О доверии и прочих тараканах

В зале ресторана было не очень светло. Официантка зажгла свечу, и Тихон почти умилился подозрительному взгляду, которым Игнашка осмотрела сначала ее, а потом официантку. Меню вызвало ее преувеличенный интерес, и она тщательно изучала каждую страницу. Тихона подмывало спросить, собирается ли она еще и заказывать, или достаточно получаса чтения. Но он благоразумно молчал; на его лице мерцала вся та же глупая и немного растерянная улыбка, и Тихон не мог отвести глаз от нее. - Ну как, определилась? – поинтересовался он, когда Игнашка, достаточно изучившая меню, отложила его и откинулась на спинку лавки. Она неопределенно дернула плечами и принялась рассматривать помещение. Возможно, ей не хотелось глядеть на собеседника, сидевшего напротив нее со снисходительной улыбкой. Возможно, потом она действительно заинтересовалась. Тихон почти опознал тот момент, когда бесцельно блуждающий взгляд сменился вежливо-заинтересованным. Игнашка оглядела людей, покосилась на него и уткнулась в стол. - Драники, - буркнула она. - С мясом? – легкомысленно уточнил Тихон. - С лисичками! – Игнашка вскинула голову и с вызовом посмотрела на него. - Тоже дело, - снисходительно отозвался Тихон. Игнашка прищурила глаза и едва заметно искривила рот в скрытно-издевательской ухмылке. – Вина, пива не хочешь? - Нет, - ядовито ответила Игнашка. - Чай, кофе? – когда она задумалась вместо почти ставшего привычным «нет», Тихон продолжил: - Тут очень неплохой травяной чай заваривают. Пока драники делают, как раз справишься. Игнашка заколебалась. - А вы? – наконец спросила она немного неловко, и самую малость покраснев. Тихон заулыбался еще глупей. - Я бы пива выпил, но тебя везти надо. - Доберусь самостоятельно, - опять закрылась она подозрительной миной на лице. - А машина? Так и останется здесь? – коварно поинтересовался Тихон. Игнашка покосилась в сторону стоянки. Причем Тихон не сомневался почему-то, что она смотрела целенаправленно именно туда; примечательно было, что и направление она выбрала вполне верное. Он не особо утруждался предположениями об истинности деклараций знакомых женщин, но опыт подсказывал ему, что дамы слишком часто вопили о своем топографическом кретинизме, причем достаточно часто на это имелись веские причины. А Игнашка – Игнашка уверенно ориентировалась в городе, игнорировала навигатор, но адрес находила без проблем, и почему-то эта независимость импонировала Тихону. Она перевела взгляд на него, подозрительно осмотрела прищуренными глазами и вопросительно приподняла брови. Тихон молчал и с любопытством поджидал ее реакции. Игнашка опустила глаза, провела пальцами по столешнице, сбитой из полубревен, поправила грубую холщовую салфетку и спрятала руки под столом. - Можно вас отвезти, а потом доберусь, - наконец буркнула она. - Давай уж на ты, что ли, - лениво предложил Тихон. Игнашка дернула плечами, посмотрела на официантку, подошедшую ко столу, и перевела настороженный взгляд на него. – Заказывай, чего ты, - ласково понудил ее Тихон. Игнашка смутилась. Он, не особенно утруждавшийся наблюдать за людьми, не особо интересовавшийся эмоциями и чувствами и правильным их называнием, мог биться о заклад на свои коренные зубы, правую почку и ногти на больших пальцах ног, что это было именно смущение. Чистое, рафинированное, невинное и неловкое. Он моргнул и отвел взгляд. Игнашка потянулась за меню, наклонила голову, попытавшись спрятать лицо за волосами, пододвинула папку на край стола поближе к официантке, и немного жалобно попросила принести драников с лисичками. Тихон сделал свой заказ и добавил к нему пива и травяного чая. Официантка ушла, а Игнашка все так и сидела, опустив голову и водя пальцами по кромке стола. Тихон потянулся к ней и легонько щелкнул по носу. Она вздрогнула и недовольно посмотрела на него. Тихон подмигнул. - Нравится? – поинтересовался он, снова устраиваясь поудобней. Игнашка