поттер до того, как потерять сознание, — подхватившие его теплые руки Сириуса и взгляд серых глаз, полный страха, гнева, отчаяния и нежности. Кажется, он даже успел улыбнуться крестному, прежде чем его поглотила тьма.       Очнувшись, он долго не мог понять, где находится. Голова гудела, любое движение отзывалось в теле острой болью, перед глазами все расплывалось до мутных разноцветных пятен. Мысли путались, переплетались, связывались в бесформенный клубок. Гарри помнил сражение в Отделе Тайн, разбившееся пророчество, страх в глазах Люциуса, разгневанного Дамблдора, плененных Пожирателей и Сириуса. Живого Сириуса. Или это все ему привиделось? Он не доверял себе — ни памяти, ни чувствам.       Он лежал на жесткой койке, тут и там на теле белели бинты, из вены торчали иголка и прозрачная трубка, что вела наверх, к капельнице. По ней медленно струилась густая золотистая жидкость. Кажется, он в больничном крыле Хогвартса, в небольшом закутке, огороженном белой ширмой.       Кое-как повернув голову, Поттер огляделся по сторонам и моментально заметил крестного, спящего прямо на стуле, в шаге от его кровати. Рукава рубашки были закатаны, и на обнаженной коже виднелись засохшие пятна крови. Его, Гарри, крови — ран на самом крестном он не увидел. Значит, Бродяга держал и нес его на руках. Щеки вспыхнули румянцем.       Сириус был так близко, что Гарри мог совсем немного потянуться и коснуться его ладони, или груди, или небритой щеки… Убедиться, что он — вот здесь, с ним, настоящий. Кошмар не сбылся, по крайней мере, не… Сегодня? Сколько дней он провалялся без сознания?       Прислушавшись, Поттер уловил дыхание крестного — сейчас это было самым важным для него звуком. Вдох-выдох. Он откинулся на подушку и бездумно уставился в белоснежный потолок. Казалось, вместе с лекарством по венам у него течет счастье. Бродяга жив. Жив…       — Гарри? Как ты себя чувствуешь?       Свободной рукой он схватил Сириуса за рукав рубашки и потянул к себе, безмолвно прося сесть рядом. Тот помедлил, но лишь секунду. В тишине, отчего-то не чувствуя ни грамма неловкости, Поттер обвил руками шею Бродяги и прижался к нему так тесно, что обоим стало нечем дышать. Несколько минут спустя Сириусу пришлось совершить над собой поистине гигантское усилие, чтобы прервать затянувшиеся объятия.       Он хотел было отстраниться, но Гарри не пустил его. Сознание прояснилось достаточно для того, чтобы он заново прочувствовал все, что они пережили в Министерстве. Испуганно взглянув на крестного, он крепко сомкнул внезапно замерзшие пальцы вокруг его запястья. Поттер до дрожи боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, стоит ему отпустить его руку. «Я убила Сириуса Блэка!»… Что ему все приснилось, а то предчувствие — сбылось. Бродяга вздрогнул. Поттер смотрел на него так, словно увидел призрака.       — Ты… Ты едва не погиб. Из-за меня, — едва шевеля губами, в ужасе произнес тот.       Он мог потерять крестного — так легко, безоговорочно и навсегда. Из-за собственной глупости, гордости, заносчивости, самоуверенности.       — О чем ты? — недоуменно рассмеялся крестный. — Я жив и не думаю умирать!       — Но Беллатриса…       — О, она бы в меня не попала! Никогда не умела целиться.       Гарри лишь недоверчиво покачал головой. Нет, крестный, ты даже не представляешь, насколько ошибаешься. Обычно он приходил в щенячий восторг, когда Бродяга говорил подобным тоном — самодовольным и хвастливым. Как и в юности, он был убежден, что с ним не случится ничего плохого. Не сможет. С кем угодно, но только не с Блэком.       Поттер смотрел на него долго, настороженно и так внимательно, как никогда раньше, даже в их первую встречу. Сегодня он видел все, на что обычно и не думал — или вполне сознательно предпочитал — не обращать внимания. Серебристые пряди в волосах, ниточки морщин на лбу и в уголках губ, непроходящие темные круги под усталыми, блеклыми глазами. Опасно выпирающие кости ключиц, острые грани скул и тонкие запястья. Сириусу было не так много лет, но пережитые потери и страдания состарили его намного раньше срока.       