О доверии и прочих тараканах

На вопрос: «Как?!», отчетливо читавшийся в Игнашкиных глазах, Тихон не ответил бы под угрозой византийских пыток и даже при непосредственном воздействии какого-нибудь заплечных дел мастера, ходившего в любимцах у дяди Вани Грозного. Он вполне отчетливо помнил, как Тимка восхищался здравомыслием и взрослостью Игнашки, как он сам разрывался между негодованием, сдобренным не в последнюю очередь ревностью, и слегка приправленной тщеславием гордостью, когда Тимка возносил хвалы ногам, глазам и волосам великолепной Игнатии, как злорадно посмеивался, когда Тимка негодовал, что Игнашка выше его будет, и как они спешно собирались в ближайший магазин, потому что в баре у Тихона ничего вменяемого не стояло, да и закуска закончилась. Водки они купили прилично, разговор по душам и очередные самодовольные тирады на тему гендерной аморфности природы вообще и человека в частности, которые периодически позволял себе Тимка, Тихону были отчасти интересны; ближе к полуночи Тимка неожиданно начал доказывать старшему брату, что женщина и мужчина – это просто инопланетяне с разных планет, и что он, Тимка, росший вблизи от маменькиной юбки и не чуравшийся девчонок, пару слов на гинелогосе сказать может, но внятно на нем думать – увольте, а вот мужиков понять как два пальца об асфальт, и именно поэтому с девушками так интересно: как по минному полю ходишь, как на пятимегатонной водородной бомбе кемпингуешь. Кажется, когда-то тогда Тимке позвонил отец с требованием отчета о местонахождении, а то мать волнуется, мгновенно успокоился, когда Тихон крикнул ему с другой стороны стола, что мелкий в полном порядке, сыт, чист и в меру трезв. И вроде тогда Тимка и сказал, что познакомился с Тихоновой невестой, которая такая классная девчонка. Что там дальше произошло, помнилось смутно, Тихон как раз увлекся наполнением посуды закусками и доставанием водки из холодильника, на свою голову не особенно вслушиваясь в разговор, но утром счастливый Тимка поставил его в известность, что мама уже позвонила и потребовала купить сока, соусов к жаркому и десерт, и чтобы раньше полудня они не появлялись, потому что она не успеет накрыть приличный стол, поэтому у Тихона будет более чем достаточно времени, чтобы отгрести люлей от Игнатии и прийти в себя после них. Тихон только и сказал что-то непечатное в сторону. - Как раз и проверим, насколько она гендерно амбивалентна, - снисходительно похлопал его по плечу Тимка. Тихон сгреб его за грудки, приподнял над полом и тряхнул. - Я тебе сейчас ноги в рот засуну, паразит! Следи за базаром, жлобина гуманитарная! – рявкнул он прямо в лицо Тимке. Тот вытаращил глаза и сжался. - Ладно, ладно, переборщил, бывает. Не каждый же день биг бро свою девушку родителям представляет, - он невинно заморгал и кротко заулыбался. У него все-таки хватило наглости задать вопрос, который просто распирал его: – Думаешь, тушите свет, заказывайте гроб с музыкой, и она воспримет все слишком близко к сердцу? Тихон мотнул головой, дернул плечами. - Не должна. Да и чего тут дергаться – ну сходили в гости, делов-то, - задумчиво рассудил он. - Посмотрел бы я, что бы ты запел, идя к ее родителям, - усмехнулся Тимка, не вдохновленный аргументом. - Я вообще-то Федорыча куда больше ее знаю, - снисходительно отозвался Тихон. - Эк ты сравнил боб с горохом, - скривился Тимка. – Ладно, пора и честь знать. Пора переходить непосредственно к трагифарсу «Знакомство с родителями». Тихон мельком припомнил все это, глядя в круглые Игнашкины глаза, с заметным облегчением отметил, что испуга в них не было и обещания иезуитских пыток тоже, потянулся и чмокнул ее в губы. Отец уже выглядывал из входной двери, Тимка упорно топтался у машины. - Пошли, что ли, - сказал Тихон, улыбнувшись, и убрав прядь