О доверии и прочих тараканах

У Игнашки были неожиданно мягкие губы, пряные, кисловатые, тем не менее податливыми они не были. Тихон осторожно провел языком по нижней, прикусил верхнюю, прося ее впустить его язык в рот. По движению мышц на лице он почувствовал, что Игнашка сглотнула. Она и без того сидела затаив дыхание, а когда Тихон снова взялся заигрывать с губами, замерла, закаменела. Тихон зарылся пальцами в ее волосы, которые она к его удовольствию оставила распущенными и непокрытыми. Оказалось, что пропускать шелковистые, жесткие и неподатливые пряди сквозь пальцы было удовольствием, граничившим с эротическим. Кожа между пальцами отзывалась на прикосновения волос шаловливыми, щекотливыми вибрациями, которые вызывали мурашки на спине. И выше этого было удовольствие оттого, что не только Игнашкины волосы он может ласкать почти собственническим жестом, но и кожу на ее голове, удерживая Игнашку перед собой, лаская ее, скользя по затылку к шее, гладя ее, вслушиваясь в то, как она подрагивает – гладил-то ее Тихон против шерсти, и осторожно, почти трепетно забираясь то одним, то другим пальцем, всего лишь фалангой с чувствительными подушечками, под ворот джемпера. Устроившись поудобней, подавшись к Игнашке, Тихон продолжил кампанию по размягчению Игнашки, откинувшейся назад, но по-прежнему не понимавшей, или не желавшей понимать, чего он добивается от нее своими губами. Дышала она рывками, судорожно выдыхая и жадно вдыхая воздух, делая огромные паузы между вдохами, но не пытаясь увильнуть, устраниться, выскользнуть. Она смиренно подставляла Тихону свои губы под ласки, не пыталась спрятать лицо, и почти не двигала руками, которые как спрятала под бедрами, так и не вынимала. Тихон прижал ее к себе, положил руку на талию и с упоением гладил ее редкими круговыми движениями, увлекаясь поцелуем все больше, потому что кажется, все явственнее кажется, Игнашка задышала иначе, глубже, гортаннее, завибрировала всем телом, и губы ее враз оказались чуткими и чувственными. Тихон замер, подозревая, что ему все сложней держать себя в руках, чего доброго он привычно попытается завалить Игнашку на диван, а этого он пока не хотел. И поэтому он вернулся к нежным, бережным движениям губ, вынужденно успокаивая себя и уговаривая ее последовать его примеру. Игнашка подалась вниз на диване, плотно сжала бедра и попыталась втянуть голову в плечи. Попытка оказалась неуспешной – шея была длинной, сильной, гибкой, не-по женски нетонкой шеей, в чем еще раз убедился Тихон, поглаживая ее ладонью и изучая губами. Наконец он выдохнул и отстранился, изучая Игнашкино лицо с закрытыми глазами и доверчиво приоткрытым ртом, еще раз коснулся губ губами и тяжело выдохнул. Он спрятал лицо у нее под подбородком, изучая ее запах, подался рукой к груди и остановился, вместо этого его рука отправилась странствовать к талии и чуть ниже, к бедрам. Игнашка дернулась и еще плотней сжала бедра. Тихон послушно вернул руку на талию и чмокнул ее в подбородок. - О, фильм закончился, - глуховатым, сытым голосом откомментировал он, кося взглядом в сторону телевизора. - Домой надо, - выдавила Игнашка, заерзав. Тихон посмотрел на нее. Она была почти так же разморена, но уже привычно поджала губы и растерянно моргала. - Давай чайку выпьем и пойдем провожаться, - тихо проговорил он, осторожно лаская пальцами контур ее лица. - Дойду самостоятельно, - буркнула Игнашка и надулась. - Да никто не сомневается, - развеселился Тихон, с умилением глядя на нее и заставляя себя не тянуться к ней. – Только мне же приятно, да и прогуляться перед сном не мешает. Посиди, я сейчас. Тихон сел ровно, выдохнул и решительно встал. Он обошел стол, стараясь держаться вполоборота к телевизору и от Игнашки, и направился на кухню. Игнашка прошмыгнула в туалет. Тихон блаженно заулыбался, стараясь не вслушиваться в звуки, но знание того, что в квартире есть кто-то кроме него, умиротворяло его, согревало и вдохновляло. Жизнь была почти замечательна. Он составлял чашки на поднос, довольно улыбаясь. Игнашка заглянула в кухню. - Помочь? – настороженно спросила она, склонив голову. - Ага, со стола там убери, - охотно отозвался Тихон и потянулся к ней, прижал к себе и заулыбался, с наслаждением ощущая ее всем своим телом. Рука скользнула по ягодицам, вторая уютно распласталась по спине; Игнашка выглянула из-за его плеча на стол и аккуратно, но настойчиво высвободилась. - Пойду убирать, - пояснила она Тихону, печально, щенячьими глазами глядевшему на нее и упорно не желавшему выпускать руку, которую он перехватил, когда она отстранялась. Игнашка помедлила секунду, а затем осторожно вытянула руку из его захвата. Тихон почти инстинктивно повел Игнашку домой долгим безлюдным маршрутом. Ночь мягким покрывалом опустилась на землю, звезд не было видно, деревья едва-едва выделялись на фоне густо-темного неба. Воздух был сырым, ветер шелестел листьями, и было по-осеннему промозгло. Тихон шел, распахнув