О доверии и прочих тараканах

Игнашка позволила Тихону ласково и настойчиво втолкнуть ее в квартиру, не возражала против его руки, слишком категорично обосновавшейся на ее спине, растерянно обводя глазами прихожую и не видя ничего. Тихон аккуратно закрыл дверь, избегая громких звуков с благоговением, достойным лучшего применения. Коробки с пиццей мешали ему перейти к наступательным действиям, и они же отрезвили его. У Игнашки каша в голове из комплексов, маний и фобий, осторожно, аккуратно, бережно, уговаривал он себя, а глаза доказывали другое, опускаясь с сильной шеи на высокие плечи, скользя по гибкой спине и вожделея крепких ягодиц, которые никакой брезент от него скрыть не мог. Полусознательно, тренированным жестом он опустил руку с Игнашкиных лопаток на талию и приблизился на целых десять сантиметров. Она повернула к нему голову; дыхания заметно не было. Хотелось припасть к ее шее, которая была совсем близко и притягивала к себе губы сильнее магнита. Тихон удержался, но алчно, почти демонстративно любоваться Игнашкой не перестал. - Скромное жилище почти убежденного холостяка, - проворковал он. Игнашка почти вживую ощущала, как его губы касаются ее уха. У нее заныли зубы, и вдруг стало жалко себя до черных пятен перед глазами. Она судорожно вдохнула и отвела лицо, пытаясь разглядеть, куда ее заманили. Тихон нагнулся над ее плечом и осторожно втянул Игнашкин запах, с упоением пытаясь пробудить в себе звериные инстинкты и тут же придавливая их к земле, когда они вскидывались послушно и упруго. Она пахла мастерской и потом, безличными углеродами и пряностью своей кожи. Тихон с усилием отвел голову назад от соблазна подальше и сказал: - Сбрасывай ботинки, пойдем на кухню. Игнашка воровато покосилась на него, пошевелила пальцами ног и судорожно поджала их. В ней всполошенно вскинулось чувство, странно похожее на стыдливость; даже доверительное прикосновение его пальцев к ее щеке было лишено той интимности, которая вдруг встревожила ее, как только Игнашке представились ступни, которым без преград предстояло топтаться по полу его квартиры. Сильно-сильно захотелось остаться в ботинках еще и в целях самосохранения: если что, куда ловчее улепетывать в обуви. Конечно, хотелось испытать счастья и приблизиться к чему-то сокровенному, туманному, чему-то, что могло уничтожить не одну преграду. Но следовало подготовиться ко всякому. А ведь босиком по осени не побегаешь. Тихон без долгих речей сбросил свои туфли, бережно провел рукой по Игнашкиной спине и осторожно коснулся губами волос. Они пахли чем-то мятным, кажется. И Игнашкой – по-язычески пряно и по-цивилизованному умеренно. - Я чайник ставить, - не очень успешно и не очень старательно скрывая удовлетворенность, объяснил Тихон подозрительному Игнашкиному взгляду. – Я тебе в ванной полотенце брошу. Игнашка стыдливо кивнула головой, вернувшись к беспомощному изучению стен. Перед тем как выйти из ванной, она две минуты изучала носки, думая, насколько неприлично то, что они застиранные, попыталась осмотреть штаны на предмет потертостей и грязных пятен и лихорадочно вычистить ногти. Дальше избегать общество Тихона было просто недопустимо, и она, поколебавшись немного, все-таки решилась открыть дверь. Рабочие брюки были удобно широкими, носки из-под них выглядывали ровно на полтора сантиметра, и по-паучьему длинные пальцы ног удобно прятались в брючинах. Подошвы почему-то казались сухими и горячими, а ладони взмокли. Тихон присел на подоконник и быстро набирал сообщение. Игнашка остановилась перед дверным проемом, не зная, что делать дальше. Тихон поднял на нее глаза и улыбнулся, спрятал телефон и поднялся с подоконника. - Готова? – усмехнулся он. Игнашка надулась, услышав в его голосе насмешку и не зная, как ее интерпретировать – то ли как дружеское подтрунивание, и тогда можно попытаться пострелять глазами, то ли расслышать в его словах издевку и тогда обидеться поосновательней и объявить Тихону бойкот. Определиться с дальнейшими действиями