только пожала плечами. Даже чай не испарил ее недоверия и настороженности. Она упрямо ограничивалась односложными ответами на вопросы Тихона, пожимала плечами и отводила взгляд. Но драники с лисичками и с густой сметаной неожиданно подействовали на нее наилучшим образом, и когда Тихон завел разговор о машинах, Игнашка оживилась. Он удивлялся тому, откуда у него находятся силы подтрунивать над ней, а не только глупо улыбаться, но она так восхитительно сердилась, так умилительно злилась и дулась, что он просто не мог отказать себе в удовольствии подразнить ее. Ужин постепенно заканчивался, Игнашка заерзала, осторожно оглядываясь по сторонам. - В туалет хочешь? – небрежно поинтересовался Тихон. Она выпрямилась, поджала губы и осуждающе посмотрела на него. Тихон указал глазами направление. Игнашка еще раз осмотрела его недовольно, но вытянула шею и посмотрела в ту сторону. Немного помявшись, она покосилась на Тихона, целомудренно смотревшего в окно, и встала. Тихон подозвал официантку, расплатился и встал, заметив, что Игнашка плетется к нему. - А заплатить? – нахмурилась она. - Я заплатил. Она была недовольна и осуждающе смотрела на него. Тихон демонстративно вытянул лицо. - Ну хорошо, следующий раз ты платишь, договорились? Она дернула плечами. - Ну что, домой? – сыто поинтересовался Тихон. Она кивнула. Народу в ресторане заметно прибавилось, даже приходилось лавировать между выдвинутыми далеко в проход столиками и рассаживавшимися людьми. Тихон заблагодушествовал, расслабился и пропустил момент, когда напротив них оказалась девушка, которую он сам знал, и неплохо знал – были знакомы через родителей, она даже виды на него строила. Она преподавала русский язык в автомобильном техникуме, запоздало вспомнил Тихон. А Алина радостно окликнула Игнатию, и эта стерва застыла восклицательным знаком, преданно уставилась на нее и заулыбалась. Тихон сцепил зубы и положил руку ей на талию. Игнашка дернулась и вроде пришла в себя. А Алина, мымра крашеная, улыбалась и щебетала с Игнашкой, а эта зараза дебильно улыбалась и плавилась, плавилась... - А Тихон твой друг, да, Игнатия? – невинно спросила Алина, цепляясь за какого-то кошелька на ножках. Вроде что-то такое помнилось, мать рассказывала, кажется, выскочила Алинка замуж за бизнесмена лет на пятнадцать старше ее. Тихон только порадовался, что этот хмырь совсем коротенький, со значительным брюхом и не менее значительной лысиной. И щеки такие, что многим бульдогам честь составят. - Нет! – негодующе воскликнула Игнатия, пытаясь отстраниться, избавиться от его руки на талии, но на счастье Тихона так, чтобы это не выглядело слишком откровенно, а он не позволял, держа ее крепко и надежно прижимая к себе. - Друг, друг. Пока еще просто друг, - вмешался он в разговор. Игнатия, на которую он угрожающе посмотрел, стрельнула в его сторону яростным взглядом и отвернулась. Алина еще пощебетала, как рада их встретить, поздравила Тихона с отличным выбором, подмигнула Игнашке, двусмысленно улыбнулась, пожала Игнашке руку и потащила своего бизнесмена к столику. За последнее Тихон был этой крале особенно благодарен, потому что тот сальный взгляд, которым этот тип осматривал Игнашку, ни до чего хорошего привести явно не мог, враз зачесавшиеся кулаки тому подтверждение. Тихон тащил к машине Игнашку, которая осторожно выглядывала из-за его плеча и высматривала Алину, и о благодушном настроении оставалось только мечтать. Эта зараза еще и руку так нежно поглаживала, ту руку, за которую Алина ухватилась, что хотелось зарычать, вернуться и вытеребить ей все крашеные патлы. - Я так смотрю, вы очень хорошо знакомы были, - зашипел Тихон. Игнашка опомнилась, рывком высвободилась из его жестких объятий, отошла от него на пару метров и с ядовитым удовольствием орызнулась, довольно скалясь: - Не твое дело! - И что, сильно она тебе нравилась? – Тихон приблизился и угрожающе навис над ней. Она