О доверии и прочих тараканах

Совершенно глупое решение – по крайней мере, именно так его расценил Тихон жалкие восемь минут назад – было абсолютно верным, как он оценил свои действия, сидя рядом с Игнашкой, наблюдая за ней, такой умилительно подозрительной, такой угловатой, такой сосредоточенной, такой понятной и такой родной. Она не имела ничего против того, что Тихон разговаривал в основном с Федорычем, ругая местное начальство, законы, политику, народ и прочее, только поворачивала к нему голову и саркастично поднимала брови. В любом случае печенье было ей куда важней, чем взгляды Тихона и Федорыча на политику. Выпив чай, поколебавшись и стянув еще одно печенье, Игнашка встала. - Пойду, - лаконично пояснила она Федорычу. - Давай провожу, - тут же поднялся Тихон Игнашка уставилась на него. - Два метра до цеха? – сардонично поинтересовалась она. Тихон пожал плечами; на его лице цвела уже знакомая ей глуповатая улыбка. Федорыч, устроившийся поудобней за столом, с интересом и теплыми искорками усмешек в глазах следил за ними. Игнашка покосилась на него; на ее вытянутом лице красноречиво мерцали жалобные глаза, но увидев, в какой позе он восседает, Игнашка враз поняла, что как раз от него помощи не дождешься. Она тяжело вздохнула, помялась и уставилась на Тихона. - А мало ли чего случится за эти два метра? Вдруг Годзилла? – игриво улыбнулся тот. У Игнашки вытянулось лицо. Она похмурилась, затем закатила глаза и дернула плечами, покачала головой и молча вышла из бюро. Тихон рванулся было открыть перед ней дверь, но в помещении было слишком тесно, она двигалась слишком быстро, и оказаться у двери раньше Игнашки можно было только чудом. Поэтому он придержал открытую ею дверь и, бросив на ехидно ухмылявшегося Федорыча торжествующий взгляд, закрыл дверь. Федорыч только хмыкнул. У Тихона были дела. Его телефон позвонил два раза за те пять минут, которые выделил себе изначально. Затем еще четыре раза, когда он назначил себе четверть часа дополнительного времени. Тихон задавал ей глупые вопросы об учебе в техникуме, об одногруппниках, о том, почему она туда поступила. Тяжело ли у Федорыча работать, есть ли у нее друзья, не хочет ли она сходить в клуб, вызывался подержать гаечный ключ или рвался подать отвертку – все, что угодно, лишь бы хотя бы как-то мотивировать свое присутствие рядом с ней. Его бы полностью удовлетворило просто помолчать рядом с ней, но как-то неудобно было. А говорить было неловко, Тихон все время забывал, что он у нее спрашивал; его куда больше интересовало, как двигаются Игнашкины губы, чем что они сообщают. Она поправила косынку, недовольно хмурясь, и кажется, Тихон замолчал в середине предложения: Игнашка подозрительно посмотрела на него, прищурилась ехидно, благородно сдержала ухмылку и склонилась над верстаком. Наконец он был вынужден признать, что интерес интересом, а работа не ждет. Он осторожно поправил прядь волос, выехавшую из под скромный косынки, не сдержался и дотронулся пальцем до ее носа. - У тебя волосы красивые, - тихо сказал он. Игнашка отпрянула и подозрительно посмотрела на него. – Правда красивые, - повторил Тихон и выпрямился. Игнашка покосилась на пряди волос, вольно устроившихся на ее плечах, сначала на одном, затем на втором, и снова уставилась на Тихона. Он усмехнулся. Она дернула плечами и ухмыльнулась в ответ. – Ладно, бывай, Игнатия. Мне пора на работу. Она вертела в руках гаечный ключ и косилась ему вслед. Ей могло казаться, но она слышала, как заработал двигатель его «Вольво», как переключилась передача. Улыбаться беспечной, глупой, пусть и не такой очевидной, как у Тихона, улыбкой было непривычно, но вроде приятно. Федорыч, убедившийся в благопристойности помыслов Тихона, оказался его верным союзником. Это было тем более выгодно, что Игнашка, как выяснилось, не только работала на его станции, но еще и жила у него. На осторожные расспросы Тихона Федорыч безразлично пожал плечами и сказал: «Места в общаге не нашлось, а мне только в радость, все не один». Тихона такой расклад устраивал: и она под присмотром, и присмотр, которому можно доверять: у Федорыча не забалуешь. С другой стороны, Федорыч в