она не успела, Тихон сделал пару шагов ей навстречу, положил руку на плечо и после бережного, интимного поглаживания подтолкнул ее ко столу. Его рука снова скользнула Игнашке за спину, и ей захотелось стать маленьким сонным котенком, чтобы спрятаться в его ладони. Она дернулась и рывком опустилась на стул, сначала выпрямляясь и выгибая спину; затем, спохватившись, что эта ее поза привлечет слишком много внимания к ее груди, она ссутулилась. Самую малость – сильно горбиться не хотелось, выглядело некрасиво. Помимо душевных метаний из-за осанки, носков и целых два дня немытых волос Игнашка тихо костерила себя из-за румянца, волнами охватывавшего ее. Если бы он вспыхивал на ее щеках внезапно, например когда Тихон приближался к ней плотнее положенного, это еще можно было бы как-то объяснить. А так из-за малейших, крошечнейших мыслей о чем-то непонятном, почти недопустимом она содрогалась, в бессилии позволяя жаркому румянцу охватывать ее. Казалось, что даже пятки горели примерно так же интенсивно, как щеки. Тихону, судя по всему, такие терзания были чужды. Он помедлил у нее за спиной, нагнулся над плечом, Игнашка сгорбилась и осторожно, как котенок из-под печи, посмотрела на него сквозь волосы. Тихон ухмыльнулся ей, заметив встревоженный, растерянный и наивный взгляд, вздохнул и пошел к стулу, который и оставался ему. - Бери, лопай, - добродушно сказал он, улыбаясь уже не глупо, и еще не счастливо, но интимно, доверительно. Игнашка в тихом отчаянии заламывала пальцы рук под столом, а Тихон пододвинул к ней коробку. - Давай, по-простому, руками. Нечего извращаться, правда? – подмигнул он. Пицца пахла аппетитно. Игнашка осторожно втянула ноздрями запах и расслабилась. В конце концов, что там будет дальше, неизвестно, а еда – вот она. Тихон на правах старшего потянул к себе первый кусок. Игнашка дождалась, когда он откусит от него, и взялась за свой. Пицца заканчивалась. И Игнашка и Тихон жевали все медленней; на тесной кухне сгущалось неловкое настроение, готовое в любую минуту разродиться ледяным дождем отчуждения. Игнашка сверлила взглядом стол, не решаясь оглядеться, тихо ругала себя за то, что уши полыхают, судорожно поджимала пальцы ног и отчаянно мечтала оказаться дома. Тихон рассматривал стену рядом со столом и собирался с мыслями. - Слушай, - резко сказал он. Игнашка подпрыгнула и негодующе уставилась на него, до такой степени неожиданно и неуместно прозвучал голос Тихона в неловкой тишине кухни. – Слушай, - повторил Тихон, словно сам привыкая к своему голосу после веков молчания, и уставился на на нее тяжелым взглядом. Игнашка посмотрела на него внимательно, изучающе и самую малость подозрительно. - У нас как-то странно все получилось, - продолжил Тихон, с элегантностью дрессированного медведя деля ответственность пополам. Игнашка приподняла брови, не позволяя себе хмыкнуть или ухмыльнуться. – В общем, теперь, когда я знаю и ты знаешь, что я знаю, можно попробовать уже не в танцы с яйцами играть, а нормально встречаться. Ты как? Игнашка моргнула. Вроде это обычно иначе бывало, насколько она слышала. Но, как говорится, мысль изреченная есть ложь, девчонки могли и лапшу на уши вешать, похваляться друг перед другом тем, чего не было. - Тебе это точно надо? – глуховато спросила она. Тихон эффектно развел руками и улыбнулся улыбкой бывалого голливудского плейбоя. - Как выясняется, очень, - саркастично отозвался он. В коробке лежали целых три куска пиццы. Игнашка пожевала губы и потянулась за одним. Тихон хмыкнул, с любопытством следя за ней. - Значит ли это «да»? – вежливо осведомился он. Игнашка недовольно посмотрела на него. - Если я скажу «нет», ты отстанешь? – огрызнулась она. - Нет, - бодро отозвался Тихон. - Ну так чего икру мечешь? Тихон хмыкнул и взял кусок. Посмотрел на него и положил обратно. - Это случайно не объяснение в любви? – как можно легкомысленнее спросил он, игриво приподняв брови и задержав дыхание, до такой степени он хотел услышать ответ. Определенный