куртку и прижав к себе Игнашку. Он рассказывал о том, как Тимка учился в той же школе, что и он, но на восемь классов меньше, и как ему приходилось присматривать за ним, потому что нюня он был та еще. Игнашка, подогреваемая теплом его тела и коньяком, коварно размягчавшим силу воли, неожиданно начала рассказывать, что у нее очень даже неплохие братья. Учатся хорошо, по олимпиадам ездят, забавные. Федорыч их фотографии показывал. - А ты их знаешь? - небрежно поинтересовался Тихон. - Не, - тут же помрачнела Игнашка и отвернулась, хорошо хоть вырываться не начала. - Что, он тебя знать не хочет? – нахмурившись, предположил Тихон. - Не, мать была против. А потом страшно было, чего я буду лезть. – Игнашка наклонила голову к его плечу и набычилась. Тихон хмыкнул. - Ну ты бы его все-таки спросила, может, он был бы не против, - задумчиво сказал он. Игнашка задумчиво потрогала джемпер Тихона на уровне его подреберья. - Федорыч тоже так говорит, - призналась она. - Опять Федорыч, - в притворном отчаянии воскликнул Тихон. – Я скоро к нему ревновать начну! Игнашка дернулась, высвободилась и отстранилась от него. - Ты чего? – подозрительно спросила она. – Федорыч нормальный мужик. Она еще раз осмотрела Тихона, потрясла головой и отвернулась. Больше она в объятья не далась; Тихон взял ее за руку, и пусть это было слабое утешение, но ощущать ее ладонь было приятно. - Нормальный, никто не спорит, - успокаивающе произнес он. – Даже замечательный. Игнашка только тихо фыркнула в сторону. На пролете перед входной дверью в квартиру Тихон притянул к себе Игнашку и прижал, заглядывая ей в глаза. Она ждала, не опасаясь, не настораживаясь, не нервничая; Тихон потянулся к ее губам, и они снова оказались мягкими и податливыми, только самую малость загрубевшими от сырой погоды. После недолгого поцелуя, в котором ему уже чего-то не хватало, какой-то особой, невыразимой интимности, доверчивости, Тихон посмотрел на нее и грустно вздохнул: - Пора? – печально спросил он. Игнашка попереминалась немного и поплелась ко входной двери. Тихон не соизволил отпустить ее руку, прижался к ее спине и положил подбородок на плечо, легонько целуя волосы. Федорыч вышел из своей комнаты. - Вернулись? – ехидно поинтересовался он. - Как видишь, - в тон ему ответил Тихон. Игнашка резво скинула ботинки и куртку и сбежала в ванную. - Как прошел день? – мирно поинтересовался Федорыч. - Нормально, - Тихон привалился к стене и засунул большие пальцы в карманы джинсов. Косясь глазами в сторону ванной, он сказал: - Моя мать, оказывается, ее отца знает. - Димку, что ли? – Федорыч задумчиво хмыкнул. – А как в ваше сегодняшнее рандеву вписывается твоя мать? - Федорыч, ты будешь смеяться, но свидание плавно перетекло в знакомство с родителями, - заулыбался Тихон. – Так что она вписалась вполне органично. Федорыч привалился к стене прихожей, повторяя позу Тихона, только руки скрестил на груди. - Ну ты и прохвост, Шведов. Везде всплывешь, - сказал он после затянувшейся паузы, во время которой изучал Тихона. – Игнашку ты, я так понимаю, поставил перед фактом? - Не совсем перед фактом, Федорыч. Перед воротами отчего дома. - Она тебе хоть в морду дала? - М-гм, - размашисто кивнул Тихон, не скрывая самодовольства. – Левый апперкот. - Он у нее неплохой, - охотно признал Федорыч и цыкнул. Игнашка стала в коридоре и подозрительно посмотрела на Федорыча, затем на Тихона и снова на Федорыча. - Ну ладно, оставляю вас. Спокойной ночи.- Федорыч протянул руку Тихону. Когда он ушел, Тихон подошел к Игнашке и навис над ней. - Поедем завтра дом смотреть? – небрежно спросил он. Игнашка вытаращила глаза и глупо моргнула. - Значит, поедем, - по-своему понял ее Тихон. - Не могу завтра, - буркнула она. - Почему? – недовольно спросил он. - В смену надо. - Какую смену? Вы до семи работаете, - отстранился Тихон, внимательно глядя на нее и постепенно мрачнея. Игнашка прищурилась, испытующе глядя на него. - Таксовать, - с отчетливым вызовом произнесла она. Тихон хмыкнул. - А давай-ка ты мне расскажешь, что за дела, - сказал он и потащил ее на кухню. Игнашке не понравилось такое самоуправство; она уселась на стул, подобрала ноги и начала подозрительно следить за Тихоном, ставившим чайник. - Ну? – требовательно спросил он, оборачиваясь к ней от плиты. Игнашка закатила глаза. Тихон лежал в огромной кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Кажущаяся покладистость Игнашки была именно что кажущейся. Вон, затащил он ее к родителям, она ни слова ни пикнула, отсидела с пристойно выпрямленной спиной, послушно отвечала на вопросы, не огрызалась даже, а потом показала, что она думает о предприимчивости Тихона; на этой мысли он пошевелил челюстью и потрогал ее. Ныла, зараза, ухмыльнулся он. Не меньше царапала и ее скрытность: сложно было определить, то ли она ему не доверяет, что в принципе понятно, то ли сама по себе такой человек и не склонна распахивать душу в принципе. Наверное, второе. