О доверии и прочих тараканах

Осень неожиданно утвердилась в городе. Словно она долго-долго готовила плацдарм для наступления, позволяя солнцу ласкать напоследок землю, деревьям шелестеть пока-еще зелеными листьями, а цветам-траве цвести-зеленеть. Солнце светило вовсю, небо было высоким и приветливо-голубым, облака по нему бродили редко и были совсем небольшими – растерянными какими-то, недоуменными, словно не понимали, что они делают в такую погоду, и даже календарь не тыкал в глаза название месяца. И словно накопив критическую массу, осень враз захватила природу. Враз набухло мерзкой осенней изморосью и зависло прямо над головами небо, враз заполыхали красным, оранжевым и отчаянно-желтым листья, враз побурела трава, и легкомысленные майки-рубашки были отложены до следующего лета. Тихон торжественно бросил в машину ветровку, на всякий случай, хотя пока обходился рубашками поплотней да пиджаками. Но погода оптимизмом не баловала, да и метеорологи, как выяснилось, последовательно и достаточно успешно предсказывали дождь. Учитывая приближение сначала нового квартала, а потом и нового года, работы было выше крыши. Казалось иногда, что вся жизнь проходит в ругани, совещаниях, вызовах на ковер и прочих административных прелестях. Только и отрады было, что заскочить на свой родной участок, пройтись по дому, прислониться к стене в какой-нибудь комнате и посмотреть на потолок. Пока еще это сооружение и домом назвать было трудно, так, стены с крышей. После таких сеансов домотерапии возвращаться в свою квартиру было как-то неловко, что ли. Оказывается, она была маленькой, необжитой и пустой. Впрочем, уговаривал себя Тихон, это же временно, это же совсем на чуть-чуть, а потом у него будет свой дом—своя крепость, и все будет в шоколаде. Хорошими были дни, когда он выматывался до такой степени, что сил хватало только прийти домой, поужинать, завалиться на диван, немного посмотреть телевизор, немного почитать и переместиться на кровать. Странно некомфортными оказывались периоды, когда у Тихона появлялось слишком много свободного времени. Потому что тогда в голову лезли странные мысли и коварный зуд в копчике подрывал его на разные несуразные с точки зрения обиходного здравомыслия предприятия. Первым из череды подобных стала попытка посмотреть гей-порно. Тихона хватило на пару минут, затем он закрыл браузер с раздраженным возгласом «Придурки!», резко отложил лэптоп и спрятал руки в карманы. Поза оказалась неудобной и оказала приятно-отрезвляющее воздействие. Мысленно отпустив пару ласковых эпитетов в адрес Тимки, который посмел усомниться в его мужественности, Тихон пошел на кухню. Где и провел почти час времени, то делая себе еще чаю с бутербродами, то бездумно пялясь в окно, то медленно и медитативно моя и вытирая посуду, словно в этих обыденных действиях можно было обрести если не нирвану, то частичное просветление точно. Попытки посомневаться в себе и проверить свою ориентацию Тихон предпринял еще пару раз, чтобы с облегчением, настоянным на недоумении, признать: нифига это ему не интересно. Нет, если бы это были экстремальные условия, например, кругосветка с заходом в порт ровно раз в полгода, рейс на рыболовном судне, диверсионная операция в глубоком тылу врага или что там еще, то кто его знает, но там изначально иное отношение к норме и отклонениям. Вроде даже Тимка что-то рассказывал в полупьяном состоянии о психологии таких малых групп в замкнутых условиях да еще в долгие сроки. Тихон посмеивался про себя: что этот сопляк будет рассказывать ему, контрактнику, не один и даже не два раза побывавшему в горячих точках, где по идее они и подходили под Тимкино понимание этих самых малых социальных групп. А мелкий с горящими глазами, неловко размахивая руками и говоря громче