ответ, который он не знал, но узнал бы. Игнашка посмотрела на него круглыми глазами и приоткрыла рот от недоумения. - Какое объяснение в любви? – осторожно спросила она, чувствуя себя разговаривающей с буйнопомешанным. Ну или идущей по минному полю, что скорее всего было почти так же опасно. Тихон засмеялся. Проклятый стол стоял между ними, и никуда от него не деться было, а хотелось подхватить ее, вознести к небесам, вжать в себя и застыть навечно, с нею, где-нибудь далеко, чтобы не мешало им ни время, ни будущее, ни прошлое. Это была она, вся она была в этом ответе. Знающая и не понимающая, бесхитростная и подозрительная. - Обыкновенное, - пожал он плечами. Игнашка положила обгрызенный кусок в коробку и спрятала руки под столом. - А надо? – угрюмо спросила она, разглядывая свои пальцы. - Хороший вопрос, - посмеиваясь, отозвался Тихон, любуясь ею. Игнашка опасливо посмотрела на него и прищурилась, кажется, в ее прищуре даже злобные огоньки проскользнули. - Издеваешься, – сухо приговорила она. - Нисколько. – Тихон оперся о стол, потянулся и убрал волосы с ее лица. – Добровольно, Игнатия, добровольно – сколько угодно можно. Недобровольно – лучше не надо. Игнашка начала было уклоняться от его прикосновения, но удержалась чуть ли не усилием воли, застыла, подозрительно косясь на его руку, словно не зная, чего ждать от контакта. Тихон медленно провел пальцами по ее скуле; она прикрыла глаза и на пару миллиметров, почти неуловимо подалась навстречу его движению. Он погладил ее волосы; Игнашка дернула ноздрями и осторожно сглотнула, держа глаза прикрытыми. Тихон отвел руку. Игнашка тут же уставилась на него здоровущими беспокойными глазами. У Тихона зудели руки, горели ладони взять обхватить ее лицо, наполнить им горизонт и вглядываться в него, вглядываться в янтарные блики, игравшие в ее глазах, выразительные черты лица, не выражавшие почти ничего, изучить губы, которые надежно хранили ее тайны, и вместо этого он бесшумно выдохнул, щелкнул ее по носу и отвел руку. Игнашка покосилась на то место, где она только что была, и сжала губы поплотнее. Немного подумав, она снова потянулась за пиццей. - Давай я тебе омлет сделаю, - развеселился Тихон. – Что ты холодный блин мучишь? Игнашка дернула плечами. - Доесть надо. Нехорошо выбрасывать. Лучше чаю. – Она посмотрела на него кроткими бархатными глазами и склонила голову к плечу. На лицо Тихона наползла знакомая Игнашке глупая и широкая улыбка. Он не пошевелился встать, кажется, он даже не слышал, что она говорила; и она смущенно, а затем почти открыто улыбнулась в ответ. Наконец Тихон кивнул и встал. Игнашка милостиво позволила ему проводить ее до дому. В ее взгляде проблескивало что-то похожее на снисходительность, которое выглядывало из-за туч подозрительности, как солнце поздней осенью, и снова пряталось. Она медленно оттаивала, и Тихон, видя это, повел ее домой самым длинным путем. Когда он в очередной раз повернул вместо того, чтобы идти прямо, Игнашка остановилась, оглянулась, хмыкнула и сказала: «Да?», - но послушно поплелась за ним. Фонари светили через два на третий; Тихон рассказывал ей о придурках столичных, которые упорно не хотят понимать, как функционирует провинциальная жизнь, и требуют от него эффективности какой-то непонятной, которая слишком пахнет банальной суетой, о своих объектах, о брате, который сделал пирсинг в губе и присобачил на голову три дреда розового, желтого и кислотоно-салатного цвета из синтетических нитей, идентичных натуральным, о том, что его вольво оказывается замечательной машиной для отечественных бездорожий и что он собирается заказывать мебель в дом. Игнашка неожиданно начала делиться своими впечатлениями от института эндокринологии и столичного психотерапевта – об этом даже Федорычу были сообщены крайне фрагментарные сведения, осеклась, очевидно решив, что звучит слишком субъективно, буркнула, что это фигня, и тут же перешла к рассказу о том, какие машины она там видела и в каких тест-драйвах