бесстрашно уставилась на него. - Очень, - наконец после долгой паузы, наложенной на упрямо сдвинутые брови и поджатые губы, соизволила ответить та. Тихон сделал шаг назад. Постояв, посмотрев на Игнашку, которая явно была не в самом лучшем настроении, он наконец бросил: «Поехали», - и зашагал к машине. По приезде домой он настоял на том, чтобы вызвать такси, впихнуть в него Игнашку и пригрозить водителю, что записал номер машины, хотя она и сопротивлялась, возмущенно говоря, что сама доедет. Тихону это надоело, и он посмотрел на нее так, что она осеклась, заткнулась и принялась молча поджидать экипаж. Тихон постоял, проводил взглядом габаритные огни, затем просто пялился куда-то, наконец, придя в себя, тряхнул головой и пошел домой. Там, на кухне, после изучения запасов спиртного, после душа, просто лежа на кровати и пялясь в потолок, он думал, думал, думал, боясь самому себе признаться в том, чему свидетелем стал. *** Мне довелось родиться в странной семье. Верней, семья обычная, ничего особенного. Бабушка-дедушка. Мама. Папа тоже был. Но мать стала первой, кто в нашем райцентре развелась. В принципе, это, конечно, особого удивления не вызвало, даже шептались, как Димка Сипухо так долго эту истеричку выдержал, но когда мать добилась развода, все радовались поводу для новостей и осуждали ее. Мать сначала отказывалась от алиментов, потом их требовала, потом снова отказывалась и снова требовала, а ее бывший муж пытался спрятаться от ее заскоков. Он вечно ездил на заработки, то в Москву, то в Петербург, а официальный доход был совсем маленький. Мать требовала денег, а он прятался от ее претензий. А потом еще и женился, вообще не до матери было. Мне с ним видеться не приходилось. Он однажды даже до школы дошел, мы тогда в девятом классе были, поздоровался, а мне как-то и непонятно было, с какой это стати незнакомый мужик ко мне вяжется. Даже плохое подумалось, с материной помощью мне многое известно было, что взрослые мужики с маленькими детьми творят, но что бы он мне мог в школьном дворе сделать? Потом классная с ним поздоровалась, сказала, что здорово, что он к ребенку на выпускной пришел, меня по плечу похлопала, ему сказала: Дима, и вроде понятно стало, кто он такой. Правда, мне уже тогда было ясно, что если поступать, то только в областной центр, там техникум есть, так что больше мы не виделись. Наверное, надо позвонить. Он телефон оставил. Только не хочется на жену нарваться. У них там двое нормальных детей есть. Мелкие совсем. Мы с пацанами видели их, их мамаша, моя мачеха их как куколок одевает. Она вообще неплохая и спокойная. Я ее знаю, она в школу приходила. Мы тогда в последнем классе учились, а мелкие в первом. Мы с ней друг друга видели. Она меня тоже узнала, даже головой кивнула. Вроде даже подойти хотела, поздороваться, но мне стало страшно и показалось, что лучше сбежать. Бабка с дедом жили в своем доме в частном секторе. Дом еще прадед вместе с дедом делал, поэтому сруб был небольшой и невысокий. Те дома, что позже появились, были куда выше и просторней. А у нас и была только одна комната с двумя углами, которые были отделены занавесками, и типа кухня, на которой места хватало, чтобы бабке повернуться. Мне еще в сенях нравилось, они были большие, и на чердаке. Там откуда-то много книг было. Дед работал кочегаром, однажды в школьной библиотеке книги списали, он их частью сжег, а частью домой приволок. Книги были разные, много учебников, причем на них стояли цифры для знакомых вроде лет обучения, а учебники были совсем незнакомые, мы по другим занимались. Было интересно. А мать в ателье работала, которое относилось к комбинату бытового обслуживания, и там как-то вытрясла себе квартиру. Мелкая совсем, типа малосемейки, когда кухня совсем маленькая и ванная жутко тесная. Балкона не было, и когда мать меня туда забирала, было тесно. Очень тесно. Мать еще ни шума не любила, ни вопросов, когда ей