Как бы ни рисовался Блэк, как бы сам ни верил в свою неуязвимость, он оставался человеком — обычным и слабым, не способным противостоять времени, ранам, кошмарам, болезням и смерти. Человеком, чье сердце может остановиться так же легко, как любое другое. Гарри ощутил болезненный ком в горле и что-то мокрое на ресницах. Все еще сжимая руку крестного — сможет ли он ее вообще когда-нибудь отпустить? — он еле слышно, чтобы не выдать слез, прошептал:       — Прости меня, Бродяга. Я… Ты оказался там по моей вине. Ты не должен был покидать дом, чудом остался жив, но теперь тебя все видели и ты в опасности.       Сириус с досадой помотал головой:       — Не за то извиняешься. Объясни лучше, как вы все оказались в Отделе Тайн? Откуда узнали о пророчестве?       Крестник, не вдаваясь в подробности, признался, что у него снова было видение. По мере его рассказа лицо крестного мрачнело и вытягивалось все сильнее.       — И ты, поверив, тут же прихватил друзей и полетел в Лондон?! Гарри…       — А что мне было делать, Бродяга? — вскинулся крестник. — Что, скажи мне?! Мы пытались найти тебя дома, но Кикимер сказал…       — Убью эту мерзкую тварь! — взревел Блэк, оборвав его на полуслове.       Кровь вскипела, щедро приправленная яростью. Он вскочил с постели и принялся нервно мерить шагами угол комнаты.       — Наплевать на меня, вот что! Какие бы ужасы бы ты там ни увидел, ни в коем случае не высовываться с территории замка! Самое большее — сообщить о случившемся кому-нибудь из старших, а самому сидеть тихо!       «Крестный, неужели ты всерьез думаешь, что я бы бросил тебя там умирать?»       «Знаю, что нет. И в этом проблема»       Блэк не заметил, как перешел на крик. Он не хотел показывать крестнику эмоции и пугать его, но не мог побороть панику и злость при мысли, что могло произойти в той комнате, задержись он хоть на мгновение…       — Гарри, о чем ты только думал? — гремел Бродяга. — Ты с ума сошел — соваться в Министерство, уже зная, что там тебя поджидают толпа Пожирателей и Волан-де-Морт?!       Сказать по правде, Бродяга злился совсем не на него. Скорее — на обстоятельства, из-за которых Гарри в опасности по умолчанию и всю жизнь. И еще немного — на себя. Он не помнил, сколько резких и, может быть, обидных слов успел наговорить крестнику. Самообладание покинуло его, не попрощавшись.       Продираясь сквозь мутную пелену безумия, он чувствовал, что сейчас может либо кричать на мальчика, либо наброситься на него с поцелуями. Второй вариант, разумеется, был неприемлем.       Гарри безучастно смотрел в окно, не говоря ни слова, и размышлял о чем-то постороннем. Например о том, что снаружи уже июнь, и этот проклятый учебный год скоро закончится. Или о друзьях, Дамблдоре и остальных мракоборцах — почему-то он не сомневался, что все они выжили. Или о том, насколько страшно для их стороны было потерять пророчество. И еще — что, по сути, несколько часов назад началась Вторая магическая война.       Мысли были смутными, звучали отстраненно и не вызывали ни единого отклика в сердце или в уме. Ничего, хотя бы отдаленно похожего на ту бурю эмоций, которую он испытывал по отношению к Сириусу. Будто они оба были во вне, а все остальное происходило наяву и Гарри не мог проснуться, даже если бы хотел того и пытался. Существовала лишь эта комната, в которой — весь его мир.       Пусть крошечный, эгоистичный, неправильный и безнадежный, но его он выбрал сам. Наверное, впервые в жизни. Что-то, что принадлежало только ему. Может, чувства к крестному были протестом против всего и всех? Пусть так.       Тот единственный, о ком он мог думать, стоял в паре метров и орал на него, что есть сил. Тень пришла незаметно, встала в изголовье, наклонилась близко-близко и вкрадчиво нашептывала его имя. Сириус. Сириус. Сириус…       — О чем ты думал, Гарри?!       Блэк сбился и замолчал, стоило ему поймать мимолетный взгляд крестника. Тот смотрел словно сквозь него, не моргая, молча и странно. Не так, как раньше. Глаза были черными, сухими, смертельно уставшими и налитыми кровью. Чужими. Слишком полными боли и злобы для мальчишки, которого только что отчитал, пусть и сильно, перепугавшийся за него крестный.       Тем более дико смотрелась в них насмешка. Вновь разболелась голова. Перед глазами прыгали серые мушки, но обморок все не наступал. Поттера трясло, а голос звучал как никогда твердо, хоть и отчужденно. Внутри было пусто и холодно.       «О чем я думал, крестный? Я скажу, о чем я не переставая думаю последние полгода…»       — О тебе, Сириус, — спокойно и тихо произнес, наконец, Гарри. — Я всего лишь думал о тебе.       «И вряд ли это изменится даже сквозь время…»