поучаствовала. Тихон пытался слушать; но наблюдать за возмущавшейся или благоговевшей Игнашкой было куда интереснее. Она выдергивала руку из его захвата, останавливалась, вдыхала полную грудь воздуха, за это время подбирала нужные слова и разводила руки, словно рисуя странную, растянутую в пространстве точку, пришедшую в ее язык жестов то ли из азбуки Морзе, то ли из восточных языков, то ли просто подчеркивающую паузу. Он не удержался и после Игнашкиных восторгов по поводу новой Каскады, которую совершенно неожиданно представили в каком-то салоне в Москве, сказав, что лучше его вольво может быть только тот же вольво, но семидесятый. Игнашка шумно выдохнула, застыла на месте, развернулась к нему и приготовилась огрызаться, но увидев широкую улыбку Тихона, раздраженным жестом ткнула его в плечо и обличающе воскликнула: - Издеваешься? Он засмеялся, обнял ее и чмокнул в щеку. - Только если самую малость, звезда очей моих, - бархатно проворковал он, глядя с совсем близкого расстояния. Игнашка дернулась было, чтобы вырваться, уперлась рукой в его грудь, глядя прямо в глаза Тихона встревоженно и подозрительно, но решилась и расслабилась, позволяя ему прижать ее к себе. Идти было неудобно, нет, не так: идти было жутко неудобно, но до визга приятно; Игнашка чуть поерзала, устраиваясь поудобнее, подумала, что приподнятое вверх плечо затечет, но ну его нафик опускать, не цаца, потерпит, а потом разомнет, покосилась на его плечо и сурово одернула себя, когда ее голова начала к нему клониться, мол совсем раскисла, зараза такая. Ей хотелось рассказать и о Толике Андреасяне, который все-таки уговорил ее поступать в вуз, и просто похвастаться, что ей предстоит настоящая учеба в серьезном заведении; только именно потому, что Игнашке были очевидны мотивы, по которым эти откровения рвались наружу, она и молчала. А мотивы были простыми: ей хотелось похвастаться, ей хотелось похвастаться перед человеком, который наверняка поймет и оценит, и ей было стыдно за совершенно ребячье желание похвастаться. Игнашка и молчала, мужественно молчала, хотя ей хотелось рассказать, что она совсем не дура, что она не глупей Алины Сергеевны и даже Любаши, что ее не только машины интересуют, и из внерабочих достоинств наличествует не только умение печь пироги и готовить настоящий польский бигос. И еще больше ей не хотелось, чтобы Тихон подумал, что она пытается выпендриться перед ним и навязаться. Хотя с другой стороны, он же сам решил ее обнять – значит, можно и дальше так идти, и это вполне прилично. Федорыч тоже ведь говорил, что Тихон вполне себе опытный и надежный мужик; и Люська с Анютой о нем хорошо отзывались. Игнашке было необычно идти так близко с другим человеком, чувствовать его руку на своем плече и не испытывать никакого – почти никакого дискомфорта. По большому счету Тихон был чуть ли не первым, кто так открыто и легко демонстрировал свое расположение к ней. От бабки с дедом таких слюнтяйств в жизнь было не дождаться, мать изо всех телесных контактов жаловала только подзатыльники. С остальными Игнашка ограничивалась редкими рукопожатиями, если это были мужчины, которые по непонятным причинам забывали, что перед ними как бы вроде особь женского полу, либо невразумительными чмоканиями в щеку и крайне редко – экзальтированными объятиями, если это были барышни, назначившие Игнашку как самую некрутую и неуклюжую девчонку, от которой ни с какой стороны не стоило ждать конкуренции, в свои лучшие подруги. Подобная «дружба» заканчивалась, когда Игнашка оказывалась на поверку куда скучней, чем от нее ждали, а с ней прекращались и объятья и полностью обесценивались любые воспоминания о них. Игнашка вздыхала с облегчением, что ее не будут больше тискать как плюшевого мишку, и с робкой горечью, что даже такой «дружбы» ее лишают. Ей хотелось больше, самую малость больше прикосновений, простых, теплых, ободряющих, и было неловко их выпрашивать. Федорыч в этом плане был совершенно бесперспективным человеком: Игнашка давно