роли дуэньи, который вроде и не высовывался из своего офиса, когда Тихон околачивался рядом с Игнашкой в цеху, но и мог совершенно неожиданно появиться и намекнуть, что еще и поработать бы не помешало, и который не укладывался спать, пока Игнашка не была доставлена домой с вылазок на разные увеселительные мероприятия, отбивал всякую охоту к непристойностям. Тихон приучился игнорировать пристальный и немного беспокойный взгляд Федорыча, которым он изучал то его, то Игнашку, действуя по принципу: «Было бы что не так, сказал бы». Тем более Федорыч всегда поддерживал любые инициативы Тихона, где ласково, где иронично, где насмешками выпроваживая Игнашку на свидания. С ней было сложно. Ее не интересовали крутые клубы. Игнашка позволяла Тихону тащить ее туда, но все время отсиживалась в сторонке, оглядывая зал или изучая свой смартфон. У нее хватило наглости на третий – или какой там – раз приволочь с собой планшет, что Тихона очень сильно озадачило. Танцевать она не любила, коктейли ей пришлись не по вкусу; а когда твоя компания состоит из одного-единственного человека, на которого ты хочешь произвести самое выгодное впечатление, и тот человек только что не зевает (хотя кто ее знает, что за мимику она позволяет за его спиной), надо придумывать другие маневры. Игнашку не очень интересовало кино. Кажется, у нее был слишком неплохой вкус, чего нельзя было сказать о городском кинотеатре, в связи с чем и такой маневр пришлось отложить на тот случай, когда там покажут что-то достойное. В театр сам Тихон не хотел весьма сильно и не рисковал звать ее – а вдруг ей нравится?! Не самым выгодным было чаепитие в гостях у Федорыча – Игнашка очень ловко сбегала. Вот казалось – только-только заспорил с Федорычем, а она уже удрала в свою комнату, откуда ее фик выковыряешь. Приходилось уходить несолоно хлебавши под издевательски-сочувствующие вздохи и гримасы Федорыча. С ней было удобно. Тихон понял это, когда сдуру, как он сам в смятенных чувствах постфактум решил, позвал ее на шашлыки. Они устраивали их на укромном пляже у озера, о котором знали лет этак двадцать пять, еще в школу не ходили, как родители их туда возили; Андрюха Семенов должен был привезти целый окорок от двоюродной бабки из деревни, и печальную участь почившего хряка было решено отметить наилучшим образом, тем более судя по восторгам Андрюхи, хряк был что надо, и шашлыки из него должны получиться знатные. Игнашка заартачилась было, но самый надежный союзник Тихона Федорыч ностальгично вздохнул и сказал: «Эх, молодость-молодость... Съезди, что дома сиднем сидишь?». Игнашку перекосило, она жалобно застонала, посмотрела на Федорыча щенячьими глазами, но тот только покачал головой в такт своим мыслям, задумчиво повторяя: «Эх, молодость... молодость...». Умышленно ли он ее лицедейства игнорировал или действительно настолько глубоко погрузился в одному ему известные воспоминания, Тихон предпочел не углубляться. Не менее ловко он проигнорировал и угрожающий Игнашкин взгляд. В конце концов, недовольство не оглашено – нет и претензий. Игнашка не опоздала, ровно в срок была готова, одета удобно и с собой захватила пакет, в котором обнаружились пирожки. - Сама лепила, кудесница? – Тихон ловко положил руку ей на талию, притянул к себе на мгновение, чмокнул в щеку и ухватил один. Она уставилась на него выпученными глазами. Тихон решил не испытывать судьбу и отошел на благоразумное расстояние, откуда подмигнул. – Правда умница? – обратился он к Люське с Анютой. Игнашка закатила глаза, а довольный собой Тихон потопал к мангалу. Она отказалась от спиртного, что оказалось на руку остальным, отсидела молча, но улыбаясь смущенно, искренне и самую малость, самую сладкую малость счастливо, переводя заинтересованный взгляд с одного человека на другого, безропотно развезла всех по домам и только и задрала нос, когда Тихон снова попытался навязать ей такси. Он вертел ключи от машины, стоя у крыльца, и смотрел на нее, точно так же, как и он, переминавшуюся и не решавшуюся распрощаться. Она усердно оглядывала двор, небо, осторожно стреляла глазами в сторону Тихона и тут же испуганно отводила взгляд. А Тихон стоял и