задавались. Иногда можно было целый день тихо сидеть и только в окно смотреть. Хорошо мне однажды в голову пришло, когда она к себе меня забирала, книжки брать. Там еще подоконники были широкие. Когда мать беременная мной ходила, то очень радовалась и так же внезапно очень злилась. Бабка говорила, что отец золотой человек вообще, все ее приколы терпел, заботился, все такое. Вообще у нее гормоны шалили очень сильно. Это мне дед однажды сказал. То есть он это не мне сказал, просто сам с собой говорил, а мне просто интересно было рядом околачиваться. Он тогда своего старого «Москвича» ремонтировал во дворе. На мне тогда было еще это дурацкое розовое платье из ситца, которое мать сшила. У бабки были пододеяльники, которые мать шила, и у меня из того же ситца платье. Такое идиотское, с завязочками на плечах и с двумя юбками, и нижняя еще с оборкой. Меня тогда на каникулы к бабке с дедом сослали, мать в очередной раз замуж собиралась. Бабка посмотрела на целых три платья, которые мать с собой сунула, и со своей пенсии купила шорты и маек. Но тогда на мне было это дурацкое платье, бабка еще не вернулась из магазина с майками, и дед тихо бурчал под днищем. Мне хотелось заглянуть туда, что там, посмотреть, но ведь вымажусь же. Бабка говорила, что платье симпатичное, а мне даже не хотелось в зеркало смотреть. Потому что в этом идиотском платье только ходить и можно было. Мать почти доносила меня, когда отец съехал. Просто съехал, потому что то ли мать его сильно ударила, то ли просто посуду била, ему это и не понравилось. Мать обиделась и понеслась развод оформлять. Ну как-то и меня родила. Имя еще это дурацкое придумала. Типа в честь своего отца. Как будто много людей называют такими непопулярными именами, пусть и в честь родителей. Ну как бы она уверена была, что будет сын, потому что ей и мяса хотелось, и живот был острый, и не тошнило почти, ну вот как бы и решили сына Игнатом назвать. Отец вроде хотел Александром, у него ведь тоже отец был, но матери попробуй скажи. Ну вот она меня родила и решила имя не менять. Бабка просила, чтобы она одумалась, потому что ребенка дразнить будут, потому что даже мальчика таким именем назвать – не очень здорово. Но мать уперлась. Наверное, скажи бабка, мол, красивое имя и такое доброе-милое, мать просто назло придумала бы что-то другое. Но бабка не сообразила, поэтому было в нашем классе пять Александров, два Михаила, две Насти, четыре Ольги, Наташ не счесть, и я – Игнатия. Учителя когда новые к нам приходили, когда в классе перекличку устраивали, меня рассматривали, как будто я какой диковинный зверек. Ну как бы на самом деле диковинный зверек, потому что меня вечно на последние парты садили, и на физре впереди шеренги ставили. Сколько себя помню, вечно впереди. Во мне всегда росту было немерено. В детском саду почти полголовы разницы было между мной и Настей Сиваковой, мы потом еще в одном классе учились. Сначала я, потом Настя. А потом остальные. Потом тоже. Классная, а потом физручка гоняли меня, что сутулюсь, что голову в плечи втягиваю. Как будто это приятно было, когда я в шестом классе ростом со старшеклассниками сравнявшись. Потом еще и впереди, когда в выпускном, грудь начала расти. Вообще дико было. И еще основательно так выросла. Дико, просто дико. Ну ладно, школа школой, необходимое зло, все через нее проходят. Нет, у нас в классе числился один парень, который на домашнем обучении много был. У него после одной аварии совсем плохо было. Мы к нему в гости ходили, типа внешкольная общественно-полезная деятельность; он сначала только лежал, потом только сидел. Ходить так и не смог, сейчас в Москве, классный программист, даже в паралимпийских играх участвует. Упорный, не то что я. Мы с ним иногда созваниваемся, письмами обмениваемся. Он говорит, что мне можно попробовать на инженера, даже ссылки слал. Можно, наверное. Наверное, можно на заочное. Можно у нас в городе на