заметила, какое у него большое личное пространство, как он не любит находиться слишком близко с людьми и как замыкается, когда к нему подходят слишком близко. Наверное, в этом не было ничего удивительного, Федорыч чуть ли не с десяток лет жил бобылем, и это было почти стопроцентно осознанное и добровольное решение, а одиночество все-таки накладывает свой отпечаток на поведении, проскальзывая в совсем незаметных, почти неосознаваемых чертах, которые способствуют отчуждению от толпы. В какой-то мере Игнашка восполняла свою долю тактильных контактов со знакомыми парнями, для которых все эти похлопывания по плечу, энергичные обнимания и сидение рука к руке были естественными; она сама неплохо вписывалась в эту парадигму до тех пор, пока не появлялись дамы сердца, которые не обращали внимания на саму Игнашку и ее заслуги, но замечали при этом своими обостренными собственническими инстинктами ее гендерный статус. Казалось бы, длинная, нескладная, надежная как швейцарский банк, непритязательная, отличный друг, но – девчонка, и дамы сердца отказывались принимать искреннее недоумение парней по поводу странных требований за чистую монету. У друзей Тихона проблем с рукопожатиями, а у их подруг с прикосновениями не возникало, и это нравилось Игнашке; казалось, что она принята в их клуб с равным статусом, и от этого улыбка наплывала на лицо. Так что опыта у нее было мало, как бы там ни было, он был, пусть и совсем малый; но к поведению Тихона он относился опосредованно. Одно дело быть или считаться другом-подругой, и другое – после полуофициального провозглашения их нового статуса почувствовать на плече руку Тихона. Мысли о неудобстве усердно замалчивались Игнашкой, а ощущение причастности к чему-то новому и сокровенному,на что и надежды не было – смаковалось. Это было необычно, и хотелось, чтобы и длилось это подольше. Увы, еще один поворот – и дом, в котором жил Федорыч, начал неотвратимо к ним приближаться; Тихон все замедлял шаг, Игнашка послушно придерживала свой, но и время было позднее, и глупо было мокнуть под изморосью, которая то прекращалась, то припускала сильней. Тихон остановился перед подъездом, посмотрел на окна и цыкнул. - Ждет Федорыч, ведь ждет же, - недовольно буркнул он, снимая руку с Игнашкиного плеча, проводя ею по спине, задержав на несколько секунд на бедре и убрав наконец. – Как бы не устроил террор. - Ничего он не устроит, - осуждающе отозвалась Игнашка. – Он нормальный. Не деспот совсем. Тихон посмотрел на нее и улыбнулся. - Так не о тебе и речь, Игнаш. Он мне террор устроит, обещал ведь, - ласково возразил он, разворачиваясь к ней. Фонарь над подъездной дверью светил зеленовато-желтым светом, и на цвете кожи это сказывалось не лучшим образом. Игнашкины же глаза почти не освещались и казались по-ночному темными и бездонными. Тихон заглядывал в них, механически улыбаясь, и думал: как она отреагирует? Вроде же взрослый человек, не должна впасть в истерику. Он неторопливо взял ее лицо в ладони и бережно погладил виски самыми кончиками пальцев. Игнашкины глаза округлились, она смотрела на него подозрительно, но и изучающе, не вырываясь и не сопротивляясь, пусть и задерживая дыхание. Тихон осторожно потянулся к ее губам и коснулся их, провел по ним языком, проверяя, поймет ли она намек, доверится ли. На самом краю взгляда он заметил, как закрылись Игнашкины глаза, и одновременно почувствовал, как поджались ее губы. Он выдохнул, обнял ее и прижал к себе, поцеловал волосы в качестве неубедительной, но компенсации, насладился тем, как Игнашка робко прильнула к его плечу и снова отпрянула, а затем начала высвобождаться. - Что, правда только до одиннадцати комендантский час? – пробормотала она ему в шею, явно не веря, что Федорыч может и кулаком по столу грохнуть. - Увы, - печально вздохнул Тихон, разглядывая ее. Игнашка нахмурилась, занервничала под его взглядом; Тихон успокаивающе погладил ее по талии. – Ладно, я тебя до дверей провожать не буду, ты уж сама, хорошо? Игнашка