смотрел на нее, иногда даже забывая улыбаться, изучая и любуясь. Наконец он осторожно заложил прядь волос за ее ухо, бережно обвел контур лица и печально вздохнул. - Пора? – грустно спросил он. Игнашка нерешительно кивнула. Тихон постоял, помолчал. – Иди тогда, - наконец полуприказал-полупопросил он. Постепенно, совсем малыми шагами, она позволяла Тихону узнавать себя. Он удивлялся, что принял ее за молчунью: она и с Федорычем могла спорить, и с Люськой добрых сорок минут обсуждала, какая начинка лучше всего в пирожки и какие приправы к мясу, и с Анютой журналы; но не сразу, далеко не сразу, не в первый час она разговаривалась, и даже не во второй. Тихону было бесконечно приятно, как хорошо о ней отзываются его друзья и их жены. Если бы не одно «но». Время от времени память вредно царапала самодовольная усмешка Алины, особенно когда Игнашка смотрела на Люську особым, ласковым, почти гурманским взглядом. Настроение тоже портилось; Тихон отворачивался, а когда снова находил ее взглядом, она улыбалась, неважно кому – Люське, Анюте, Мишке – вежливо, благодарно и ровно. Тихон убеждал себя, что ему казалось, и что эти ласковые бархатные глаза, обращенные на Люську – всего лишь его воображение и игра света. Да и Люська не такая. На это и надежда. Странным образом Тихону начало казаться, что он куда лучше начал понимать Тимку, а через него – Игнашку. Когда этот мелкий свин в очередной раз выполз из-за стола, оставив неубранной грязную посуду, Тихон невозмутимо приказал убрать за собой. Тимка попытался возмутиться – а язык у него был подвешен очень неплохо, Тихон имел удовольствие в этом не раз убедиться, иногда и на свою голову, но Тихон встал, положил свою руку ему на плечо и сказал, кротко улыбаясь: «Немедленно». Тимка подчинился, хотя и хлопнул дверью напоследок, уходя, куда энергичнее, чем требовалось. Мать попричитала немного, самую малость, что Тихон обижает ребенка; тому было совсем не в охоту что-то доказывать, он и молчал, приканчивая пирог. Но после обеда он встал, поднялся к Тимке, вытащил его из комнаты, запихнул в машину и поехал в архитектурное бюро. Тимка ругался всю дорогу туда, потом еще два часа ругался с архитекторами, обзывая их весьма и весьма нелестно, что подкреплял очень живой мимикой, а затем еще два часа ругался, сидя в гостиной квартиры Тихона, пья пиво и еще раз пересматривая проект дома – будущего Тихонова дома. Было глубоко заполночь; Тихон уложил его на диване, сам добрел до кровати и рухнул на нее, в считанные минуты засыпая. Утром Тимка был почти счастлив, вертелся рядом, язвил, осторожно заглядывая в глаза, требовал завтрак, умильно улыбаясь, и сам вызывался мыть посуду. Тихон не сдержался, обнял его, приподнял, опустил и взъерошил волосы, в которые Тимка за каким-то макаром вплел дрэды в количестве восьми штук – они считали их около полуночи, Тимка даже порывался еще пару заплести, чтобы показать, как это просто. - Тебя подвезти? – довольно улыбаясь, предложил он. - Ха, биг бро решил снизойти до сирого и убогого меня? – забавно задрал нос Тимка. - Пошли уже, мелочь, подброшу, даже порулить дам, - добродушно сказал Тихон. С чего родители взяли, что Тимка нелюдим, долго пытался потом понять Тихон. Он же трещит как пулемет, жарко спорит, ввязывается в любой разговор и чуть ли не оскорблением считает, когда у Тихона звонит телефон и тот смеет уделять внимание кому-то другому. Да и друзей у него хватает. Если начать всех перечислять, то не одна пара рук понадобится. Тимка и того знает, и того, и там бывал, и о том владельце магазина слышал. Наш пострел везде поспел, не иначе. Хотя на очередных семейных посиделках мать жарила курицу специально для Тимочки, отец требовал, чтобы Тимофей немедленно спускался вниз, и Тимка заползал на кухню, упрямо глядя в пол. Да, оказывается, быть младшим, болезненным ребенком, да еще на фоне такого здорового и пробивного лба как Тихон – наука не из легких. Тихону особо лестно было уважение, почти благоговение, которое к нему испытывал Тимка. Казалось бы, ну сколько у Тихона достижений, Тимка, учившийся в магистратуре – и умней, и перспективней, и грамотней, а вишь ты, с открытым ртом