заводе поинтересоваться, какие шансы есть на работу устроиться. В Москву сильно не хочется. В общем, когда мать меня доносила, нормально родила, акушерки долго бегали, потом даже врачей и главврача вызывали, но вроде как сказали, что все окей, хорошая девочка, пусть и не самая крупная. Мать еще хотела меня на свою фамилию записать, и чтобы отчеством дедово имя. Но что-то нельзя было, типа она замужем, чего дурит, все такое, мать злая была жутко, бабка с дедом однажды развспоминались, сидя за столом в общей комнате, бабка тогда какого-то самодельного рябинового ликера приволокла, они его наперстками цедили и вспоминали, что да как. А, да! Тогда мать в очередной раз прилетела, как ведьма на метле, у нее вроде не получилось с замужем. Она тогда собиралась, собиралась, да так ее и не взяли. Ну она и прилетела, и все ей было не так, и посуда не так стояла, и машина гнилая, новую надо, и я в шортах и босиком, как будто летом, да еще тем жарким летом не босиком походишь, да еще у нас там, за каналом. В общем, она поорала, унеслась, а дед с бабкой и сели. Мне тогда не хотелось выползать из-за занавески, еще и страшно было снова шорты натягивать, а вдруг она вернется, а они тихонечко так достали бутылку и устроились за столом. И вот они вспоминали, какая мать тогда была злая, что не получилось, как она хочет, ну со зла и развелась тогда. Ой, помнится мне, как соседки на меня косились – как же, у Игнашки мать разведенка, да еще она самая, та самая, и взгляды при этом такие многозначительные. Как будто в этом моя вина. А главврача того я помню. Бабка меня к педиатру на осмотр водила когда, главврач тоже был. Они вдвоем меня осматривали, ощупывали, как куриную тушку на рынке, вечно то кровь брали, то еще какую ерунду. И все с такими умными физиономиями, как будто они Нобелевские премии собираются получить; а что я там стою, да еще в этом дурацком кабинете со сквозняками и голышом, никого не волнует. Бабка что-то там шепталась с ними в углу, но вроде никакой болезни во мне не находили, мне даже лекарства пить не надо было. Она тогда когда меня уводила, прощалась с ними, и они с ней прощались, а на моё «До свидания» они даже не реагировали. С тех пор ненавижу врачей! Педиаторшу ту мне довелось как-то встретить. В прошлом году бабка умерла, дед еще раньше, еще до техникума, а потом бабка, техникум уже был закончен, Федорыч меня к себе взял, ему и позвонили, сказали, что бабка умерла. Он сказал, что надо съездить, попрощаться. Ну надо так надо. А педиаторша та, она тоже приволоклась. Вроде как с бабкой подруги-не подруги, но типа хорошие знакомые. Бабка вечно то грибов наберет и ей ведерко оттащит, то кур зарубит и ей отнесет; педиаторша даже на пенсию ушла, а бабка ей все таскала. А тут источник пропитания исчез, конечно надо пойти поплакаться, что кормить некому будет. Подошла, зараза, осмотрела. Прямо ощупать хотела. Но на мой взгляд нормально отреагировала, только что побледнела, отошла и что-то забормотала, что хамку вырастили и все такое. Ее бы так ощупывали, она бы и не так верещала. А меня почти все время до техникума, между прочим. Еще в школе тоже вроде как осмотры пытались делать, и она там на полставки, хорошо хоть главврача не звала. Правда после одного моего скандала остерегаться начали, слава яйцам. В общем, мамаша, когда вспоминала, что у нее ребенок есть, приволакивала меня в квартиру и начинала шить на меня одежду, иногда даже на работу брала. Вообще ей хотя бы это со мной делать нравилось. Только мне постоянно стоять надо было, когда она на меня все примеряла, и ни на улицу пойти, ни погулять, ничем не позаниматься, ни одеть нормальные вещи. И в ателье тоже. Они там шили в своем ателье, а мне впихивали куклу и сажали на стул. И чтобы не путаться под ногами, как же, взрослым тетям работать надо. Хорошо, стул был рядом со столом, а там разные журналы лежали. Что я помню: «Работница», «Советская