непонимающе моргнула и шагнула назад. Она неопределенно пожала плечами, кажется, порываясь задать вопрос, но он упорно не формулировался. Поэтому она опустила глаза и отвела лицо. - Игнаш, - тихо позвал ее Тихон. Она с готовностью вскинула на него взгляд. – Я завтра и до конца недели в командировке буду, а в выходные загляну, хорошо? Она коротко кивнула. Тихон интимно и немного рассеянно улыбнулся и поцеловал в щеку. Игнашка насупилась, потерла ее и уставилась на него внимательными глазами. - Ладно, пойду я, - обреченно сказал Тихон. – И ты иди. Иди, - почти приказал он. Федорыч не спал, к Игнашкиному неудовольствию. Он тактично позволил ей разуться, повесить куртку и прошмыгнуть на кухню, а затем коварно встал в дверном проеме. Игнашка втянула голову в плечи и опасливо посмотрела на него. - Ну и как прошла встреча на Эльбе? – легкомысленно улыбаясь, поинтересовался Федорыч. Игнашка дернула плечами и сунула руки в карманы. Она молчала, но молчал и Федорыч. Игнашка решилась попристальней поглядеть на него; он внимательно глядел на нее поверх очков. - Нормально, - после раздумья, собрав всю свою смелость, буркнула она и покраснела. Федорыч постоял еще в дверном проеме, посозерцал Игнашкино смущение, покачал головой и сказал: «Ну тогда спокойной ночи». Она только угукнула в ответ. В кармане завибрировал телефон, сообщая о сообщении. Игнашка сжала его, прислушиваясь к «так-так-так» Федорыча, отдалявшемуся в направлении его комнаты, затем, услышав, как хлопнула дверь, воровато поглядела в ту сторону и достала телефон. Тихон всего лишь желал спокойной ночи, можно было не отвечать. Игнашка так и решила после пяти минут колебаний. Она выглянула из кухни, прислушиваясь к звукам в квартире. Федорыч еще не спал – под дверью видна была полоска света. Игнашка прокралась сначала в душ, привычно набираясь решимости и закрывая глаза, прежде чем забраться в ванну, а затем с полуприкрытыми же глазами вытираясь и натягивая пижаму; затем она высунула голову из ванной комнаты, тихо порадовалась, что Федорыч наконец отошел ко сну, и пошла в комнату. Ей почему-то не хотелось ни делиться с ним тем, что творилось на душе, ни знать, что он думает обо всем об этом. Может, чуть позже. А пока она просто позволяла себе пребывать в дурманящей, сладкой радости, которая пушистым облаком накрыла ее, когда Игнашка устроилась в постели, потянулась и закрыла глаза, довольно и немного виновато улыбаясь. Федорыч помалкивал, хотя изменения в Игнашкином поведении от него не укрылись. Она пребывала в постоянном ожидании очередных эсэмэсок, держа телефон наготове, косясь в его сторону и живо хватая его, когда сообщение приходило. На ее лицо наползала растерянная, временами рассеянная улыбка, Игнашка хронически витала в облаках и совершенно не реагировала на подтрунивания, только смущенно розовея изредка. За ней наблюдать было тем еще удовольствием: она начала куда тщательней расчесывать волосы, приволокла домой новые джинсы и майки, долго сидела в прихожей, чистя обувь и что-то недовольно бурча себе под нос, и Федорыч с каким-то умиленным удивлением обнаружил, что она сперла у него не только автопромовские журналы, но и светские. Утром после такого отчаянного шага Игнашка была особенно хмурой, вяло ковыряясь в каше и угрюмо глядя на кружку с кофе. - Может, тебе с Любашей и Аней по магазинам пройтись? Или парикмахерским? – посмеиваясь, предложил Федорыч. Игнашка исподлобья посмотрела на него, недовольно поморщилась и снова уставилась в тарелку. - Ты туфли видел, которые теперь модные? – отодвинув тарелку, спросила она. – В них же ходить невозможно! - Ты о каких говоришь-то? – изобразил недоумение Федорыч. Игнашка возмущенно выдохнула, резко встала и почти побежала за журналами. - Вот! И вот. И вот! Ужас же! – она сунула Федорычу под нос пару фотографий, перелистала еще пару страниц и отбросила журналы на диван. Федорыч потянулся за одним, усмехнулся и нашел подборку моделей ботинок. - А так? – протянул он ей разворот. Игнашка