слушает рассказы об армии, стройотрядах и прочей мелочи. Однажды, завидев Тимку в компании таких же как он ярких оперением молодых людей, Тихон не кивнул издали и прошел мимо, а подошел и поздоровался. Тимка с гордостью, которую и не думал скрывать, представил его друзьям, сам, казалось, вырос, выпрямился, задрал нос. Тихон опустил руку на его плечо и похлопал его, поощряюще улыбаясь. Когда в очередной раз приехав в родительский дом, Тихон застал там траурное настроение по причине подработки, которую нашел себе Тимочка – он же перетрудится, он недолго думая встал на защиту брата. Тимка потом навязался проводить его до машины и долго и сбивчиво благодарил. - А сам ты им чего не сказал? – флегматично поинтересовался Тихон. Тимка пожал плечами и опустил глаза. - Страшно, - смутившись, признался он. – Да и не слушают они меня. Я же маленький, беспомощный, блин. Тихон, они хорошие, правда! Но лучше бы они себе собачку завели, честно! Тихон потрепал его по голове почти привычным жестом, Тимка недовольно дернулся, но не отстранился; они долго еще топтались у машины, страстно обсуждая всякие мелочи, которых и не упомнишь потом. По пути домой Тихон помимо произволения усмехался, думая, что ему в чем-то повезло куда больше, чем этому последышу. Родители заимели его, потому что так принято – у женатой пары должен быть ребенок, в идеале сын, и хоть ты тресни; насколько он при этом нужен самим родителям, общественное мнение не интересует. Тихон был обут-одет-накормлен, родители никогда не отказывались от исполнения родительского долга, ему даже сверх необходимого минимума многое перепадало, с ним не было особых проблем ни в школе, ни потом, он не стремился в неизведанные дали и не требовал неизъяснимого от родителей; и с учетом всего вышесказанного отлично сходил за замечательного сына. С Тимкой изначально была другая история. С высоты прожитых лет Тихон по-другому оценивал настроения в доме, предшествовавшие его появлению, смутно понимая, что речь тогда шла не о том, когда же наконец появится ребенок, что скорее всего предваряло рождение его самого, а с куда большей вероятностью оставлять ребенка или нет. Он появился случайно, к его появлению не готовились, родители куда лучше представляли, что за проблему они себе создают, чем когда родился Тихон. Можно было сказать, что и отношение к Тимке было в чем-то другим, более осознанным. Родители с самого начала видели его самого, смотрели на него самого, ребенка, свет в окошке, радость, последыша, а не как с Тихоном – довольствовались подтверждением своего статуса. Единственное, что не изменилось – самоуверенность, типичная для большинства родителей, которые считают, что и безо всяких университетов лучше знают, что хорошо и что плохо для их ребенка. В случае с Тихоном, да еще с учетом его независимости, родители охотно играли в либерализм; в случае с Тимкой, напротив, превратились в милых домашних деспотов, преисполненных благих намерений. Может, на самом деле им щенка подарить? По привычке, за совсем короткий срок надежно укоренившейся у него в подкорке, Тихон на фоне размышлений о Тимке – да с любых размышлений – вспомнил Игнашку. Привычная глуповатая усмешка заиграла на его лице, хотя и мысли, которые неторопливо ворочались у него в черепной коробке, были не самыми радостными. Все-таки они чем-то походили друг на друга, если не судьбами – тут уж Игнашка с Тимкой явно не имели ничего общего: один из стереотипично благополучной семьи, вторая этим похвастаться явно не могла; Игнашка с огромным удовольствием отирается рядом с Федорычем, очевидно преисполненная благодарности за его заботу о ней. Тимка расцветает, когда большой брат обращает на него внимание и принимает его сторону. Игнашка долго привыкала к тому, что Тихон не собирался реагировать на посылы далеко, недовольные мины и прочие радости, которые она себе позволяла, и постепенно привыкала к нему. Вроде даже что-то похожее на доверие зародилось в её угрюмой подозрительной душе. Метафизические изыскания были Тихону чужды; попыток влезть в дебри умствований он старался избегать, понимая, осознавая либо просто подозревая что-то. Умные мысли о привыкании, желании