О доверии и прочих тараканах

Игнашка долго сидела на полу прихожей, приходя в себя от изобилующих эмоций, далеко не дружелюбных, не умеющих щадить и не позволяющих как-то назвать себя. Они просто были и просто атаковали: жалили, кусали, грызли, рвали, душили, но вычленить какую-то одну, назвать ее и с нее начать распутывать змеиный клубок, в который превратилось нутро, она не решалась. Так и сидела, сидя на полу, спрятав руки под мышками, зажмурив глаза и подрагивая время от времени. Впервые в своей короткой, но такой длинной жизни она не просто назвала себя гермафродитом, она сделала это перед человеком, который с таким экземпляром не сталкивался и едва ли столкнется еще раз. Со врачами, которые по крайней мере слышали о случаях из профессиональной практики, было не так страшно, читать о себе в карте – без проблем, ощущение было, что она о ком-то постороннем читала; с Федорычем, даже с тем занудой-психологом – без проблем, но они знали изначально, узнали не от нее, и вне ее поля внимания узнали о ее состоянии куда больше, чем она сама. Пусть их знания были чисто умозрительными, пусть основанными на теоретических выкладках, но они были, и с ними запросто можно было что-то обсудить, не называя сам феномен. Федорыч вообще удивительно тактичным человеком оказался; диво дивное – считается, что женщины в эмоциях разбираются лучше мужчин, а те, с которыми Игнашке довелось сталкиваться, использовали это свое ингерентное свойство большей частью не для поддержки, а для атаки. Мать вспоминалась: она умудрялась сверхъестественным образом учувствовать самое уязвимое место и ударить по нему со всего размаха. То Игнашкин рост оказывался в объекте ее желчной атаки, то слишком поздно начавшая расти, но все-таки начавшая расти грудь, то тощая и невзрачная Ленка Лопухова, которая вышла замуж за Пашку Артамонова, и Игнашке только и оставалось что играть с ним в футбол и страдать издали. Бабка вспоминалась, которая своими причитаниями вынимала душу похуже иной бор-машины. Профессорша, которая с высоты своего самовоздвигнутого пъедестала отказывалась ПОНЯТЬ Игнашку. Учительницы, классные, которые на Игнашкино имя реагировали очень эмоционально и всегда неуклюже. А Федорыч не позволил себе сочувствовать, вздыхать и комкать носовой платочек, он заставил действовать, выпрямиться и посмотреть проблеме в лицо. И получилось ведь: Игнашка даже сутулиться почти перестала. Как сказал Федорыч, незаметной она все равно не будет, потому что надо было в медсестры идти, а не в автомеханики, так чего сопли жевать, вставай и иди. Игнашка и шла, хотя иногда и совсем не к месту вспоминалась ей русалочка, которая шла, несмотря ни на что, хотя и знала, что бессмысленно, да и больно было, а она все шла. Но пока был хоть маленький шанс, что постыдную шутку природы смогли оценить только те, кому по штату положено хранить тайну, Игнашка не так боялась. А тут об этом узнал совершенно неподготовленный человек, и глупо, глупо, глупо узнал. И винить ведь некого, кроме себя. Начиналось все неплохо. Чтобы это отрицать, нужно быть слепым, глухим и немым дураком. Только в таком случае можно было бы не заметить, что этот самый местный купец высшей гильдии Шведов споткнулся об Игнашку на ровном месте, проявил к ней интерес, непропорциональный ее вкладу в славное дело устранения потенциальных неисправностей его самодвижущегося экипажа, и зачастил к ним с Федорычем не потому, что ему так сильно нравилось на кухне о политике поругаться. Игнашке не верилось. Долго не верилось, хотя уже и Федорыч был полностью уверен в серьезности намерений купца Шведова и с торжественным видом заявил даже, что намерен обеспечить Игнашке приданое в виде двух пар джурабов со схожими узорами, одной – на ее лапищу тридцать сорокового размера, и второй на изящную ножку сорок пятого. Игнашка тогда вздернула нос, презрительно фыркнула и забилась в свою нору, но там ничего не смогла поделать и дала волю широкой, безнадежно глупой и бессмысленной улыбке. Ее долго еще подмывало спросить, начал ли Федорыч вязать ей приданое, но встала на дыбы дурацкая