волос, скользнувших на лоб Игнашки. Утром идея казалась дикой, невероятной, безрассудной, а в свете дня, с учетом любопытствовавшего Тимки, отца, нетерпеливо переминавшегося у распахнутой двери и осторожно заглядывавшего в машину, представлялась вполне уместной, где-то даже закономерной. Тихон подбадривающе подмигнул и открыл дверь. Игнашка посмотрела на дом, на незнакомого пока человека, изучавшего ее издали и ждавшего их у дома, и взялась за ручку двери. Ни отложить, ни изменить ситуацию возможности не было, поэтому приходилось действовать наобум, оценивая ситуацию по мере ее развития. Да и не должны они оказаться сильно страшными у таких нормальных людей, как Тихон с Тимкой, уговаривала себя Игнашка. Тихон положил руку ей на талию и заглянул в лицо. Игнашка не выглядела хмурой, сосредоточенной – да, но не хмурой; руки она держала сжатыми в кулаки и рефлекторно пыталась спрятать сзади, но очевидно спохватывалась и снова вытягивала по швам. Она плотно сжала челюсти, дышала резко и поверхностно, Тихону казалось, что он слышал ее посапывание, но могло и показаться. Отец спустился с крыльца, изучая ее, и у него на лице явно читалась растерянность. Тимка предусмотрительно спрятался за ним, с любопытством глядя то на Игнашку, то на Тихона, даже рот приоткрывал от усердия. Тихону подумалось, что он и близко не представляет, что его гадкий младший брат насвистел родителям, пока Тихон доставал еще один снаряд из холодильника. Если «безумная любовь и прочая расчлененка», то не мешало бы наверное к торту еще и валерьяночки купить. Если «пришла пора, и враз набухли помидоры», то надо вооружаться бейсбольной битой и прогнать этого стервеца раза три вокруг города. Хотя последнее не мешало бы сделать в любом случае. С такими радужными мыслями он и остановился перед отцом, осторожно погладил Игнашку по напряженной спине и сказал: - Привет. Это Игнатия. Она смотрела на отца не отрываясь и не моргая, напряженные шея и плечи бросались в глаза; Тихон произнес ровно, стараясь звучать как можно непринужденней: - Прокофий Иванович. Тимку ты вроде как знаешь. Игнашка протянула отцу руку. - Добрый день, - глуховатым, сырым, вибрирующим, закрытым голосом поздоровалась она. Старший Шведов переместился с ноги на ногу и пожал ей руку. Тихон облегченно выдохнул и пригнулся к ее плечу. - Ну, заходите, заходите, что стали-то? – враз закомандовал Прокофий Иванович, переводя взгляд с одних плеч-шей на другие, избегая глядеть в глаза и усердно пытаясь затолкнуть всех в дом, и по возможости одновременно. – Не стойте на пороге, проходите, рассаживайтесь. В ногах правды нет. - Да ее и выше нет, бать, ты чего, - хмыкнул Тихон. - Как глубокомысленно, - пробормотал за его спиной Тимка и по-кошачьи проскользнул на кухню в совсем маленькую щелку между Тихоном и стеной. - Поговори мне, - бросил ему вслед Тихон. Мать вышла из кухни, одетая в свое торжественное платье, в колготках и домашних тапочках. Насколько Тихон мог судить, она даже попыталась соорудить прическу и нанести макияж, по крайней мере похожим образом она выглядела, когда они праздновали чей-то юбилей или свадьбу. При ближайшем рассмотрении и на отце оказались костюмные брюки и выходная рубашка. От галстука тот скорее всего отказался категорично, не приемля удавок на своей вольнолюбивой шее, уже более тридцати лет торжественно и безропотно тянувшей хомут брака. Тихон озадачился этими мелкими деталями, предпочел проигнорировать свои джемпер и джинсы, которые с удовольствием носил после пяти рабочих дней в костюме, и посмотрел на Игнашкин наряд: она выглядела преотменно, неброско, уютно, по-земному просто. Тихон против воли заулыбался, глядя на нее, и пропустил Тимкины слова, которые вызвали фырканье отца и двусмысленную улыбку матери. Игнашка покраснела, но взгляда