женщина», «Крестьянка», «Бурда». Старющие! Желтые уже, обтрепанные. Тоска зеленая, одни страницы с этими жуткими макияжами и зелеными тенями чего стоят. И книги были с разными моделями, одна даже 1957 года. В ней одни тетки были, с этими осиными талиями и этими дурацкими широкими юбками. И почему-то от меня требовалось именно этими платьями восхищаться, типа ну ведь правда похожи на принцесс? Ну бурчалось что-то, они и отлипали довольные. Часто выкройки лежали, лекала разные. Тетки там неплохие, но иногда тормозили страшно. Не могли лекала нормально на ткани разложить. Когда матери не было, можно было подойти, посмотреть, спросить, а почему так, а не так. Они тогда задумывались и говорили, что так на самом деле лучше. Как будто изначально неясно было. И кукла эта. Ее надо было держать, хотя хотелось в печку вбросить и поддувало на полную открыть. Но попробуй я так сделать, так меня чего и выпорют. Так что дожидалась та кукла в специальном ящике. Хорошо потом, когда мне побольше лет было, у другой тетки внучка завелась, так мне повезло эту куклу под их общими умиленными взглядами всунуть и сказать: «Дарю». Мать довольная была, как же, тетки очень одобрили. Даже мороженое на радостях купила. Правда, потом орала страшно, потому что мороженое на мое платье капнуло. Помню еще, как меня вечно попрекали, что мать развелась. Как будто я при чем. Особенно часто было такое, когда бабка сходит на местный колхозный рынок, что сама продаст, что купит, приходит домой, мне тогда совсем мало лет было, вроде только-только буквы понятны были, и она приходит, меня по голове треплет и так надрывно вздыхает! Это знай, сейчас пойдет шептаться с дедом и на меня коситься. Очевидно, опять на рынке прошлись по тяжелой бабкиной судьбе, а она услышала. Дочка вроде как поздний ребенок, да выросла еще такой непутевой, выходила замуж сильно беременной, мужа нашла мало того что младше, так еще ни кола ни двора, так еще и развелась. Ну вроде бы: двадцатый век на излете, живи да радуйся, чего уже не хватает? А старухи эти до сих пор живее всех живых и так усердно обсуждают всех и вся, что диву даешься. Когда в техникуме каникулы были, и я у бабки на них, на меня страшно косились. Во мне росту очень много, и волосы темные и жесткие, мне еще не нравилось, когда они сильно длинные; первым делом в техникуме мне знакомые их по лопатки отрезали, а то так бы и била коса по заднице – как же, у девочки должны быть длинные волосы. Мне это долго припоминали. Бабка квохтала все, что такое богатство по дури выброшено. Так это, оказывается, целый семестр обсуждалось. Дефолты, наводнения, торнадо – ерунда, а вот у Игнашки волосы обрезаны – ужас-ужас. Они, наверное, были неплохими, мои дед с бабкой, только мне так и не довелось с ними поближе познакомиться. Так и не довелось перелезть через это основательно разделившее нас нагромождение из моей истории и тех оплеух, которыми их награждала судьба. Они так и не смогли посмотреть на меня, а не на ребенка их непутевой дочки. Жалко, конечно. А мать вроде наконец-то вышла замуж. Уж не знаю, что за мужик, но меня она видеть совсем не хочет. На бабкиных похоронах была в таком широком-широком платье, как цирковой шатер. Чтобы все видели, какая она беременная. Она за того мужика цеплялась, и так, чтобы правая рука с широченным кольцом была на виду, а на меня даже не смотрела. Ну, не хочет, и мне не сильно надо. А еще Федорыч уверен, что отцу не мешает позвонить. Наверное, как-нибудь соберусь с духом. *** Тихон очень не хотел вспоминать тот идиотский вечер в «Тереме» и особенно – Алину. Как назло, именно с ней он столкнулся в супермаркете, готовясь к пикнику с друзьями на родительской даче. Она окликнула его и была так рада, ну просто так рада его видеть, что Тихон заподозревал ее в суровой болезни некоторых замужних за такими вот пухлыми кошельками женщин, которую и приличным-то словом не назовешь. Оказывать ей посильную