гордость, и Игнашка предпочла замять вопрос, не поднимать его более, потому что – потому что запрещала себе надеяться. А Тихон упрямо приручал ее, не особо обращая внимания на хмурое настроение, приступы угрюмого молчания и недружелюбное огрызание; Игнашка на все шла, чтобы отвадить его. Но самую малость, самую томительную малость смягчала враждебное поведение, где виноватым взглядом, который Тихон, алчно следивший за ней, не пропускал, где смущенным молчанием, на которое он реагировал изученной, запечатленной в мозгу глупой улыбкой, или демаршем, который провозглашался и даже начинал проводиться, но ме-едленно, чтобы у него был шанс успеть остановить ее. Бывало такое, не совсем изнутри и не совсем извне проступало в ней нечто благовонно удушающее, темно-женское, ревностно следящее за своим самцом и дергающее его за поводья, когда он отвлекался и смел интересоваться посторонними предметами-объектами. Игнашка все роптала, тихо-тихо, так, чтобы и Тихон услышал, но чисто подсознательно настолько тихо, чтобы он не воспринял это как прямую инструкцию к действию – нет, всего лишь предупреждение, чтобы он оставил ее в покое. Разумом она понимала, что говорить нужно громко и внятно, а ладони горели прикоснуться и успокоить, и получалось недовольное инфантильное бурчание, от которого Тихон приходил в еще больший восторг. На Игнашкином счету было немало упущенных моментов, и снова – вроде как и понимаешь разумом, что отличный момент, чтобы разорвать все раз и навсегда, а что-то не дает довести дело до конца. Страшно думать, женская ли это черта или мужская. Страшно, страшно думать. Иногда, совсем редко, Тихону удавалось ее заинтересовать. То ли о машинах они начинали говорить, то ли о летних лагерях, то ли о дорогах, образовании, фильмах, журналах, мало ли еще о чем, и они просто говорили. Спорили, слушали друг друга, соглашались или не соглашались вполне цивилизованно, оба оживлялись, начинали потрясать руками, говорить умными и некрасивыми словами, интеллектуально хмурить брови; внезапно разговоры спотыкались об алчный, почти охотничий взгляд Тихона, Игнашка заставляла себя не пятиться, потому что она не понимала этого взгляда, не понимала, чем может быть ценна охотнику. Она даже оглядывалась, ища за своей спиной как минимум бенгальского тигра, и за это время Тихон приходил в себя, но паритетный разговор возвращался к чему-то, что Федорыч снисходительно называл брачными танцами страусов на минном поле. Наверное, это и называлось флиртом. Игнашка не была уверена. Ей не с чем было сравнивать. Ей действительно не с чем было сравнивать. Игнашке не везло со смешанными компаниями. Эта, последняя, состояла из устоявшихся пар, и подтрунивания, которыми обменивались друг с другом члены этих пар, или подшучивания, которые им отвешивали другие, никак не просвещали опасливо любопытствовавшую Игнашку, а как оно должно выглядеть, когда заигрывают. До этого были либо исключительно мужские компании, в которых о девчонках говорили полярные вещи, или исключительно женские, в которых о парнях не говорили, а вместо этого хвастались своей ловцовской сноровкой. Когда такие компании смешивались, получалась либо водно-масляная суспензия, в избытке обеспечивавшая наблюдателей с орлиным взором и чувством юмора пищей для оного, либо... либо Игнашка никогда не интересовалась этим. Разговоры о сексе в любом из стилей речи – возвышенном, приземленном, карнально-ненормативном – приводили ее в замешательство. Порно, которое девчонки, жадно хихикая и полыхая кожей, глядели, вызывало что-то похожее на отвращение. Попытка подруг приобщить Игнашку к великолепному миру эротической литературы провалилась сразу же. И основательно, глубоко и надежно в ее голову была вбита мысль об ущербности, клином вошедшая и в те центры ее натуры, которые могли бы способствовать развитию чувственности. Потому что те, кто знали, считали ее за диковинну зверушку. Для тех, кто не знал, она была слишком – слишком высокая, слишком сильная, слишком замкнутая, слишком правильная, слишком не такая. Наверное, поэтому и не заметила