не опустила, все также прямо глядя то на Прокофия Ивановича, то на Таисию Васильевну. В кухне Тихон усадил Игнашку, стал за Тимкой и влепил ему подзатыльник. - За что?! – возмутился он, пригибаясь. - Скажи еще, не за что, - угрожающе произнес Тихон, усаживаясь рядом с Игнашкой и кладя руку на спинку ее стула. - Ага, было бы за что, вообще голову бы снес, - понимающе заухмылялся Прокофий Иванович. - Ну что ты такое несешь, Шведов? – привычно вознегодовала мать. – Лучше налил бы, а не языком воздух бил. - Мне не наливай, я за рулем, - предупредил Тихон. - Так Игнатия отвезет, правда ведь? – тут же воспрянул Тимка. – А за знакомство и все такое надо выпить, обязательно! - Что-то ты сильно жизнерадостный, Тимофей, - подозрительно отметил отец. - Так не каждый же день старший брат будущую жену домой приводит, - бодро отозвался Тимка и подмигнул Тихону, шкодливо улыбаясь и сияя как начищенный пятак. - Придурок, - с трудом сдерживая смех, беспомощно отозвался Тихон. - Что, серьезно? –ошеломленным голосом и почти искренне произнесла мать, бессильно опускаясь на стул. Прокофий Иванович застыл, держа бутылку в руке, опасливо поглядывая на Игнашку. - Про это речи еще не было, успокойтесь, - протянул Тихон. Отец покачал головой, то ли высказывая одобрение, то ли неодобрение. Мать подхватилась и начала доставать из духовки окорочка. Игнашка уставилась в стол, механически отмечая полыхавшие уши, которые прятали волосы. Хорошо, что она додумалась не убирать их в хвост. Она упрямо разглядывала ногти, безразлично оценивая маникюр – или его почти полное отсутствие, и осторожно переводя взгляд на столешницу. - Так вы его отвезете? Вы точно за рулем? – спросил у нее Прокофий Иванович, так и не отпустивший бутылку. - Отвезет, конечно, - ответил за нее Тихон. Игнашка посмотрела на Прокофия Ивановича и согласно кивнула. В начале обеда голоса слились в ее голове в один сплошной гул, угрожавший взорваться ослепительным мертвенно-белым шаром. Игнашка не была в силах вычленить особые слова, с чем-то похожим на признательность обнаружила в руке нож с вилкой, взялась ковыряться в тарелке. Постепенно она оказалась в состоянии реагировать на голос Тихона, чувствовавшего себя непринужденно и яростно спорившего о чем-то с отцом, затем она начала различать Тимкины огрызания и почти привычные полунегодования-полупричитания матери, обращенные к нему. Затем ее почти заинтересовало обсуждение дорог и соответственно подвесок, тем более кое-что сказать она могла; Прокофий Иванович сначала реагировал на ее реплики снисходительно, мол, что такая прелестная барышня может знать в настоящих мужских делах, а потом увлекся разговором. Игнашка, не рисковавшая поначалу отлепиться от спинки стула, боявшаяся посмотреть куда-то еще, постепенно забыла свои страхи и даже оттаяла немного. Тихон, чья рука по-прежнему лежала на спинке ее стула, внимательно слушал мать, работавшую в администрации, и отвешивал свои реплики. Тимка время от времени вставлял шпильку, но удостаивался лишь отстраненного взгляда Тихона и скорбного вздоха матери. Таисия Васильевна поставила на стол голубцы, Прокофий Иванович послал Тимку за еще одной бутылкой, и разговор переместился на выяснение того, при каких обстоятельствах Тихон и Игнатия познакомились. В голове у Игнашки снова зашумело, ей стало страшно, вспомнилось, не в осознанных образах, скорее в ощущениях, как ее обследовали в областной больнице с семь-восемь лет назад. Она тогда вытянулась, но вторичные половые признаки не спешили появляться; она уже начинала сживаться с собой, всматриваться в свою самость, знакомиться со своими тараканами, и оказаться на обследовании у равнодушных к ней людей, воспринимавших ее как что-то, как нечто, и отказывавшихся видеть равную им, полноценную, ну ладно, почти