или решении Игнашки принять его в зону комфорта, довериться его не озадачивали; времени за изучением ее личности он почти не проводил, заниматься размышлениями на эту тему не собирался. Как бы там ни было, Тихон чувствовал изменения, иногда сам себе удивляясь: он не замечал за собой особой чуткости. Чтобы понять, что другого тревожит, тому, другому нужно было предварительно стукнуть дубиной Тихона по голове для привлечения внимания, ткнуть его носом в проблему, а затем на как можно более простом языке объяснить не только что беспокоит, но и желательно почему. Самым коварным в этой ситуации оставалось то, что Тихон не догадался бы посочувствовать. Предложив пару вариантов решения проблемы, он решил бы, что его миссия по поддержке выполнена полностью. Забавно, но побывав в нескольких относительно устойчивых, пусть и не самых долгосрочных союзах, Тихон пребывал в блаженном неведении, что когда девушка драматичным шепотом произносит: «У меня сломался ноготь», меньше всего ей нужно указать, куда она засунула пилочку – ей нужно совместно повздыхать над несчастной судьбой ногтя; а где лежит маникюрный набор, она и сама отлично в курсе. Тихон ограничивался информативным сообщением и искренне недоумевал, почему его обвиняют в черствости. Не так с Игнашкой, не так. Он замечал по совсем неуловимым признакам, что ее угнетает или радует. Интерес Игнашки к той же Алине или Люське, неожиданный, неуместный в нормальной тусовке чувственный интерес не прошел мимо него, в ее глазах Тихон мог прочитать не менее сотни оттенков эмоций. Не то чтобы ему это помогало – Тихон вел себя по-идиотски и не мог ничего с этим поделать. Но когда он заглядывал к Федорычу, выглядывал ее и замечал, что она хмурится, отводит глаза и отмалчивается, хотя вроде обычно не против поговорить, Тихон растерянно переминался перед ней, пытаясь придумать слова поддержки половчее, а не это глупое: «Не парься, все будет хорошо». К сожалению, ничего более изящного в голову как правило не лезло. Опыта доверительных отношений у Тихона не было никакого, ничего подобного от него не требовали ни родители, ни друзья. Как выяснялось, и Тимка и Игнашка их ценили, и Тихон старался, не всегда удачно, часто напоминая себе слона в посудной лавке и почти по-детски радуясь скупым, неловким знакам признательности – едва заметной улыбке и благодарному Игнашкиному взгляду. С Игнашкой было здорово. Казалось бы – какая малость быть знакомым с человеком, который готов выслушать и поддержать, но Тихон ценил ее молчаливое участие куда больше, чем шумные посиделки с друзьями. Когда что-то случалось на работе, он летел именно к ней, наблюдал за тем, как она занималась чем угодно, бурчал, возмущался, ругался, потрясал руками и успокаивался под ее внимательным взглядом и сосредоточенно нахмуренными бровями. После выплеснутых таким образом эмоций и небо казалось голубее, и вода мокрее, и поставщики почти вменяемыми людьми. Тихону нравились ее руки с жесткими ладонями, огрубевшими подушечками пальцев, с коротко обстриженными ногтями. Нравилось брать Игнашку за руку, осторожно сжимать и чувствовать себя счастливым просто оттого, что он может это делать, и она не возражает. Ему нравились ее волосы, ему нравилось ее лицо, ему бесконечно нравились ее ноги, которые никакие мешковатые джинсы спрятать не могли. За совсем короткий срок Тихон до такой степени привык к Игнашке, что не представлял себе жизни без нее. Он почти видел, как они вдвоем сидят на кухне его дома, который он строил для них двоих, обсуждают прошедший день, и как она смотрит на Тихона знакомым, близким, изученным внимательным взглядом, плотно сжимает губы и согласно кивает. Тихон прилагал все усилия и даже больше, чтобы дом был готов как можно скорее, чтобы потом... Что потом, он знал наверняка, пусть и не мог выразить словами. В любом случае, дом строился для них, а не для него. *** Бабка совсем не возражала против моего решения поступить в техникум. Она даже не сказала ничего, когда узнала, что это автотранспортный. Поквохтала немного, повозмущалась, что нормальные девочки так себя не ведут, и успокоилась. Мать тогда собиралась замуж в очередной раз, была полностью этим занята, нас и не трогала. Нам лучше, спокойней. Хотелось, чтобы ее наконец взял хоть кто-нибудь. Потому что потом опять не получится, или она опять психанет и заберет заявление из-за какой-нибудь ерунды, а потом прилетит к нам и начнет всех воспитывать. А вышла бы – было бы совсем тихо. Мне только как-то странно было, что бабка не говорила никому, что за техникум, куда я поступаю. До меня даже слухи доносились, что бухучет или кулинарный. Ну да, бабка научила меня печь пироги, но всю жизнь на кухне какой-нибудь школьной столовки отстоять? Чего ей так не нравился техникум? Она меня отправила к своему двоюродному брату, который жил бобылем, чтобы он там посмотрел, помог. Мне не хотелось к нему ехать, тем более мне общагу обещали. В гостях надо было побывать, не без этого. Но когда он спросил, может мне у него жить, места хватит, то почти не удивился на мое «нет». Мне родственников как-то дома хватило. А там народ новый, может, нормально будет. Мне там сначала повезло – у меня была целая одна и моя комната. Там и другая кровать стояла, но пустая. Воспитательница только сказала, что могут подселить кого-нибудь. Но не подселили в первый семестр, а потом меня выгнали. Хорошо хоть не из техникума. Но там Федорыч помог. Он знал директора и пару замов, они и спустили это дело на тормозах. Выговор, правда, все-таки написали. Хотя никто не захотел слушать, что эти придурки Алине Сергеевне гадости говорили. Ну и получили от меня по морде. Ну как же, девушки себя так не ведут. Что бы они понимали! Но наверное, это и хорошо, что мы тогда с Федорычем жили. Потому что когда грудь выросла, бабка радовалась, а мне сначала странно было, а потом почти привычно. Проблема потом оказалась. Мы уже с Федорычем жили, а у меня внизу живота болеть начало. И как бы не похоже на обычные женские дела, как они у матери, например, бывали. Он меня загнал к гинекологу, а у него главврач машину свою ремонтирует. Ну и вроде из-за уважения к Федорычу они тихо все это проделали. Потому что гинеколог понятливый оказался, быстро уролога позвал, меня на узи загнали, а потом пришлось еще и совсем мелкую операцию делать. Главврач там тоже присутствовал. И наверное, хорошо, что они все мужчины были. Они как-то понятливей оказались, что ли. Моя педиаторша дура дурой была, но боялась правильно. Оказалось, что у меня с одной стороны недоразвитый яичник, а с другой почти нормальное яичко. Даже влагалище есть. Совсем неразвитое, слепое, но есть. Только грудь расти не должна была. В общем, наверное, когда у меня еще и пенис отрос, пусть и совсем маленький по сравнению с нормальными, мне это было как-то... обычно, что ли, неудивительно. А вот с грудью долго пришлось смиряться. Они сделали операцию по опущению яичка и сказали нам с Федорычем, чтобы мы еще в институте эндокринологии проверились. Федорыч очень стойко все это время со мной держался, поддерживал, говорил, что все в порядке. У него дома такое уродство живет, а он улыбается, поддерживает. Он меня тогда ни на минуту не оставлял. Как-то и повелось, что я у него работаю, и когда техникум закончен был, ничего нового искать мне уже не хотелось, хоть и можно было. Он меня тогда на станцию затащил, мне еще академотпуск взять пришлось из-за всего этого, и загрузил так, что вздохнуть времени не было. Трудотерапия, однако. И подействовало же! Кстати, клумбы мне понравилось делать, и времени они занимают очень много, и когда ими занимаешься, дурные мысли покидают умную голову. В институте на меня поглазели, прямо хотелось взять что-нибудь поувесистей и приложить их. Предложили сделать фотографии, чтобы они потом это в своих учебниках опубликовали. Как же, мозаичный гермафродитизм. Мы с Федорычем отказались наотрез, хоть и деньги неплохие предлагали. Только деньги сегодня есть, завтра нет, заработать их тоже можно, а фотографии этого позорища останутся. Так мы и вернулись. Нам только сказали, чтобы мы регулярно проверялись. И скрининг постоянный, потому что риск рака яичников велик. Мне предложили операцию по удалению того, что у меня вместо яичника, но пока не хочу об этом думать. Может, потом. Федорыч молодец, ему