Игнашка, какой интерес к ней испытывал Тихон. Что началось с простого любопытства, помноженного на удивление от лицезрения воплощенных представлений об идеальной партнерше, переросло во все возраставшее, но вполне успешно контролируемое желание. Она не смогла бы опознать его, потому что именно эта сфера жизни была чужда. Внезапная Любашина реплика о девушке Тихона сшибла Игнашку на землю; мысль о том, что именно ее и имели в виду (а другие заухмылялись понимающе, а не издевательски, что тоже говорило в пользу такой мысли) отвергалась всеми фибрами Игнашкиной души, и когда Тихон сделал то, что сделал – потребовал от девушки, которую уже давно считал своей, вполне себе законного подтверждения их отношений, в ее нутре все переполошилось, и она решила отвадить его самым надежным способом – тем, что стопроцентно отпугивало всех остальных, кто узнавал. Получилось. И Игнашке бы радоваться, а она сидела на полу прихожей, и слезы капали на бедра, и было куда больней, чем когда ее осматривала целая делегация врачей. Федорыч провел очень удачный вечер за весьма интересной партией в преферанс. Можно было и дальше развлекаться, но годы брали свое, и для него не было ничего лучше вечера в тишине, желательно в комнате со свежим воздухом и без каких бы то ни было алкогольных паров. В квартире было тихо, традиционно тихо – Игнашка громких звуков не любила. В крайнем случае можно было застать ее мурлыкающей под тихую музыку или недовольно бормочущей себе что-то под нос, когда увлекалась. Федорыч заглянул к ней в комнату. Игнашка вздрогнула, повернула к нему голову, но лицо прятала за волосами. Федорыч зашел в комнату и положил руку на плечо. - Ну, как дела, Игнатий Дмитрич? – благодушно поинтересовался он. Игнашка дернула плечами. – Что интересного творится в мире? – спросил Федорыч, щурясь и изучая сайт. – Что, машину себе подбираешь? Игнашка пожала плечами. - Вольво, говоришь? – хмыкнул Федорыч, похлопал ее по плечу и пожевал губы. Игнашка опустила голову жестом, который можно было бы обозначить «повесила», но его куда больше интересовал сайт. – Шведов может спать спокойно, его жып в надежных руках, - добродушно усмехнулся Федорыч. – Так как у вас дела продвигаются. Игнашка застонала и вцепилась в волосы. - Отстань, - глухо попросила она. Федорыч был в радостном состоянии духа и не расслышал в ее тембре отчаяния, зато отчетливо опознал нежелание говорить, чему в силу своей воспитанности подчинился. - Ладно, я сейчас чайку на сон грядущий выпью и спать, - довольно сказал Федорыч. – Ты тоже не засиживайся, полуночник. Игнашка отвернулась к окну. Федорыч удалился, бормоча себе под нос ничего не значащие, но неплохо выражающие эмоции слоги: то ли так-так-так, то ли там-там-там. Игнашка покосилась на закрывшуюся дверь влажными глазами, осторожно шмыгнула носом и открыла еще один сайт. Тихон избегал людей до конца выходных. Получалось вполне успешно: родителям он сказал, что собирается с друзьями на турбазу, друзьям вполне в духе Дениса Давыдова сообщил, что едет помогать родителям перекрывать крышу у дровяника, Тимке без церемоний рыкнул, чтобы не лез, и начал первый выходной с того, что пять раз за утро подходил к холодильнику, изучал его на предмет поесть и упорно старался не сильно задерживаться на бутылке водки, которая игриво обращала на него свое внимание, удобно обосновавшись в дверце холодильника. На шестой раз Тихон раздраженно захлопнул дверцу и решил пройтись – авось поможет. Авось оказалось не самым лучшим лекарством. Перед глазами маячило слишком большое количество пар разной степени увлеченности своими отношениями; некоторые из них вызывали сентиментальные чувства, некоторые, слишком настойчиво демонстрируя, что они все-таки вместе, царапали буржуйскую мораль, основательно укорененную в его натуре. На счастье Тихона, пар, завидев которые, он бы вздрогнул, замер и начал пялиться, не встречалось. Он устроился за столиком в кафе, вытянул ноги и откинулся на спинку стула, подготавливая себя к созерцанию. Цели процесса были ему неясны до первой партии праздношатавшихся девушек, а затем второй, а затем третьей. Высоких, стройных, длинноногих попадалось немало, и они были интересны ему ровно настолько, как их подруги с иной конституцией. Что это значило и как это понимать, Тихон решил не думать до возвращения домой, расплатился за кофе и пошел к себе. На полпути передумав, Тихон решил заложить немалый крюк и прогуляться по скверу рядом с филармонией – там кучковалась молодежь совершенно разных толков. Может, и попадется что-то стоящее, что-то, на чем можно будет себя проверить. Тихон шел неспешно, почти брел, лениво поддевая носками туфель листья, рассеянно скользя взглядом по сидевшим, стоявшим и проходившим праздношатавшимся. Молодые люди в остромодных одеждах наблюдались, и эффект был схожим – неинтересно. Погода напоминала наполненную до краев чашу: пока не пролила ни капли, но одно неосторожное движение могло привести к самым разным последствиям, от неприятных, но несущественных до однозначно отвратительных. Воздух был сырым и густым, но и туман не должен был появиться, небо если и разразилось бы, то только невнятным дождиком из тех, ради которых автомобильные щетки включать не хочется и не стоит, а обзор неважный. Путь домой лежал мимо супермаркета, и за добрых два квартала до него Тихон начал прикидывать, надо ли ему туда. Его почти развеселило осознание того, что вроде и не мешало бы едой затариться, а он вместо этого терпит, не поддается консьюмеристским порывам, да и пакетом размахивать лишние двадцать минут не хотелось. Поэтому Тихон проигнорировал супермаркет, но шаг придержал, заглядывая внутрь. Мысли упрямо возвращались к Игнашке, которая – который? – осталась позади и явно не в лучшем состоянии. По прошествии времени, успокоившись, почти смирившись, Тихон недовольно морщился от червячка, грызшего его изнутри. Как-то он нехорошо себя повел, совсем нехорошо. Не попрощался, ни попытался как-то потактичней закруглить разговор, ничего не сказал, вывалился из квартиры как бревно и сбежал. Неудобно перед Игнашкой, девушка она или нет. Так себя воспитанные люди не ведут. Только и звонить извиняться желания не было ни малейшего. А еще Тихон скучал. И скучал как раз по тому, с чем чуть ли не впервые столкнулся именно с Игнашкой. Что-то похожее, но не окрашенное в особое, интимное тепло, Тихон ощущал и рядом с Тимкой. Проводя время с Игнашкой, Тихон расслаблялся, снимал доспехи успешного капиталиста и надежного пробивного мужика и позволял себе быть просто человеком. Ей он мог не только признаться в незначительных, но постыдных слабостях, но и поговорить о жизни; с Тимкой можно было без обиняков устроить ужин, состоявший из огромного торта и полулитровой кружки растворимого кофе, и всласть обсудить одежду или, например, обои в гостиной, сидя на маленькой кухне в заношенных трениках. Тихон доскучался до того, что обнаружил модный канал и добрых пятнадцать минут с опасливым интересом следил за парадом моделей на очередной неделе моды. Модели вроде и были высокими и стройными, а некоторые даже симпатичными, но ничего кроме желания накормить у Тихона не вызывали. Другое дело Игнашка, с непонятной нежностью подумал Тихон. Как раз из тех, кто коня на скаку остановит. Одни ее руки чего стоили, ловкие, справные, сильные, надежные руки. Из неожиданно романтичного состояния Тихона рывком вывел репортаж о моделях-мужчинах. Потому что некоторые были в полной мере соответствовали представлениям о брутальной самцовой красоте, еще и брови угрожающе хмурили и подбородок так мужественно вперед выдвигали, некоторые воплощали представления бонз модного мира о юношеской привлекательности, а некоторых репортеры проворно называли вполне привлекательным словом андрогины, и Тихон чуть не затаив дыхание следил за ними. Репортеры милостиво позволяли некоторым сказать пару слов о себе, об индустрии, что нередко ничего кроме умиленного сочувствия не вызывало, но это не мешало ему испытывать состояние, которое можно было назвать любованием. Особое чувство вызвала пара кадров одного, вроде как самого успешного из них, на показах в женских шмотках и даже свадебном платье. И ведь ни одна зараза не могла бы сказать, что не на своем месте человек. Репортеры порассуждали еще о все большем размывании границ традиционных гендерных ролей, причем все больше на примерах того, как в женских показах участвуют модели-мужчины, ну ладно, мальчики, а в женской моде испокон веку активно применяется мужская одежда, показали гэга ради и одного дизайнера, который очень уважал майко-платья, но больше в качестве анекдота, вспомнили одну ученую-биолога, чей опус о пяти полах вызвал немало шума, и закончили глубокомысленным изречением о том, что грядет, грядет гендерная революция. Эти разглагольствования Тихон выслушивал с гримасой вселенского скепсиса на лице, а на последней, вроде как оптимистичной фразе он скривился как от оскомины, настолько пафосной она ему показалась. Сразу же по окончании репортажа Тихон выключил телевизор и остался сидеть на диване, бездумно глядя перед собой. Он не хотел делать никаких выводов, ни принимать никаких далеко идущих решений. Еще раз посмаковав воспоминания о том самом парнишке в свадебном платье на очередной неделе моды, Тихон побрел спать. Думать о произошедшем, о том откровении, которое Тихон получил, ему по-прежнему было жутко. Не страшно, страха как раз и не было. Человек-то остался тем же. Но помимо того багажа знаний, которым его нагрузила судьба перед встречей с Игнашкой, была еще целая вселенная. Целая чуждая вселенная, которая не желала быть гостеприимной по отношению к нему, в чьей мужественности не сомневается никто и тем менее он сам. И жутко было именно выпрямиться, приподняться на цыпочках и убедиться, что стоишь не на устойчивом и незыблемом фундаменте, а на хлипкой стеле. Погода то портилась, то кокетливо отступала на пару шагов от глубокой осени, радуя ярким солнцем, заставлявшим желтые листья светиться золотом. У половины поставщиков было осеннее обострение всяких беспокойств, вторая половина устойчиво пребывала в не менее осеннем унынии, и Тихон метался между двумя объектами, алчно выбивал еще и третий и упрямо, заставляя себя, строил дом. Энтузиазм первых недель померк, цель, ради которой все зачиналось, превратилась из прекрасного далека в тускло фосфоресцирующее марево, но он был не из тех, кто бросал начатое. В конце концов, не пригодится ему для совместного проживания, так хоть дом будет, рассудил Тихон. Категорично сказать себе: ничего не выйдет, поэтому ставлю точку и иду дальше – он не мог. Судьба по странной прихоти подкидывала ему все новую пищу для размышлений. То совершенно случайно на сайте, который он впервые в глаза видел, Тихон наталкивается на заметку о том, что в Германии с первого ноября вполне себе официально, пусть и после многих лет дебатов и единичных решений суда допускается пометка «интерсекс» в свидетельстве о рождении, то он выясняет, что тот молодой человек в свадебном платье гордо называет себя бигендером; случайно, абсолютно случайно включив на сон грядущий телевизор, Тихон наткнулся на старый фильм с молодым еще Джереми Айронсом, который ужом вился вокруг какой-то китаянки, нет, какого-то китайца, а потом делал себе сеппуку под арию Баттерфляй, и снова сидел с приоткрытым ртом перед черным экраном телевизора. Кажется, привычная картина мира была лубочно-однозначной, а судьба недаром так категорично настойчивой. Настойчивой судьба была не зря. По разным данным, один ребенок на тысячу – либо четыре тысячи, в зависимости от методов подсчета – новорожденных рождался с таким диагнозом, другое дело, что ставили его иногда совсем поздно. Случаев, когда у вполне состоявшихся мужчин, женатых, даже с детьми, внезапно обнаруживался еще и яичник, и все это на фоне увеличивающейся груди и менструаций, хватало. Хватало и случаев, когда дети, воспитывавшиеся мальчиками, оказывались более чем однозначно оформленными девочками. А были еще и истинные гермафродиты, таких за всю историю наблюдений описано всего-то четыреста с чем-то случаев. И спящий Гермафродит в Эрмитаже и Лувре и где там еще, от которого и пошла легенда о двуполых существах. Диагнозов было бесконечное множество, связанных с генетическими мутациями и гормональными патологиями, за ряд состояний отвечали почки или гипофиз, и слишком часто Тихон сталкивался со странным примечанием о недостаточных данных. Казалось бы, одна десятая процента рождается такими, а сколько людей сознательно отказываются полностью или частично от своего пола в угоду другому, и недостаточно данных. Врачи вещали о необходимости долгосрочных, длиной в жизнь, наблюдений, а к огульным выводам приходили на основании одного-двух случаев из практики. Форумов, посвященных таким людям, тоже оказывалось немного, куда больше англоязычных, и через пень-колоду Тихон знакомился и с ними, и со всеми этими транс-, би- и агендерами, интерсексами, тупо пялился на дискуссии об этической неприемлемости слова hermaphrodite и его производных, поначалу не понимая, что в слове такого особенного, но постепенно начал соглашаться, что из-за обилия коннотаций слово оказывается скорей оскорблением, чем нейтральным медицинским или культурным термином. Интересным образом природа относится к полу и шире – гендеру удивительно легкомысленно. Простейшие вообще такой ерундой не озабочены. Насекомые условно разделены на два пола, но гарантии того, что начав жизнь в одном поле, они в нем же и доживут до смерти, нет никакой. Рыбки-клоуны, те, которые искали Немо, вообще меняют пол чуть ли не как приличная барышня шляпки, у многих, многих рыб происходит подобное. Об однозначности половых ролей у высших животных говорить трудно, у людей они до такой степени зависят от общества и времени, что Тихон просто диву давался. Оказывается, до сих пор существуют племена победившего матриархата; жрецы в племенах позаброшенней сознательно играли женские роли, инки с удовольствием делали женщин из мужчин. С огромным уважением он читал об албанской традиции virgjinesha, одной из старших женщин в семье, которая взваливала на себя все мужские обязанности. О тайских проститутках он знал понаслышке, многие, многие знакомые рассказывали, лечили разные экзотические подарки, но рассказывали с восторгом. На этом фоне однозначность, с которым информационное агенство ОБС решало, что есть мужское и что есть женское, смотрелась очень бледно. Тихон пошел дальше и осторожно завел разговор о женственности и мужественности. У Анюты был готов ответ: хорошая жена и хороший муж – что тут непонятного. Люська сказала, что фигня это все, но ответила осторожно, следя за тем, чтобы Андрюхи не было поблизости – он был охоч рубить с плеча и с удовольствием изрекал прописные истины. Мишка пожал плечами и сказал, что у Тихона точно кризис тридцати лет, Андрюха на самом деле разродился речью об истинной женственности и мужественности, которая закончилась почему-то одой своей машине. Мать почему-то начала приводить примеры хороших девушек и замечательных хозяек, всех как одна незамужних. Тимка сначала выпучив глаза посмотрел на Тихона, а затем приоткрыл рот, слушая мать. Отец торжественно отозвался, что придет его срок и он сам поймет, что такое настоящая женщина. Тимка навязался Тихону в гости и потребовал отчета, с какой бы стати потребителю Тихону стали интересны такие глубоко эзотерические вопросы. - С какой бы это радости эзотерические? – вяло огрызнулся Тихон, ставя на стол бокалы. - Ты что, серьезно думаешь, на это можно дать ответ? – развеселился Тимка. - Не будь ослом, мелкий, я не собираюсь все эти теоремы Ферма решать, - Тихон дернул его за дред и открыл бутылку. – Не надо мне один универсальный вопрос. Просто вдруг интересно стало, как народ это понимает. - И как, понимает? – Тимка мельком глянул на бокал и уставился на Тихона алчными глазами. Тихон вздохнул и тяжело опустился на стул. - Ну, за успех, что ли? – невесело усмехнулся он. Тимка приумолк. После третьего круга Тимка взялся вываливать на бедную голову Тихона информацию о мужском и женском как оппозициях мифологии, мужском и женском как категориях культуры, мужском и женском как феноменах психоанализа. Тихон слушал, почти понимая, о чем Тимка говорил. - И что, все это увязывается с членом или сиськами? – наконец спросил он. Тимка фыркнул. - У дяди Зигмунда была попытка навесить ярлыки. Дядя Карл-Густав тоже постарался на славу. Типа мужиком быть круто, бабы страдают, что у них нет члена, вот и истерят. Но дядя Зигмунд дожил до конца своей жизни, посмотрел в глаза вечности и сказал: не, фигня, мужики, смерть страшней, чем отсутствие члена. Дядя Карл-Густав все так и вещал о темном и светлом, дионисийском и аполлоническом. А чего тебя на гендер потянуло? Тихон хмыкнул. Подумал и пожал плечами. - Да.., - начал он и замолк, пытаясь потактичней подобрать слова. – Ничего. - Ты это... – Тимка заерзал. – У тебя с самоопределением все в порядке? - В смысле? – лениво приподнял брови Тихон. - Ну понимаешь... – Тимка помялся, но набрал воздуха и начал говорить: - Понимаешь, я тут книжку одну прочел, про мужика-спецназовца, который все время боролся с желанием быть женщиной. Понимаешь, брутальный мужик в брутальной профессии, а чувствует себя бабой. У Тихона отвисла челюсть. Придя в себя, он заорал, потянувшись через стол к Тимке: - Да я тебе сейчас глаз на жопу натяну, придурок! Тимка свалился со стула, на четвереньках добрался до двери и побежал в гостиную. - Ну блин, реально же книжка такая! Автобиография, бестселлер в Америке, что ты орешь? Тихон, ничего такого! – он вскинул руки и преданно уставился на Тихона. - Ты, бля, думаешь, что говоришь? – Тихон для убедительности постучал костяшками пальцев по лбу. - А чего ты такие вопросы дурацкие задаешь? – логично огрызнулся Тимка. - Чего это дурацкие, - недовольно буркнул Тихон, возвращаясь на кухню. – Нормальные вопросы. Тимка помялся в дверях; Тихон налил пива в бокалы и уселся на своем месте. Тимка плюхнулся напротив. Поставив бокал, он поинтересовался: - А... ну, может, тебе парни больше нравятся? Тихон уставился на него. - А к гендеру это какое отношение имеет? – скептично спросил он. - Никакого. – Подумав, признался Тимка. – Но часто идет рядом. Психиатры вообще же считали пассивных гомосексуалистов неудавшимися женщинами, а активных – не до конца мужчинами. Тихон покачал головой и потянулся за бутылкой. Подумав, отставил ее. - Водка есть. Будешь? – спросил он. Тимка открыл рот, подумал и закрыл его. - Буду, - решительно сказал он. – Родакам только не говори. - А ты прямо такой нежный цветок, ни разу пробки от водочной бутылки не нюхал, - ухмыльнулся Тихон, вставая. - Не только нюхал! – гордо вскинул голову Тимка. - Но родакам лучше про это не знать. - А скажи мне, Тимка, - после пары тостов начал Тихон, следя за братом, - ты откуда такой умный? И про то знаешь, и про то. И не боишься спрашивать, бабы мне нравятся или мужики. - Так а бояться чего? Солдат же ребенка не обидит, - довольно сощурился Тимка. - Не увиливай, - строго сказал Тихон. – У самого-то девушка есть? Или там... – он пожал плечами. – Не девушка. - Девушка была, и до этого девушка, и до этого, - охотно признался Тимка, весело глядя на Тихона. – И мне девушки нравятся. Но геев я знаю. Нормальные ребята. Познакомить? Тихон фыркнул, издал недовольный утробный звук и, скривившись, посмотрел на него. - Ты придурок, - наконец сказал он и потянулся за бутылкой. На диване сидеть оказалось удобней, чем на спартанских стульях. Тихон лениво листал каналы, Тимка упорно пытался не заснуть. - Так все-таки, чего ты про это говоришь? – упрямо спросил он, медленно выговаривая слова. Тихон вздохнул. - Да, понимаешь,.. – он опустил руку с пультом и уставился в телевизор. – Я сам не знаю. Просто есть человек, который выбивается из этих стандартов. Вот женщин-таксистов знаю, даже водителей грузовиков, а тут – механик, специалист. И... ну в общем, она особенная, и как бы и не там, и не там. И не женщина, так чтобы совсем, и не парень, чтобы обычным парнем быть. Понимаешь? Тихон подождал ответа, повернулся к Тимке и засмеялся: тот спал, запрокинув голову на спинку и открыв рот. Тихон осторожно уложил его на диван и накрыл пледом, затем пошел на кухню, чтобы убрать следы банкета. А потом сидел на кухне и глядел на экран телефона, думая, как Игнашка отреагирует, если он ей позвонит.