полноценную, но личность, было особенно больно. Она себя освежеванной чувствовала, и вдвойне больно было оттого, что ей и поплакаться было некому. Это состояние беспомощности и никчемности своей вернулось и сдавило грудь. Игнашка угрюмо посмотрела на голубец, который Тихон самолично положил ей на тарелку, и покосилась на него: этот гад выглядел на редкость довольным. Игнашка сцепила руки и зажала их коленями. Осторожно она стрельнула глазами в сторону Тимки, который с аппетитом уплетал свою порцию, и попыталась спрятаться за волосами. Оказавшись в состоянии снова различать речь, Игнашка приподняла голову и покосилась в сторону Прокофия Ивановича, которого вопросы знакомства-родства-седьмой воды на киселе интересовали куда меньше, чем еда; Тихон же выяснял с Таисией Васильевной, доводится ли им Федорыч родственником. Она, оказывается, знала Игнашкиного отца и даже видела фотографии его жены и детей, упоминания об Игнашкиной матери вызвали на ее лице живописную кислую физиономию, которая одновременно и согрела и царапнула Игнашку. После многословных генеалогических изысканий, сопровождавшимися Тимкиными ехидствами, Таисия Васильевна пришла к выводу, что Федорыч им родня через какую-то родню какой-то родни, что было подытожено возгласом Прокофия Ивановича: «Да фигня все это ваше родство, главное, чтобы мужик был хороший». Тихон согласно хлопнул ладонью по столу, Тимка фыркнул тихонько. Тимка был отправлен делать чай, попытался воспротивиться, но нарвался на хлесткое Тихоново: «Бегом». Таисия Васильевна тут же попыталась объяснить Игнашке, что они оба очень хорошие мальчики и на самом деле дружат, просто они так шутят. Тимка не преминул скорчить рожу у плиты, Тихон тихонько усмехнулся. Игнашка, расслабившись и даже начав испытывать что-то, напоминавшее симпатию, робко кивнула. - А что вы заканчивали? – после пары незначительных околичностей спросила Таисия Васильевна, внимательно глядя на нее. Игнашке она почему-то напомнила медведицу, которая назначила себе жертву. Игнашка ответила на первый из вопросов, за которым последовала еще череда: а когда, а по какой специальности, а кем работаете, а какие планы на будущее. Игнашка глядела на нее не отрываясь, пытаясь придавить глухое раздражение, волнами поднимавшееся в ней. Иногда горло перехватывал спазм, иногда руки судорожно заламывались под столом. Тихон почему-то отстранился, когда она сказала, что ее друг, который сейчас в Москве, уговорил поступать в вуз по инженерной специальности, и сидел теперь вроде и рядом, но не касаясь, и внимательно заглядывал в лицо. Она с ооблегчением посмотрела на Тимку, который искренне и неподдельно восхитился, тут же заявив, что у него знакомые в том вузе учатся, и образование там ого-го какое. И очень не хотелось думать, что она прочтет на лице Тихона, который потянулся за рюмкой, а потом обратился к отцу: «Бать, наливай, за это стоит выпить». Прокофий Иванович одобрительно закивал головой, поделился своими мнениями о молодых специалистах, почти привычно вздохнул о советском образовании вообще и его последках в частности. Таисия Васильевна почему-то начала говорить, что неважно, где получено образование, и из заочки можно выпуститься достойным специалистом, вот например у нее в отделе есть две девушки, которые... или вот например, Алина после местного вуза тоже очень хорошо устроилась и хорошо зарабатывает. - Алина Сергеевна? – уточнила Игнашка. Тихон закатил глаза. - Мать, ей за своим бурундуком нахер не упало работать. И не он ли ее и пристроил в Игнашкин техникум. Кстати, она хоть хороший преподаватель? – обратился он к Игнашке. Она повернула к нему голову, но посмотреть побоялась. Во избежание непредсказуемых последствий. Задумалась. - Неплохой. Наверное. У нас в школе русичка была куда... – она