и медленнее, чем обычно, доказывал Тихону, что, допустим, в средние века на кораблях пираты и просто солдаты, которые от этих пиратов не сильно и отличались, вполне были в состоянии не только практиковать содомию, но и образовывать устойчивые пары, при этом подобные отношения либо замалчивались, либо вообще признавались недействительными, когда те сходили на берег; можно было сколько угодно услаждаться юнгами или собратьями-матросами, но в портовом борделе все они как один требовали женщин и потом, окончательно сойдя на берег, женились, обзаводились детьми и жили долго и счастливо. Социологи вроде даже пытались такие отношения исследовать, но мужчины все как один оказывались натуралами, а то, что творилось в море, творилось только в море, «ну ты же понимаешь, море это море, где они там баб найдут? А для здоровья полезно». Но логика в Тимкиных словах была, хотя еще больше было в них лучистоокого идеализма и пламенного юношеского максимализма. Тихон ни с кем не рисковал делиться своими впечатлениями о тех временах, которые провел вдали от дома, нося форму и оружие, потому что бытовая мораль, которую уважал, пусть и формально, и признавал ее необходимость немного спустя, когда те впечатления и та жажда жизни поутихли, подернулись патиной и улеглись глубоко-глубоко и мирно на самом дне души, исходила из совершенно иных предпосылок и предназначена была для совершенно иных целей. И с ее точки зрения слишком многое из того, что позволяли себе там, было пограничным, а некоторое так и вообще недопустимым. Поэтому Тихон и предпочитал хранить это глубоко в душе и не бередить больше необходимого. Встречи с друзьями оказывались неловкими. Любаша первым делом спросила, почему Тихон без Игнашки. Он пожал плечами и сказал, отведя глаза, что она не смогла, но остаток вечера был приправлен хинно-горьким томлением; Тихон был молчаливей обычного, постарался уйти пораньше, но следом увязался Мишка, якобы покурить, и после первых тяг он небрежно поинтересовался: - Все в порядке? Тихон угрюмо угукнул в ответ, поднимая плечи и пряча шею от сырой прохлады. Мишка осторожно посмотрел на него, попытался придумать, как бы потактичнее поинтересоваться или даже поддержать, но в голову кроме традиционного хлопка по плечу и наигранно-бодрого «все-будет-хорошо» в голову не лезло ничего. - Сложно все это, - почти докурив, наконец сказал он. – Главное тут дров не наломать. Тихон хмыкнул, но что на это ответить, не придумал. - Ладно, бывай, - сказал он, когда Мишка выбросил окурок. - Все будет хорошо? – спросил Мишка, пожимая руку и заглядывая Тихону в глаза. Тому ничего не оставалось, кроме оптимистичной улыбки и жизнерадостного кивка головы. Мишка помедлил, но наконец отпустил его руку. – Давай тогда. Тихон вернулся домой, но вместо того, чтобы подняться наверх и начать готовиться к предстоящему рабочему дню, уселся на скамейке перед подъездом и долго глядел в небо над деревьями, даже не пытаясь улыбаться. Осень все рьянее устанавливала свою власть. Тихон иногда сомневался, было ли оно вообще, это лето, когда ехал по проселочной дороге, а над машиной свисали ветви деревьев, которые осень неторопливо, но очень настойчиво избавляла от листьев, когда шел по аллеям, заваленным буреющей листвой, когда включал в комнате-кабинете свет не только утром и вечером, но иногда и после полудня, потому что было пасмурно. Жизнь медленно текла своим чередом, Тихон готовил один из объектов к сдаче, подготавливал документы на очередной тендер, радовался тому, что новострой все больше походит на дом, и начинал присматривать мебель. Он пока еще не знал, чего хотел. Вернее, он-то знал, но было кое-что, не позволявшее ему согласиться с проектом интерьера и заказать мебель. Станция Федорыча оказалась совсем не по пути, Тихону пришлось ехать через полгорода, чтобы добраться до нее, но оно того стоило, должно было стоить, рассудил он. Газон выглядел уютно-сонным, площадка была чисто выметена, как и всегда, и в «офисе» горел свет. Тихон закрыл дверь машины и пошел туда. Федорыч сидел за столом и изучал журнал; он поднял голову и внимательно посмотрел поверх очков на Тихона, уверенно заходившего в помещение. - Будь здоров, Федорыч, - бодро сказал Тихон, протягивая руку. Федорыч посмотрел на нее, заколебался, причем это заметил бы любой тугодум, но Тихон предпочел проигнорировать, и наконец пожал ее. - И ты не болей, Шведов, - вежливым голосом, который с очень большой натяжкой можно было назвать еще и дружелюбным, отозвался он. - Если я скажу, что проезжал мимо, поверишь? – усмехнулся Тихон, опускаясь на стул. Федорыч в деланной задумчивости поднял брови, рассеянно покачал головой и снова опустил глаза на журнал. Тихон усмехнулся, но поостерегся издавать при этом звуки. – Что, даже кофе не угостишь? – поинтересовался он. - Ты знаешь, где что. Делай, - отстраненно ответил Федорыч. Тихон остался сидеть. - Как у Игнатии дела? – как бы между прочим поинтересовался он. Федорыч поднял на него глаза. - Хорошо у нее дела. Основательно так у нее дела. А тебя это с какой радости интересует? – вежливо осведомился он. Тихон снова предпочел проигнорировать ядовитый тон Федорыча, который тот и не пытался как-то замаскировать. - Она там? – Тихон кивком указал в сторону цеха. - Нет. В Москву на базу поехала. - Одна?! - Одна, - насмешливо передразнил его Федорыч. – Как уже не один год делает. Тихон прикусил язык и отвел глаза. - Я так понимаю, она тебе рассказала, - недовольно сказал он. Федорыч откинулся на спинку стула и уставился на Тихона. - А что, еще и рассказывать есть что? – кротко осведомился он. Тихон опасливо посмотрел на него и моргнул. – Шведов, тебя отсюда сраной метлой было не выгнать, а потом опа – и как растворился. Тут и рассказывать ничего не надо. Или все-таки есть что? – угрожающе закончил Федорыч. Тихон снова отвел глаза. Подумав, он неопределенно пожал плечами. Виноватым себя чувствовать было не из-за чего, кроме той самой последней малости, ну и еще нескольких недель молчания. - Она... – Тихон замялся и попытался потактичней обозвать то, с чем пытался ужиться все это время. – Сказала, в общем, что у нее за дела. Прозвучало глупо. Федорыч не подумал помочь ему. Тихон обреченно вздохнул. - Ну да, я сглупил. Перепугался, все такое. Посыпаю голову пеплом, надеваю рубище, готов идти к городским воротам, - мрачно усмехнулся он. – Что мне, до конца жизни за это расплачиваться? Федорыч молчал. После долгой паузы, в течение которой он сам почувствовал и неловкость, и растерянность, и облегчение, Федорыч наконец снизошел до потеплевшего тона, самую малость, на пару градусов, но это было уже наградой: - И зачем приперся? И дальше хороводы водить? - И это тоже, - Тихон не потрудился сдержать самодовольную улыбку. - Ты понимаешь, что у нее психика не нормальная и нормальной никогда не будет? – потеплевшим еще малость и посерьезневшим тоном задал Федорыч свой следующий вопрос. - В смысле? – глухо спросил Тихон, пытаясь ухватить за горло треволнения, вскинувшиеся многоголовой гидрой. - Да в прямом. Вдобавок к куче комплексов, которые ей с детства вдолбили, еще и это. Шведов, подумай еще раз, и хорошенько подумай, надо ли тебе это. Я серьезно говорю, как другу. – Федорыч смотрел в сторону, но затем решился и перевел взгляд на Тихона. Затем, опустив глаза и вздохнув, он признался в самом большом своем опасении: - А если тебе надоест с ней играть и ты от нее уйдешь, это может всяко закончиться. Такие как она – потенциальные пациенты психиатрии, и руки на себя накладывают очень часто. Это не считая банальной наследственности. У нее по материнской линии одни истерички. Дуры дурами, хорошо она в Сипухинскую породу пошла. Только если ты с ней потешишься, а потом тебе надоест, кто его знает, что она выкинет. Тебе это надо? Тихон посидел молча, обдумывая слова Федорыча. - Тебя послушать, так жизнь ее не била, - пробормотал он, чтобы сказать хоть что-нибудь. - Ну, сравнил боб с горохом, - криво усмехнулся Федорыч. – Не делай вид, что не понимаешь, о чем я. Одно дело эти врачи и всякое такое, и другое близкий человек. Врачи что хочешь могут говорить, и плохое в том числе, на то они и врачи. А когда близкий человек кидает, это куда больнее бьет. - А тренинги всякие? Психотерапия, все дела? – Тихон поднялся и пошел к чайнику. Федорыч тихо засмеялся. - Она ходила, ага. И что-то мне кажется, что если бы тот хмырь узнал, что она о нем думает, он бы тут же пошел в дворники какие, отчаявшись в своем призвании, - довольно отозвался он. – Она ого-го как себе на уме. - Тебе делать кофе? – спросил улыбавшийся в тон ему и самую малость ласково Тихон. - Делай, - радостно отозвался Федорыч. Почти как раньше, думал Тихон, делая еще глоток кофе. Федорыч был таким же благодушным, как и всегда, только иногда Тихону казалось, что он что-то упрямо обдумывает и поглядывает подозрительно, словно пытаясь уличить в дурных намерениях. Дурные намерения конечно же были, куда без этого, только до них пока как до Луны пешком. Сначала надо бы с самой Игнашкой встретиться. - Слушай, - неожиданно сказал Тихон, совсем безотносительно к теме разговора. – А она больше кто? - В смысле? – непонимающе уставился на него Федорыч. - Ну в смысле. Чего в ней больше – женского или мужского? – чувствуя себя неловко и ощущая что-то похожее на румянец, пояснил Тихон. Федорыч поизучал его немного, отвел глаза и побарабанил пальцами по столешнице. - Откуда я знаю? – наконец честно признался он. – Временами кажется, что мужик из нее был бы на все сто. Временами, что женщина она была бы замечательная. Не знаю, честно не знаю. Я ее и так и так зову, она отзывается. Так что не знаю. Федорыч посмотрел на Тихона прищуренными глазами и полюбопытствовал: - А тебе сильно большая разница? Тихон быстро глянул на него, опустил глаза на кружку, повернул ее вправо, влево, убрал руку. - Нет. Сейчас даже удобней. Наверное, – отстраненно отозвался он. - В смысле? – нахмурился Федорыч. - Да в прямом, - поморщился Тихон. – Ну представь, она делает операцию, что там еще – гормоны, все дела, становится чисто парнем. Ну там не знаю, можно в паспорте пол поменять, нет. Но это переезжать надо как минимум, где ее ни одна собака не знает. Да и как нам жить тогда? Камнями же закидают. - Это да, - согласился Федорыч. Его отвлекла машина, подъехавшая к станции. – Так, клиент пошел. Ну что, мне пора работать, - сказал он, вставая. - Ага, мне тоже надо по работе поехать. Она когда вернется? - Ночью. Ближе к полуночи, наверное. Тихон вышел из конторы и замер у крыльца, глядя на небо. - Передавай тогда привет, - рассеянно сказал он. – Я завтра заеду. - Заезжай, - согласно отозвался Федорыч. Тихон покосился на него, подозревая в издевке, но Федорыч уже шел к клиенту, и кроме предстоящего фронта работ его не интересовало ничего. Тихон помедлил еще немного, и еще немного и пошел к машине. Игнашке нравилась дорога. Время за рулем оказывалось иногда единственной возможностью избавиться от дурных мыслей, которые энергично осаждали ее светлу голову. А так сидишь себе, смотришь на дорогу, в зеркала, на навигатор и снова на дорогу, слушаешь машину, слушаешь радио и ни на что постороннее себе отвлекаться не позволяешь. Попутчики, если таковые появлялись, пытались говорить, им скучно, увы, но Игнашка делала вид, что сильно-сильно сосредоточена, они и отлипали. А то начиналось: либо какие-то непонятные маневры, все как один начинавшиеся со слов: «А что такая красивая девушка будет делать в ...?», «А как такая красивая девушка оказалась ...?». После таких зачинов и говорить особо было не о чем с теми товарищами. Потому что и ответа на эти вопросы не требовалось, те хмыри начинали соловьем заливаться о своих достоинствах и возможностях, да так упоенно, что ей глухарей на току напоминали: только себя и способны были слышать, от Игнашки-то и ответа не требовалось. Она поначалу пыталась отвечать вежливо, но как можно более кратко, потом не отвечала вообще, эффект был примерно одинаковым, монологи сводились к себе любимым. Эти товарищи могли все, умели все, знали всех. Самое интересное, что когда у нее однажды выстрелило колесо, попутчик, который уже наобещал златых гор высотой как минимум с Урал, пристроился курить неподалеку, снисходительно давая советы, как правильней всего менять колесо. Игнашке, за сезон менявшей их не на одном десятке машин, его советы ни новыми, ни разумными не показались, она делала свое дело молча и как всегда. Попутчик же, заткнувшийся после первой ею открученной гайки, усевшись обратно в микроавтобус, когда она справилась, до самой Москвы обиженно молчал, а выпрыгивал из машины куда резвее, чем попускала вежливость. Поневоле заухмыляешься. У нее после того случая весь день было чудесное настроение. Временами она гоняла в Москву одна, и это было отличное время, тихое, уютное, посвященное только ей и полностью лишенное чьего бы то ни было присутствия. А сейчас она бы не отказалась от какого-нибудь нудилы, рядом, на которого можно было бы тихо злиться, отвлекаясь от воспоминаний, которые упрямо осаждали ее. Федорыч молчал, но подозревал. Это было и дураку ясно. Он привалил ее работой так, что ни вздохнуть ни продохнуть. То ворота приперло красить, то забор поправлять, то он резко решил на кухне делать ремонт, а когда дело дошло до того, чтобы навешивать шкафчики, повредил запястье. Игнашке и пришлось делать все самой; не бурчать, что она думает о нем, Игнашка не могла, а потом, справившись, с любопытством смотрела, как Федорыч ловко режет салат той самой инвалидной рукой. Она хотела поехидничать, даже глаза подняла. Федорыч перехватил ее ехидный взгляд своим лукавым и подмигнул, она только и смогла засмеяться. Игнашка хотела спросить, рассказать, даже пояснить, что произошло и почему Тихон больше не объявляется, но не могла. Это значило бы в который раз признать свою несостоятельность – как человека ли, как, ну вот как кого – партнера? Игнашка не хотела лишний раз напоминать себе о своей ущербности. Федорыч не спрашивал и сам избегал заговаривать о нем. Как бы там ни было, это напоминало фантомные боли. В квартире слишком многое напоминало о нем. Игнашка, плюхнувшись однажды на стул, вспомнила, что именно на нем и именно тут он сидел, и у нее испортилось настроение. Федорыч прочел статью и попытался возмутиться и вовлечь Игнашку в диспут, но она, оторвавшись от журнала, состроила кислую рожу и сказала: «Всех к стенке, блин, и тупыми пулями. Что, прямо завтра на баррикады полезешь?». Федорыч обвинил ее в преступном либерализме, но Игнашка снова уткнулась в журнал и сделала вид, что оглохла и онемела. Федорыч тихо возмущался себе под нос, и в комнате повисло невысказанное: «А Тихон поддержал бы, ух мы бы тут новое мировое правительство спланировали...». Она встретила Любашу с Андрюхой, и он незамедлительно начал негодовать, что Игнашка совсем забыла друзей, и звать ее в гости. Любаша недовольно посмотрела на него, виновато и сочувствующе на Игнашку и похлопала ее по предплечью, типа в знак поддержки. Это было почему-то еще больней. Как будто Игнашка снова подвела кого-то. Вернувшись из командировки около полуночи, она удивилась тому, что Федорыч еще бодрствовал. Он вышел из гостиной и, осмотрев ее, поинтересовался: - Ну, как поездка? Игнашка пожала плечами, недоуменно осматривая его. - Как всегда. Ты же мне звонил полчаса назад. Что изменилось-то? Пришла очередь Федорыча пожимать плечами. - Ничего. Ну тогда я отправляюсь на боковую. Что перекусить, найдешь? Игнашка моргнула. - Чего случилось-то? – полюбопытствовала она, засунув руки в карманы и склонив голову к плечу. - Много будешь знать, длинный нос вырастет, - усмехнулся Федорыч, потянулся и щелкнул ее по носу. Игнашка сморщила его, но из вежливости не отстранилась. Необычное поведение Федорыча немного поразвлекало ее за чашкой чая на ночь, она не сдержалась и ухмыльнулась, готовясь зайти в душ, и потом, вытягиваясь на кровати, закидывая руки за голову и закрывая глаза. Уж не подруга ли у него появилась, что он таким сентиментальным стал, лениво подумала она напоследок, дрейфуя в сон. Утром Федорыч продолжил непонятные, не совсем свойственные ему маневры с излишней заботливостью. Игнашка почти решилась спросить, что за муха его укусила, но – почти. Они вроде давно друг друга знают, немало тем обсудили, немало вместе прошли, и наверняка если Федорыч что-то там серьезное планирует, то уж кому-кому, а Игнашке даст знать. Но она для надежности еще пару раз пробежалась под противным холодным осенним дождем до конторы и обратно, просто чтобы убедиться, что он в порядке. Федорыч ей искренне радовался, тут же бросался делать кофе и не имел ничего против лишних пяти минуток приятного общества. Работы было совсем немного, время еще такое, мертвое, и Игнашка с удовольствием оставалась с ним, снисходительно выслушивая его разглагольствования и ловя странные выжидающие взгляды, которые он бросал на улицу. Тогда и подумалось ей, что Федорыч кого-то ждал. Кого Федорыч ждал, стало ясно, когда в цех вошел Тихон. Игнашке почему-то хотелось думать, что Федорыч этого предателя встретит как минимум картечью. А гляди ж ты, жив, здоров, только слегка отсырел по дороге. Монтировки лежали совсем недалеко, спрыгнуть с табурета, нагнуться – и выбирай любую, а в шкафу в трех метрах еще и лом лежал. Игнашка вцепилась в брошюру, которую читала, и уставилась на него почти круглыми глазами. - Привет, - неуверенно – да, именно неуверенно! Игнашка это седьмым, пятнадцатым чувством услышала, унюхала даже и мгновенно спрятала свободную руку под верстак, чтобы предательской дрожью ничего не выдать – сказал Тихон и замер в паре метров от нее, оглядывая цех. – А тут тепло. Он избегал смотреть на нее, и его тянуло. А она не собиралась облегчать ему жизнь и молчала. Плотно сжав губы, сцепив зубы так, что их ничем не разъединить, и почти судорожным усилием сжимая колени. Тихон наконец посмотрел на нее. Она убрала часть волос в хвост на затылке, открыв лоб и скулы любопытным взглядам, открыв брови и глаза. Брови у нее были сурово сведены к переносице, глаза смотрели угрожающе и выжидающе; было ясно, что она готова и напасть, и задать стрекача. И Тихон стоял перед ней, пребывая в идиотском состоянии растерянности, не зная, что говорить, не понимая, какие слова подобрать, чтобы и потактичней, но и ясно было, что он не просто пришел, он пришел, чтобы забрать ее с собой. - Как дела? – после долгого мучительного размышления, после несвойственных колебаний, от которых он сам приходил в недоумение, сказал Тихон. Игнашка молчала, неотрывно глядя на него своими глазищами, которые могли казаться и ланьими, и янтарными, а сейчас были почти хищными. Почему-то ее бойкот был воспринят им с облегчением. - У меня тоже хорошо, спасибо, - усмехнулся Тихон. – Не поверишь, ехал мимо, дай, думаю, заеду. Вот. Заехал. - Ну и ехал бы. Мимо. - Сурово ответила Игнашка, с трудом давя желание нагнуться за монтировкой. То, что лежало на верстаке, не подходило по причине мелкоразмерности. Тихон проследил за ее взглядом, изучил инструменты и поостерегся подходить ближе. - Послушай, - вздохнув, начал Тихон и замолчал. Собравшись с духом, он наконец признался: - Тогда глупо получилось. Игнашка моргнула. Она бы подобрала другое слово, много других слов, но если он так хочет, пусть льстит себе и дальше. Тихон не выдержал и все-таки сделал пару шагов вперед, остановившись перед столом. Ему многое хотелось сказать, и совсем не хотелось говорить. Игнашка отклонилась назад и занервничала – у нее со внимательными взглядами были связаны дурные ассоциации, и пусть Тихон был ей вроде знаком, но все равно, все равно было неприятно. Тихон качнул головой и отвел глаза. Хорошо взгляд упал на табурет неподалеку, его Тихон и подтащил ко столу, усаживаясь и опуская руки на колени. Сидя, он почувствовал себя уверенней. - Объяснять, что я дурак, надо? – иронично поинтересовался он. – Рвать рубаху на груди, заявлять, что я осел, баран, чурбан и слон в посудной лавке там? Игнашка сощурила глаза. Подумав, она дернула плечами. - И так ясно, - удосужилась буркнуть она. - И я так думаю, - согласно отозвался Тихон. – Поэтому я здесь, готов припасть к твоим ногам, просить пощады и снисхождения и осторожно, в меру моей испорченности и неискоренимого оптимизма высказывать надежду на вторую попытку, с учетом... – он прикусил язык, - с учетом конъюнктуры. Игнашка вспыхнула, заморгала и до боли сжала челюсти. - Игнаш, - тихо, ласково и встревоженно протянул Тихон и поднял руку, чтобы коснуться ее. – Ну ты же только что слышала, что я осел, баран, чурбан и что там еще. Она отвернула лицо. - К ногам припасть? Могу даже на колени стать, - Тихон попытался придать ситуации шутливый тон, но уже произнеся слова, подумал, что они звучат глупо и инфантильно. Игнашка надулась и засопела. Оставив брошюру на столе, она и вторую руку зажала между колен и попыталась спрятать голову в плечах. Единственным ее желанием было, чтобы он не уходил. И пусть паясничает дальше. Ей хотелось и дальше не верить ему, злиться на него, но не получалось. - Игнаш, - ласково позвал ее Тихон, потянулся и осторожно взял за руку. Пальцы у нее были знакомыми, с грубой кожей на подушечках, один ноготь сбит, и они незнакомо подрагивали. Тихон осторожно пододвинул табурет еще ближе и взял спрятал обе ее руки в своих ладонях. Игнашка опустила голову, яростно коря себя, что захотела по-дурацки убрать волосы, и теперь все лицо на виду. Тихон бережно сжимал ее руки и механически поглаживал их большими пальцами. - Слушай, - после долгой паузы, нарушать которую казалось почти неприличным, сказал Тихон, - я правда ехал мимо. Мне на объект еще заскочить надо. Давай я за тобой вечером подъеду, и мы сходим куда-нибудь. Давай? Игнашка вытянула лицо и закатила глаза, всем видом выражая, что думает о такой перспективе. Тихон смотрел на нее, и Игнашкина гримаса не осталась незамеченной. Он усмехнулся. - Хорошо. Второй вариант. Берем пиццу и едем ко мне, - легко предложил он. Игнашка уставилась на него встревоженными круглыми глазами. - Ничего неприличного! – поспешно добавил Тихон. – Все в рамках приличий, все как в лучших домах Лондона и Парижа, Жмеринки и Плющихи. Она сглотнула, решаясь на ответ. У Тихона почти предсказуемо зазвонил телефон. Он чертыхнулся, достал его, посмотрел на дисплей, буркнул: «Я быстро», - и ответил на звонок. - Игнаш, мне пора, последнее время правда все с ума посходили. Осеннее обострение, все дела. Так я за тобой сюда заеду, окей? – сказал он голосом, лишенным прежней бархатной интимности, но по-прежнему ласковым. – Около семи, да? Хорошо? Игнашка кивнула головой, пряча глаза. - Отлично, - радостно выдохнул Тихон, потянулся и дотронулся губами до щеки. – Все, я полетел. Она осталась сидеть на стуле, глупо глядя ему вслед и моргая. Думать, что его эскапады значили, было страшно. Сердце лихорадочно билось где-то под подбородком, внутренности скручивались в тугой комок, дышать было тяжело, волнами накатывал невнятный рокот, на доли секунды оглушая, и картинка перед глазами то расплывалась, то возвращала резкость. Уехал ли он или укромничал с Федорычем, Игнашка не знала, потому что не слышала, как отъезжала машина. Но она многого не слышала. Поколебавшись, встав, убедившись, что ноги держат, а руки почти не дрожат, она пошла к Федорычу. Идти было пару десятков метров, и за это время Игнашка успела разозлиться, поулыбаться, опечалиться, обругать Федорыча и оправдать его, перепугаться, успокоиться, вознадеяться и снова разозлиться. Она застыла на секунду, убедившись, что Тихон действительно уехал, и почему-то расстроилась, затем решительно подошла ко двери и рывком открыла ее. Она даже приготовилась обличить Федорыча в пособничестве, но он опередил ее, уставившись по-детски любопытным взглядом. - Ну, куда сегодня идете? – радостно спросил он. Игнашка прислонилась к косяку и нервно засмеялась. В конце рабочего дня Федорыч торжественно объявил, что у него дела и чтобы Игнашка все закрыла сама. Она подозрительно посмотрела на непривычно радостного Федорыча, но в ответ только и кивнула головой. Минутная стрелка на часах медленно подползала к двенадцати, и она начала нервничать, не зная, что делать, как быть и у кого спросить. И еще непонятно было, успеет ли она заскочить домой и переодеться во что-нибудь приличное. Она убирала инструменты и тихо злилась на себя из-за идиотских тщеславных желаний вроде джинсов поизящней или прически как у Анюты, волнообразно поднимавшихся в ней. И вообще, раз он сам приперся к ней, пусть принимает все как есть, уговаривала она себя, а сама думала, хватит ли ее денег и на джемпер и на ботинки. С грохотом захлопнув шкаф, Игнашка развернулась и подскочила. - Ой! – возмущенно выпалила она, уставившись на Тихона, стоявшего у ворот. - Привет, - бодро сказал он, знакомо глупо и радостно улыбаясь. – Ну что, готова? Можно ехать? - Куда? – осторожно спросила Игнашка. - Как куда? Ко мне. - Заехать переодеться надо, - неуверенно сказала она, вытирая вспотевшие ладони о брюки. - Расслабься, мы ко мне едем, а не в театр, - отмахнулся Тихон. – Пошли. Федорыч уже уехал? - Ага, - недовольно ответила Игнашка. Сидя в машине, Тихон пытался придумать хотя бы одну тему для разговора, совершенно нейтральную, но не мог, Игнашкина нервозность передалась и ему. Он остановился около пиццерии и, стоя в очереди, пусть и состоявшей из двух людей, не на шутку нервничал, подозревая, что с Игнашки станется сбежать. К машине он почти бежал, заглядывая в салон через лобовое стекло и облегченно улыбаясь, видя ее там. Игнашка, завидевшая его, отдернула руку от двери, ругая себя, что так и не решилась удрать, и потаенно радуясь этому же. - Ну вот и приехали, - провозгласил Тихон, припарковавшись. – Федорыч сказал, что комендантский час в одиннадцать начинается. Так что следи за временем. Пошли? Игнашка кивнула и на ощупь открыла дверь непослушной рукой. Она не знала, чего ждать от квартиры. Наверное, что-то большое и добротное. Или хайтековое, с кучей хрома и стекла. Или наоборот, солидная кожаная мебель. Она послушно плелась за Тихоном и развлекала себя этими гаданиями, хотя дом старой постройки особого простора для фантазий не оставлял. - Заходи, - тепло произнес Тихон, распахивая перед ней дверь и обласкивая взглядом. Игнашка на пару секунд замерла, думая, бояться ей, стыдиться, или ну его, и только и смогла, что улыбнуться в ответ на его улыбку.