поизучала модели, явно оживившись, покосилась на Федорыча, опустила глаза и снова сникла. - Они мужские, - печально призналась она. - Дунька ты, - усмехнулся Федорыч. – Про унисекс мы конечно ничего не слышали. Ступня у тебя, я так понимаю, вполне хорошо помещается в мужских ботинках. Ну так и не страдай, а лучше джинсы поизящней подбери. Игнашка оживилась на несколько секунд, а затем снова сникла. - Слушай, ну ведь как это смотреться будет? – глухо и с жалобными нотками спросила она. – Ну правда, не подумает никто ничего такого? - Какого такого? Унисексного? – снова разыграл недоумение Федорыч. Игнашка уставилась на него сосредоточенными и почти круглыми глазами. - Мужского! – после размышлений выпалила она. – Мне же вроде как не очень положено, мне же вроде как иначе надо одеваться. - Ну да, - рассудительно сказал Федорыч. – Именно поэтому ты круглый год тягаешь джинсы, рабочие ботинки и мои старые куртки. - Тебе жалко, что ли? – надулась Игнашка. - А на выпускной ты что на задницу натянула? Скажешь, платье? – поддел он ее. - Да какой выпускной? Два ящика пива у Сашки на квартире, - отмахнулась Игнашка. - Ну хорошо, когда к Артамонову на свадьбу шла, чего не в платье была? – невинно спросил Федорыч. - Да что там выряжаться-то? Они это даже не в кафе отмечали, - недовольно отозвалась она. - А когда ездила документы в вуз свой отвозить, чего не надела приличный костюм? - Да чего выряжаться-то? Отвезти документы – эка невидаль! Чего ты пристал-то? - Так. Значит, свадьбы, выпускные, именины, похороны – это не повод туфли нацепить. А перед Шведовым хвостом помести – повод? – ухмыльнулся Федорыч. - Да что ты понимаешь! – вспыхнула Игнашка, отодвинула тарелку и встала. – Я на станцию. - Мужские размеры как раз с твоего дюймовочьего тридцать сорокового начинаются, Игнатия свет Дмитриевна! – крикнул ей вслед Федорыч. – И в Византиуме как раз на сезонную обувь скидки пошли. Модели очень симпатичные. Некоторые даже на приличном каблуке. Игнашка засунула голову в кухню. - А как они работают? – решительно спросила она. Федорыч засмеялся. Тихон с интересом следил за усаживавшейся напротив Игнашкой. Она смущалась, оглядывала кафе, время от времени поглядывала на него и нервно отводила взгляд. Судя по движениям рук, она вытирала под столом ладони. О джинсы, новые, пусть и почти привычные темно-голубые мешковатые джинсы, которые никак не скрывали от пристрастного взгляда Тихона роскошные длинные и сильные ноги. - Как прошла неделя? – легко поинтересовался он, любуясь ею. Игнашка замерла, успокоилась – или смирилась, кто его знает, перестала ерзать и сложила руки на коленях. - Нормально, - чопорно кивнула она. – А твоя? Тихон устало усмехнулся. Неделя закончилась, это не могло не радовать. Она могла закончиться куда менее успешно, что тоже не может не радовать. Впереди было целое воскресенье, и можно было надеяться на отдых. - Неплохо, - наконец ответил он. – Как Федорыч поживает? У Игнашки вытянулось лицо. - Зашибись поживает, - буркнула она. – Офигеть как хорошо. Достал, зараза. - Даже так? – развеселился Тихон. – И что он такого тебе устроил? - Да ну его, - раздраженно отмахнулась Игнашка. – Хорошо он сейчас со старыми друзьями устроил целое побоище в преферанс, так его до понедельника не видно будет. А так бы всю душу вынул. - Что он натворил-то? – посмеиваясь, поинтересовался Тихон. - Ай! – заерзала она и снова начала оглядывать кафе. Тихон молчал, лениво улыбался, смотрел на Игнашку и не спешил заводить разговоры. Ему казался совершенно неуместным банальный разговор вроде «ты хорошо выглядишь, как провела день, а что будешь делать завтра...»; хотелось просто помолчать. Она оглядывала помещение, иногда хмурясь, иногда оживляясь и вытягивая шею; зрелище было вдохновляющее, в рассеянном свете она выглядела совсем родной и знакомой, Тихон не удержался, потянулся, взял ее за руку. - Скажи, а ты скучала по мне? – деланно небрежно спросил он, жадно вглядываясь в ее лицо. Игнашка вздрогнула и попыталась выдернуть руку; Тихон держал ее крепко, да и сама Игнашка не очень старалась. Поэтому она выпрямилась, задрала нос и холодно спросила: - А ты? Тихон засмеялся. - Не заметно? – отсмеявшись, отозвался он. - Нет, - пожала плечами и бесхитростно ответила Игнашка, настороженно изучая его. Тихон посмотрел на нее подозрительно, хмыкнул и покачал головой. Официантка принесла заказ. По Игнашкиному лицу не так много можно было прочесть, разве что верит она в искренность Тихона или считает, что он разводит турусы на колесах. Банальный small talk Тихон давно оставил за ненадобностью: она не горела желанием говорить о погоде и светских сплетнях, скептически воспринимала копмлименты и никак не реагировала на флирт. Зато с ней можно было говорить о многом другом, и Тихон наслаждался искренностью, с какой она участвовала в разговоре. Он с интересом выслушивал ее речь, немного сбивчивую – ребенок явно волновался, не от благоговения, Тихон не настолько высокого о себе был мнения, а от чего-то другого, жажды получить одобрение, что ли. Некоторые ее мнения были откровенно наивными, некоторые – глубокомудрыми. И Игнашка была впечатляюще, располагающе, вдохновляюще надежным человеком; Тихон читал это в каждом ее мнении, фразе, даже в том, как она слушала его, как отвечала, даже как собиралась с мыслями. Тихон, увлеченный разговором, пропустил приближение одного неунывающего типа, и восхищенный возглас: «Йо, биг брозер!» - застал его врасплох. Он вздрогнул, вскинул голову и с деланным изумлением осмотрел Тимку. - Ты – и в консервативном семейном кафе? – злорадно поинтересовался он. - Я – и иду в прогрессивный молодежный клуб, предварительно сытно поужинав в кафе с консервативным семейным меню, - бодро отозвался Тимка и обратился к Игнашке: - Мадам, позвольте припасть к очаровательной ручке, которая крепко держит моего большого брата за нос. Я немало удивлен, восхищен и прочее, прочее. Игнашка настороженно смотрела на него, периодически переводя взгляд на Тихона. Тот, обреченно вздохнув, представил их и только и приподнял брови, когда Тимка уселся за их столиком с целью составить компанию. Игнашку заинтересовали дреды и пирсинг, но особого восторга или недоумения не вызвали. Тимка категорически отказался идти в прогрессивный молодежный клуб и навязался провожать Игнашку. С медвежьим изяществом он вломился к Тихону в гости и настоял на дружеской рюмке чая. - Скажи мне, биг бро, - торжественно начал он: - не эта ли прелестница и побудила тебя заинтересоваться гендерной тематикой? Тихон глухо застонал. - Ты пиявка, Тимка, - вздохнул он. – Она. Что дальше? - Совершенно не похожа на твоих прежних пассий, - с умным видом изрек Тимка. – И совершенно однозначно твой типаж. - В смысле? – вяло поинтересовался Тихон, разливая водку. - В прямом. Андрогинная внешность, маскулинное мышление и очень женственная улыбка. – Тимка поднял рюмку. – Классная девчонка. Тихон расплылся в улыбке. Игнашка не ожидала подвоха до того момента, как на заднем сиденье вольво обнаружился сияющий как начищенный пятак Тимка. - Приветствую тебя, о кудесница! – радостно воскликнул он, протягивая руку. Игнашка пожала ее чуть сильней, чем хотела, и посмотрела на Тихона. - Он пиявка, - грустно сказал Тихон, как будто это что-то объясняло. Тимка согласно кивнул головой. - Вперед, биг бро, вперед на мины! – величественно провозгласил он и простер руку вперед. Тихон только и вздохнул. Подозрения усилились в трепетном Игнашкином сердце, когда Тихон остановился у кулинарии, и они с Тимкой пошли туда, чтобы выйти с тортом. Игнашка тихо понадеялась, что какой-нибудь друг празднует день рождения, а они забыли, вот и отдуваются. Но вольво уверенно въехал в частный сектор и затормозил у основательного, пусть и не самого большого дома. Тихон выключил зажигание и посмотрел на Тимку. Злорадно пошевелив бровями, он бросил: - Выметайся. – Затем, повернувшись к Игнашке: - Приехали. - Куда? – обреченно спросила она, готовясь к худшему. - К родителям.