задумалась, посмотрела в потолок. – Вдохновенней, наверное. Алина Сергеевна... – Игнашка дернула плечами. – Наверное, ей не очень нравилось работать в нашем техникуме. Там русский все-таки в загоне. - Вот точно, сидела бы дома, цацки свои перебирала да с подружками по соляриям тягалась, - буркнул Тихон. Тимка уставился на него. – Да мы у дяди Кости на юбилее были, она рядом сидела. Весь череп мне просверлила, где там лучшие туфли, где лучший солярий, и куда лучше всего на фитнес ходить. Дура дурой, - счел нужным пояснить Тихон. - Но ноги у нее ничего, ничего ноги, - ухмыльнулся Тимка. Тихон хмыкнул в ответ, криво усмехнулся и промолчал. Игнашка дернула ноздрями и покосилась на него. Ей очень не понравилось его молчание, но и предосудительного ничего она в нем не нашла. Она переставила свои ноги под столом и попыталась посмотреть на них, осторожно, чтобы никто не заметил, попыталась сравнить с образчиками Алины Сергеевны и решила, что мужскую логику ей не понять. Таисия Васильевна перескочила на рассказы о невестках своих сослуживиц, которые как одна оказывались либо теми еще склочницами, причем одновременно ленивыми и неопрятными, или послушными, трудолюбивыми и замечательно покладистыми. Тихон закатил глаза, посмотрел понимающе на загрустившего отца и, подмигнув, указал ему на бутылку. Игнашка хмуро изучала стол, время от времени косясь на Таисию Васильевну. Вроде как в ее монологе было второе дно. Не могло не быть, иначе ни к чему эти излияния, но что на нем почивало, она упорно не могла понять. Это ей намекают на что? Или не намекают, а просто жалуются? Или пытаются что-то объяснить? С другой стороны, Тихон, Тимка и отец реагировали на эти излияния по принципу: собака лает, караван идет, - с куда большим вниманием относясь к голубцам. Игнашка подумала и решила, что это на самом деле куда приятнее, чем вникать в слова Таисии Васильевны: а то как начнешь на себя примерять, так и утопиться захочется. Тимка утянул второй кусок торта, Тихон отказался от добавки, пододвинулся ближе к Игнашке, вяло ковырявшейся в своем куске, и тихо переговаривался с отцом. Она покосилась на него и отложила вилку, а затем спрятала руки под столом и начала осматривать кухню. Таисия Васильевна перехватила этот ее взгляд и взялась рассказывать, что, как и где они делали, покупали и заказывали. Игнашка пару раз угукнула и начала считать, сколько раз в ее монологе прозвучит местоимение «я». Кухня действительно была уютной, Таисия Васильевна не дура была сшить шторы, поклеить обои и прочее, и большой ей за это поклон. И снова у Игнашки возникло ощущение, что у ее слов не может не быть второго дна. Наверное, будь на ее месте нормальная девушка, та же Анюта, она бы поняла, что от нее хотят. Отец совершенно неожиданно поинтересовался, как у Тихона дела на стройке обстоят, тот отмахнулся, что нормально и он занимается внутренней отделкой, мать предложила помощь. Тихон отозвался, что наймет бригаду и избавится от этого геморроя сразу и однозначно. Тимка засиял от самодовольства: - А скажи мне, дорогой биг бро, знакомство с Игнатией Дмитриевной и начавшееся строительство фамильной усадьбы случайно никак не связаны? Оба родителя уставились на Тихона, пытавшегося как-то укротить широкую, немного дурашливую, немного глупую и почти счастливую улыбку. - А не пошел бы ты, мелочь? – лениво огрызнулся он. Оба родителя переводили взгляд с Тихона на помрачневшую Игнашку, которая сидела, сцепив зубы, угрожающе посапывая и косясь на него. - Ну это, если вам помощь нужна, вы там говорите, мы всегда поможем, - неловко пробормотал отец и потянулся за бутылкой. Тихон согласно кивнул, наклонился к Игнашкиному плечу и погладил ее по руке. Игнашка закаменела, всерьез опасаясь, что непонятные пока и, кажется, с трудом укрощаемые темные и