спасибо большое. Когда на меня наседать начали, попытались загнать на разные тесты, чтобы однозначно установить пол и соответственно отрезать все лишнее или пришить нужное, он меня оттуда вытащил, и мы с ним долго по Москве гуляли. Он рассказывал разные вещи о гендере, поле, все такое. Мы даже заглянули в пару клубов, где мне впервые довелось увидеть трансвеститов. Хорошо, что я на них не похожу. Федорыч говорит, что андрогинность нынче в моде, бла-бла. Только то ли это самое, что мой случай? Но наверное, меня и за парня принять можно. Мне, наверное, нужно как-то определиться, кто я. Только мне вроде и так неплохо. *** Игнашка стала почти своей в компании. К ней очень хорошо относились и Люська с Анютой, и Мишка с Андрюхой Семеновым. Как Мишка сказал однажды, если бы Игнашка еще и в футболе разбиралась, ей бы цены не было. Игнашка в ответ невозмутимо пожала плечами и сказала, что с нее хватит и того, что она неплохо в него играет. Тихон залучился самодовольством. Люська и сказала тогда, что Тихону очень повезло с девушкой. «Еще как!» - мгновенно отозвался Тихон. Игнашка недоуменно посмотрела на нее и покосилась на него, и у нее необъяснимо испортилось настроение. Она отсидела в углу с задумчивым видом и попыталась сбежать при первой возможности. Тихон настоял на том, чтобы проводить. До квартиры Федорыча было рукой подать; Игнашка решила идти пешком. Она шла и рассматривала стены домов, снова и снова обдумывая Люськину фразу. Как-то то ли в силу своей неопытности, то ли в силу зацикленности на своих проблемах она совсем упустила из виду, что людям свойственно навешивать однозначные и понятные ярлыки на не совсем понятные явления. Кажется, есть Тихон, есть Игнашка. Они постоянно вместе, значит... Самой ей такое в голову не приходило. Не то чтобы внимание Тихона льстило – она об этом думала в последнюю очередь. Ей было приятно его общество, его заботливость, доверие, ей было приятно чувствовать себя почти нормальной, и совсем не хотелось опошлять это какими бы то ни было ярлыками. Но вишь ты, друзья расценили это иначе, и они теперь почти официально встречаются. - Что-то ты совсем опечалилась, Игнатия, - добродушно сказал Тихон, беря ее за руку. Игнашка дернула плечом, но сопротивляться не стала. По пути Тихон рассказывал ей о брате, она слушала краем уха и думала о своем. Стоя у двери подъезда, она буркнула: «Зайдешь?». «Ага», - радостно отозвался он. Игнашка открывала дверь, когда Тихон решил совсем чуть-чуть подтолкнуть их отношения. Он осторожно обнял ее вынул ключ из руки. «Давай помогу», - шепнул он ей на ухо. Игнашка дернулась и от неожиданности выпустила ключи, которые и оказались у Тихона в руке. Он открыл дверь, впустил ее, вошел следом и, притянув Игнашку к себе, попробовал поцеловать, совсем чуть-чуть, осторожно-осторожно, но наконец по-настоящему. - Пус-ти! – тут же взвилась она. - Ты чего? – озадачился Тихон. - Не лезь ко мне! – рявкнула Игнашка. - Что за фигня? Мне уже свою девушку поцеловать нельзя? – начал он закипать. - Я не девушка! – огрызнулась она. - А кто, парень? – обреченно вопросил Тихон, закатив глаза. - Не парень, - сквозь стиснутые зубы, заметно нервничая, выдавила Игнашка. Тихон уставился на нее. - Так, ты не девушка и не парень, - попытался он обратить все в шутку. – Тогда кто же ты? Неведома зверюшка? Игнашка шумно втянула воздух в раздражении. - Гермафродит! – выпалила она. - В смысле? – попятился Тихон. Уперевшись спиной в дверь, он осмотрел ее еще раз. Скользнув взглядом по груди, он уставился на ее пах, попытался посмотреть ей в лицо, но снова перевел взгляд вниз. – То есть у тебя реально есть... член? От дерзости высказанного предположения у него даже голос сел. Тихон очень хотел, чтобы это была всего лишь шутка, но Игнашкино молчание говорило совсем о другом. - Есть, - после паузы, дрожащим голосом ответила Игнашка. – И сиськи тоже свои. Еще вопросы? - ... твою мать, - тихо ответил Тихон, еще раз осмотрев ее. У Игнашки влажно поблескивали глаза, дрожали губы, но дотронуться до нее, хотя бы что-то сказать, Тихон не мог. Он просто нащупал дверную ручку, открыл дверь и вывалился на лестничную площадку.