Вопрос нашего времени

Audiomachine — Dauntless

       — Уже стемнело, может, все же пойдем прогуляемся?        — Я бы предпочел остаться здесь…        — Вот поэтому мы прерываемся и прямо сейчас идем дышать свежим воздухом. Чтобы сегодня не случилось ничего… Лишнего.        — Мне казалось, с твоей выдержкой ты способен остановиться в любой момент.        — Стоит нам оказаться рядом, и я тут же становлюсь мальчишкой ничем не лучше тебя и не контролирую свои порывы. Там прохладно, захвати куртку.       Гарри заглянул в свою комнату. Куртка нашлась на подоконнике. Странно, вроде вешал в шкаф после их прогулки накануне. Не глядя схватив верхнюю одежду, Поттер уже хотел накинуть ее на плечи, как вдруг почувствовал, будто она тяжелее, чем обычно. Он похлопал рукой по карманам и с удивлением обнаружил в одном, внутреннем, маленький сверток из тонкой черной бумаги.       Внутри слышалось тиканье. Когда он развернул его, на пол выпал свернутый в несколько раз кусочек пергамента. Гарри понятия не имел, что это и откуда взялось в его кармане — может, проделки Сириуса? Это ведь он сказал ему взять с собой куртку, — но отчего-то напрягся. Почерк был мелким, убористым и нечетким, словно пишущего не слушались пальцы.       Гарри быстро, не вчитываясь, пробежал глазами по строчкам. Затем еще раз. И еще. Куртка упала под ноги. Как такое может быть…? Растерянный, Поттер лихорадочно оглядывался вокруг, как будто ответ — или подсказка к нему, — прятались где-то в спальне. Хоть что-то, что объяснило бы…       Взгляд зацепился на несколько крошечных пятен крови на полу. Подойдя ближе и присмотревшись, Гарри заметил следом и другие, больше — капли и целые лужицы. Они тянулись от двери к окну и обратно. Как он не заметил их сразу. Сжимая в руке подарок и письмо, он вышел из комнаты и тут же увидел алые отметины в коридоре, у двери в комнату крестного и на ступеньках лестницы, что вела на чердак.       — Гарри, ты идешь? — раздался голос Сириуса внизу.       — Пять минут! Не могу найти палочку! — Гарри постарался, чтобы голос звучал, как обычно.       Держась за перила и огибая кровавые следы, он осторожно поднимался по лестнице. Уже стоя на пороге, он оглянулся, до последнего надеясь, что ему все привиделось. Кровь и правда исчезала на глазах — не впитываясь в деревянный пол, но как будто растворяясь в воздухе. Из-за двери послышался шорох и приглушенный стон. Гарри несмело толкнул ее и застыл на месте.       Свет не горел, на улице стемнело — чердак погрузился во тьму. Гарри зажмурился и изо всех сил напряг слух. Уловив сдавленный вздох где-то в противоположном углу, он рывком вытащил из кармана палочку и прошептал: «Люмос!». Клювокрыл не спал — он с беспокойством оглядывался по сторонам и переминался с лапы на лапу. По стенам заплясали тени.       Следы тянулись по диагонали через всю комнату. Гарри сделал несколько шагов вперед и вытянул руку, чтобы осветить себе путь и то, что ждало его там. Что бы это ни было. Внутри все скрутило от страха. Он уже догадывался, кого увидит, но до сих пор не мог поверить, что подобное возможно. Медленно, не дыша, он продвигался вперед, держа палочку на вытянутой руке, словно факел.       Вдруг впереди раздался шум, как будто тот, в углу, пытался спрятаться, отодвинуться еще глубже, слиться со стеной, а лучше — просочиться сквозь нее, чтобы его не нашли. На мгновение мрак разрезал тонкий луч света — палочка выскользнула из рук Гарри и отлетела куда-то назад, к двери. Он успел увидеть немногое, но…       Потерявшие цвет глаза без очков. Седые взлохмаченные волосы. Белые губы. Полупрозрачная, словно у призрака, кожа. Рваные раны на теле. И кровь. Много крови.        — Не подходи, — раздался свистящий шепот. — Не смей. Нельзя…        — Ты — Тень?        — Я буду кем угодно, только бы…       Кашель был настолько долгим и надрывным, что казалось, еще немного, и он задохнется. Сердце замедлило ход.        — Иди к нему. У вас все будет хорошо.       Ему не хватало воздуха, а Гарри забыл, как дышать. На лестнице послышались шаги и голос Бродяги. Тот, кто был Тенью, кивнул на прощание и через силу растянул губы в улыбке. Уже на пороге, обернувшись, Поттер заметил, что в бесцветных глазах сверкнули слезы.       Дверь закрылась, шум снаружи затих. Гарри откинулся на стену, вытянул онемевшие ноги и устало зажмурился. Легкие горели, вместо дыхания из груди рвались хрипы. Ему пришлось опустошить аптечку и принять огромную дозу обезболивающего, чтобы не умереть раньше времени от болевого шока, но он чувствовал, что этого недостаточно.       Боль терзала его, рвала на части, выворачивала наизнанку. Или нет, не так. Она была всего лишь следствием. Причиной стало время. Он ведь с самого начала знал, что рано или поздно придется платить. И очень, очень дорого. Похоже, час расплаты только что наступил.       Он соврал. Сириус погибнет через два года, в мае девяносто восьмого, в битве за Хогвартс.       Ощутив, как по комнате пробежал едва уловимый сквозняк, а по его коже — стая мурашек, Поттер слабо усмехнулся. Грейнджер. Все же успела, умница.        — Гарри?        — Ты как раз вовремя… Видишь, я живой. Ты же просила дождаться тебя.       Сдавленный и тихий голос друга не предвещал ничего хорошего. Подавив страх, Гермиона вздохнула и решительным жестом достала палочку. Комнату озарил ослепительный белый свет. Гарри прикрыл глаза, предвидя реакцию подруги.       Грейнджер в ужасе зажала рот рукой. Он совсем не хотел, чтобы Гермиона видела его таким. Но отчего-то не сомневался, что сегодня, не найдя его на площади Гриммо, она не раздумывая прыгнет за ним.        — Гарри, что происходит?! — Грейнджер бросилась к другу, упала рядом на колени, не боясь испачкаться в крови, и принялась судорожно копаться в своей сумке в поисках аптечки.        — Тише, Гермиона. Тебя могут услышать.        — Что ты натворил? Ты же обещал мне!       У нее тряслись руки, пока она тщетно пыталась ему помочь. Заклинания, зелья, волшебные бинты — все было бессильно. Гермиона не понимала, что не так. Почему не останавливается кровь и не уходит боль, а раны ничуть не похожи на те, которые она прилежно училась заживлять на курсах первой помощи в больнице Святого Мунго.       Поттер таял у нее на глазах. Лицо приобрело землистый оттенок, на лбу появилась испарина, под пальцами отчетливо прощупывались обтянутые тонкой кожей кости. Она испуганно вскрикнула, когда Гарри вдруг сжал ее руку, вынуждая остановиться.        — Не нужно, Гермиона. Ты не сможешь… — он тяжело дышал, и казалось, будто каждое слово дается ему с невероятным трудом. — Это время. Оно всегда берет своё. Это моя цена за то, что я сделал.       Но Грейнджер — упрямая, смелая, чудесная Грейнджер, — конечно, и не подумала прислушаться к его словам.        — Держись за меня, я перенесу нас обратно. Из дома сразу же трансгрессируем в Мунго, тебе помогут. Только скорее, Гарри!        — Нет, — он разжал пальцы, выпустив ее руку. — Мне уже не вернуться.       