клубящиеся чувства вырвутся из-под контроля. Она не чувствовала себя обманутой, и ни о какой отвергнутости речи не шло. Но в ярости она была, хотя о ее причинах думать у нее пока не было возможностей – все силы уходили на попытку удержать себя в узде. Тихон засобирался, ссылаясь на необходимость отдохнуть перед очередной тяжелой неделей. Сборы вылились еще в пятнадцать минут в прихожей, в течение которых он и отец усердно ругали местное начальство. Игнашка стояла, опустив голову и засунув руки в карманы. Тимка вертелся неподалеку, явно желая продолжения действа. Игнашка буркнула «спасибо» матери, пожала руку отцу, который не особо удивился этому жесту, непривычно совершаемому женщиной, и вышла на свежий воздух. На улице было промозгло сыро, небо свисало совсем низко хлопьями свинцовых облаков, деревья послушно, пусть и закостенело, покачивались в такт порывам ветра. Район, в котором жили родители Тихона, был тихим и почти деревенским: лаяли собаки, совсем издалека доносилось что-то похожее на мычание, в густом от влаги воздухе трубно прозвучал гудок поезда. За спиной наконец захлопнулась дверь, Игнашка пошагала к калитке, Тихон догнал ее и положил руку на плечо, демонстрируя явное намерение поцеловать ее в шею. Игнашка дернула плечом, сбрасывая руку и отскочила на добрый метр в сторону. - Игнаш, ты чего? – блаженным счастливым голосом спросил Тихон, ухватив ее за руку и потянув к себе. В Игнашке девятым валом поднялись все чувства, которые она пыталась удержать с самого начала их встречи, и она, не размахиваясь, но с наслаждением концентрируя в одном-единственном движении всю свою злость, ударила Тихона в челюсть смачным апперкотом. Тихон выпустил ее руку, сделал пару шагов назад, удерживая равновесие, помотал головой, ухватился за челюсть и уставился на нее. Игнашка стояла, сцепив кулаки, прищуренными глазами следя за ним, готовясь ставить блоки, нападать, все, что угодно. Тихон усмехнулся. - Так, стой жди, - наконец сказал он. – Я сейчас. Игнашка в бессильном гневе топнула ногой. Тихон стремительно вошел на кухню и, оглядевшись, обратился к матери: - У тебя мясо замороженное есть? Дай. - С собой? – не поняла мать. - Сейчас! К морде приложить, чтобы синяка не было, - рявкнул Тихон. Тимка, услышавший, что Тихон вернулся, вбежал в кухню. Про синяк он расслышал и в восторге хлопнул в ладоши: - Ты что! Какая прелесть! - Иди постой с ней, чтобы на автобус не пошла, - Тихон против воли засмеялся. Тимка стрелой бросился к Игнашке. Прокофий Иванович, привлеченный передвижениями на кухне, тоже заглянул, посмотрел на Тихона, бравшего из материных рук замороженный пакет, восхищенно хрюкнул и тоже пошел на улицу, не в последнюю очередь подальше от причитаний матери, которая заламывала руки, пыталась оценить масштабы поражения и требовала вызвать скорую. - Да успокойся ты! – развеселился Тихон; его слова смазывались пакетом, который он держал у лица. – Все в порядке. Тем более заслужил. Игнашка, завидевшая Тимку, выскочившего к ней, довольно прищурилась, надеясь, что и он подставится. Но Прокофий Иванович вышел следом, и Тимка благоразумно спрятался за ним. - Что, достал Тихон? – улыбался Прокофий Иванович, становясь рядом с ней и доставая сигареты. - Предупредить мог, - угрюмо пояснила Игнашка. – Вообще надо хотя бы для приличия в известность ставить заранее. Она не особо надеялась, что ее объяснения встретят понимание у отца, в конце концов его же кровинку обидели. Но он засмеялся и обнял ее. - Это точно, - только и сказал он, стал рядом и уставился на небо. Тимка стал рядом с отцом. Тот протянул пачку и ему. Тимка достал сигарету. - Ты куришь? – дружелюбно поинтересовался Прокофий Иванович у Игнашки. - Нет, - безразлично отозвалась она, рассматривая машину Тихона. - Бросила или вообще не курила? - Пара сигарет была. Не понравилось. - Понял? А то «все курят, все курят», - обратился к Тимке отец. – Вон Тихон со школы курил, но бросил же! - Да ладно тебе, - отмахнулся Тимка. – Я же только за компанию. - Ну только если за компанию, - снисходительно подытожил Прокофий Иванович. – Хороший зверь, правда? – обратился он к Игнашке, указывая на вольво. Игнашка утвердительно угукнула. Тихон вышел из дома, все так же держа замороженное мясо у челюсти. Игнашка угрожающе посмотрела на него через плечо; он стал рядом с ней и подмигнул. Она посмотрела на пакет, злорадно ухмыльнулась и снова уставилась на небо. Тихон обнял ее и коснулся губами шеи. Прокофий Иванович одобрительно улыбнулся, Тимка судорожно отвернулся, словно увидел что-то почти неприличное. - Ладно, пойдем мы. И вам пора, - вздохнув и выбросив окурок, сказал Прокофий Иванович. - Это точно, - рассеянно отозвался Тихон и протянул пакет отцу. Тот поглядел на его лицо, одобрительно кивнул и протянул руку Игнашке. - Ну-с, было приятно познакомиться, Игнатия. Вы заглядывайте в гости, не забывайте стариков, - с легкой добродушной ехидцей, знакомой Игнашке по Федорычевым интонациям, произнес Прокофий Иванович. - Вас забудешь, - хмыкнул Тихон. – Давай, бывайте. Прокофий Иванович хлопнул его по плечу, отдал пакет Тимке и пошел домой. Тихон отдал ключи от вольво Игнашке. Тимка посеменил за ней. - Слушай, ты не злись на него, это правда я его подбил, он сам бы просто еще долго телился, - преданно моргая и умильно заглядывая ей в лицо, говорил он. Игнашка открыла дверь, бросила ключ на сиденье и смачно хрустнула костяшками, разминая руки. – Но-но! Не надо, - тут же отпрыгнул Тимка и засмеялся издали. – Блин, ну вы друг друга нашли. - Брысь отсюда, провокатор, - угрожающе обратился к нему Тихон. Тимка обежал машину, ткнул его кулаком в плечо и побежал к дому. Тихон положил руки на машину, на них – подбородок и уставился на Игнашку, улыбаясь. - А рука у тебя тяжелая, - протянул он. - А ты чего другого ждал? – выглядывая из-за двери, спросила она. Тихон развеселился. - Поехали, - наконец сказал он. Усевшись, пристегнувшись, он посмотрел на Игнашку. - Поехали ко мне, - беспечно предложил он. – Ты будешь смеяться, но у меня есть замечательный фильм и не менее замечательный кофе. Посидим, посмотрим. Игнашка фыркнула, не желая говорить ни да, ни нет, и завела машину. - Посигналь им, - только и сказал он, помахал выглядывавшей из окна матери, довольно вздохнул и уставился на дорогу. Говорить не хотелось, Игнашка разговорчивостью и в нормальном состоянии не отличалась. Временами, почти незаметно для посторонних ушей, она порывалась что-то сказать, но осекалась, прикусывала язык; Тихон, не столько слушавший, что она говорит, сколько наслаждавшийся мелодикой ее голоса, немного неловкого, немного неустановившегося, разного, временами густо и пряно-женского, временами терпко-юношеского, слышал эти неуверенные интонации, эти неловкие обертоны. Его практически не занимало, что она хочет ему сказать, подчас было любопытно, но никогда более того. Он видел чудесным образом воплотившийся объект вожделения поначалу, химеру немного времени потом, и теперь – и объект вожделения, которое упрямо не становилось меньше, и родную душу, которая могла не принять, не одобрить, но уж понимала всегда. Оказывается, Тихон самонадеянно считал, что понимание всегда идет бок о бок с принятием, а вишь ты, даже у выдержанной, замкнутой и казавшейся почти безразличной Игнашки были свои очень четкие представления об одобрении и неодобрении. Он пошевелил челюстью, убедился, что экстремального ущерба нанесено не было, и подумал с неожиданной симпатией, что в его случае иные, менее прямолинейные способы объяснения его некоторой неправоты могли оказаться неэффективными. Тихон с