терапию он отказался наотрез, даже мысли об этом изгнал из головы, но рядом со своей тележкой потерпеть согласился, хотя бы ради того, чтобы небрежно поинтересоваться: - Так ты у Игнатии вела русский? - У Игнатии? – кокетливо заулыбалась Алина. – Ага, последний год. Милая девочка, очень милая. - Милая? – скептически хмыкнул Тихон; он-то сам именно это прилагательное в последнюю очередь к Игнашке применил. - Очень, - охотно подтвердила Алина. – Всегда и дверь придержит, и учебники поможет отнести, и доску вымоет. Такая, знаешь ли, неуклюжая, как щенок-полугодок, и так радовалась всегда, когда я ее хвалила. Опытным путем все-таки было установлено, что именно эту информацию Тихон и хотел получить. И именно эта информация оказалась очень болезненной. Потому что в предвыпускном классе у них была англичанка, молоденькая, сразу после вуза, и его друг, Ленька Хардиков, примерно так себя и вел. Глупо улыбался, таскал за ней учебники, следил за тем, чтобы доска была всегда чистой, и пытался учиться на отлично, хотя и не очень получалось. А еще он с рыцарским рвением дрался с любым и каждым, кто смел сказать об англичанке плохое слово. Тихон помалкивал, не его это дело, но был бесконечно рад, когда Ленька наконец оклемался и переключился на девчонок попроще. Оно и хорошо, потому что англичанка выцарапала себе какой-то грант и свалила в Америку. - А училась она хорошо? – небрежно поинтересовался Тихон, ухватившись за упаковку печенья, которое очень удачно было вывалено в контейнер посреди прохода. - Старалась, с языками у нее не очень ладилось, хотя девочка начитанная. Но ошибки делала глупейшие. А вот с математиками разными, черчением – вообще никаких проблем. Она, кстати, только из-за русского и не получила диплом с отличием. А ты переключился на совсем молоденьких? Тихон раздраженно бросил упаковку в тележку. - Что значит «совсем молоденьких»? – недовольно спросил он. Алина игриво пожала плечами. - Ну ей же всего двадцать с небольшим. - Ну так и мне еще тридцати нет, - огрызнулся Тихон. – А ты насколько моложе своего мужа? Ну вот то-то и оно. Ладно, извиняй, мне пора. Он бесцеремонно толкнул тележку вперед и попытался как можно быстрей от нее сбежать. Кажется, Тихон узнал куда больше, чем хотел, и это знание особой радости не принесло, в полном соответствии с Экклезиастовыми наставлениями. На кассе, спохватившись, он выложил из тележки печенье – такую ерунду он не очень уважал, лучше в кулинарии по соседству купить местное. Приближаясь к кассе, Тихон обдумывал идею, и она ему нравилась. Сходив за сдобой, он уселся в машину и побарабанил пальцами по рулевому колесу. В конце концов, преисполнившись отчаянно-решительным: «А почему бы нет», - он отправился на станцию к Федорычу. - Жив ли ты, здоров ли, старый лис? – поинтересовался Тихон, вваливаясь в «офис». Федорыч с удивлением посмотрел на него. - Давно тебя не было, целых три дня, - с двусмысленной усмешкой отозвался он, протягивая руку для приветствия. - Дела, Федорыч, дела. Поставщики – гады, городское начальство – жлобы, погода в небесной канцелярии явно на восемь сезонов делилась, да одному осталась. Угощайся. Из кулинарии рядом с Площадью Советов. - Знаю, знаю, - хмыкнул Федорыч, с одобрением глядя на пакет. – Сейчас чайник поставлю. - Давай, - кивнул Тихон. – А я пока пойду поздороваюсь с Игнашкой. Федорыч помолчал, затем скупо улыбнулся. - Сходи, поздоровайся. В цехе было тихо; из-под «Лады», загнанной на смотровую яму, отчетливо доносилось недовольное бормотание. Тихон подошел к ступенькам и опустился на них. - Привет, - просто сказал он, и на его лицо наползла почти знакомая глупая и радостная улыбка. Игнашка застыла и повернулась к нему. Она прикрыла волосы косынкой, на щеке красовался мазутный след, и у нее было сосредоточенно-злое лицо. Тихон заулыбался еще шире. Игнашка тяжело вздохнула и закатила глаза. - Привет, - тем не менее вежливо сказала она.