Она сама потянулась навстречу другу, обняла и прижала к себе, чтобы силой заставить его перенестись с ней в настоящее. Она была уверена, что поступает правильно, как вдруг…        — У тебя… Остановилось… Гарри, я не чувствую твое сердце.       Больше мертвой тишины в груди Поттера Гермиону испугало лишь одно — абсолютное, сумасшедшее счастье в его глазах.        — Оно бьется, Гермиона. Не здесь, — он мечтательно улыбнулся и повел рукой в сторону двери и лестницы. — Оно бьется там.       Этих слов оказалось достаточно. Грейнджер молча уронила руки на колени, признавая свое поражение. Гарри с ней не пойдет.       Она видела улыбку на его лице впервые за много лет. Именно так он улыбался, пока был жив Сириус.       В будущем, после войны, у Поттера не осталось никого, кроме Гермионы. Джинни несколько лет надеялась, что он обратит на нее внимание, но ему хватило опыта с Чжоу. Она целовала его почти насильно, а он все так же не чувствовал ничего, даже вкуса ее губ, — только неловкость и отвращение.       С Роном они поругались из-за какой-то ерунды — кажется, он закатил очередную истерику, что вся слава вновь досталась Гарри, а тому попросту надоело его переубеждать. Семья Уизли тяжело переживала собственные потери. Римус и Тонкс — как и многие другие знакомые мракоборцы — погибли, поседевшая от горя Андромеда спрятала маленького Тедди от всего волшебного мира. Хогвартс почти сравняли с землей. Дурсли сбежали в другую страну, надеясь забыть о существовании магии, и за прошедшие годы Гарри не получил от них ни единой весточки.       Грейнджер так и осталась единственной, кто знал его секрет, и просто, без лишних слов, была рядом. Всегда. В дни, когда Гарри не помнил, кто он и ради чего просыпается каждое утро. Когда в лихорадочном бреду звал Сириуса, Джеймса и Лили и настаивал, что их гибель — всего лишь дурной сон. Когда кричал ей, что не хочет жить, в ответ на предложение сходить вместе на прогулку. Когда по вечерам, приползая с работы на площадь Гриммо, часами лежал в кровати Сириуса и молча смотрел в стену. Он тосковал и очень, очень злился. На себя. На мир. На крестного.       «Я ведь безоговорочно верил тебе, Сириус».        — Прости, Гермиона. Мне лишь… Надоело стоять и смотреть, как он умирает. А теперь я слишком далеко зашел, чтобы возвращаться.        — Что ты наделал, Гарри…       Грейнджер задрожала, услышав его смех — сухой и холодный, прохожий на звон разбитого стекла.        — Все, только бы они были вместе.        — Они… А ты?       Зеленые глаза заволокло пеленой скорби.        — Я хочу к нему, Гермиона. Больше всего на свете. Но я не знаю, встретимся ли мы в ином мире, учитывая все… Все, что я изменил.       Он глубоко вздохнул, собирая ускользающие слова.       — Но даже если нет… Пусть. Я не смог спасти, не смог вытащить его, но хотя бы дал им немного времени. Я все сделал правильно. Наверное, первый раз в жизни.       Виновато усмехнувшись, Поттер протянул руку и кончиком пальца стер слезинку с ее щеки.        — Иногда мне кажется, что ты обезумел, — прошептала Грейнджер, всматриваясь в бледное лицо друга. — А иногда — что я трусиха и попросту не осмелилась полюбить его так, как ты любишь Сириуса.        — Может, это и к лучшему, Гермиона. Без такой любви жить скучно, но намного проще. Не так больно.        — Ты не жалеешь?        — Лишь о том, что сам понял все слишком поздно.       Понял, но так и не смог заставить себя поговорить с крестным. Откладывал до весны, до лета, до Рождества… До совершеннолетия и окончания войны.       Когда все это, наконец, случилось, рядом с ним была пустота, а внутри — переполненное сожалениями и вдребезги разбитое сердце.