легкой растерянностью оглядывался назад, на знакомство с родителями, и признавал, что смотреть на отношения с Игнашкой теперь, после эпохального в общем-то, как выясняется, события, как на нечто почти необязательное не получается. Она понравилась отцу, и тут сомнений не было; мать у них отличалась своеобразным фамильным снобизмом – для нее лучше людей не было, чем представителей ее семьи, поэтому любой извне приходящий человек воспринимался ей, мягко скажем, настороженно. Угодить ей – дело сложное, неблагодарное, и то, что сходило с рук тому же Тимке, даже Тихону не всегда попускалось, а уж другие по умолчанию были преступниками. Возможно, Игнашкина нечуткость к ее намекам сыграла не последнюю роль. Тихон припоминал, что мать отличалась примечательной ловкостью в выклянчивании комплиментов; отец был в этом плане выдрессирован и отвешивал их ее стряпне, хозяйким умениям и родительским способностям почти бессознательно. Тимка недаром говорил, что немного может говорить на женском языке: он на намеки матери на то, что ее не мешало бы похвалить, пусть и не обращенные к нему непосредственно, реагировал закатывавшимися глазами и кислой миной. А с Тихоном это особо не проходило. Он на правах старшего, а значит, более закаленного и соответственно менее чувствительного ко всем этим коннотациям самца успешно не замечал всех выпрашиваний комплиментов. Хотя в ретроспективе обеда Тихон вспоминал и характерно закатывавшего глаза Тимку, и послушно делавшего комплименты отца. Сам Тихон только и сказал, что «вкусно». Той же оценки мать дождалась и от Игнашки, и кажется, это ей и не понравилось. С другой стороны, оно ведь и было вкусно, что они и признали, в чем проблема? Игнашка припарковалась у дома Тихона и бросила в его сторону быстрый оценивающий взгляд. - Ну что, пошли? – сыто улыбнулся он, открывая дверь. Ему и в голову не пришло, что Игнашка могла решить иначе, и не потому, что он отрицал за ней право решить иначе, нет. Если бы она была иного мнения, Тихон был бы в курсе; он уже успел убедиться, что если ей что-то не нравится, Игнашка говорит. Или действует. Тихон еще раз пошевелил челюстью: и впечатляюще действует, удовлетворенно признал он, такие уроки забыть едва ли получится. Тихон настоял на том, чтобы пить кофе позже, а пока побаловаться коньячком. Сидеть на диване рядом с ней, время от времени дотягиваясь до конфет или печенья, выпускать ее из объятий и снова принимать в них оказалось невероятно приятным. Он устроился поудобней, пристроив ноги на нижней полке журнального столика, Игнашка, поколебавшись, чуть поерзала, устраиваясь поудобней, и туда же спрятала свои. Тихон время от времени поворачивался к ней с комментариями, заглядывал в ее глаза, улыбался и тянулся к волосам губами, вынуждая себя потом отстраниться и переключиться на фильм. Получалось не так чтобы очень; хотелось малость другого. Игнашка почти безропотно приняла рюмку с еще одной порцией коньяка, погрела его в ладони, покачала рюмку, понюхала и выпила. Она прищурила глаза от удовольствия и неторопливо облизала губы. - Лимончику, Игнаш? – прошептал ей на ухо Тихон. Она лениво кивнула. Тихон протянул ей пластинку, с интересом глядя, как она морщится, но упрямо жует, как удовлетворенно вздыхает и поглядывает из-за его плеча на экран телевизора. Он осторожно провел пальцами по ее скуле, челюсти, скользнул по шее и повернул Игнашкино лицо к себе. Она смотрела на него настороженно и с чем-то, похожим на подозрение. «Знала бы ты, как ты права», - с ядовито-сладким томлением подумал Тихон, вопросительно приподнимая брови. Она недоуменно свела брови к переносице. Тихон подался вперед, к ее губам, отмечая, как она прикрывает свои глаза. Ее губы оказались мягкими, податливыми, терпко-кислыми на вкус и пахнувшими лимоном и коньяком.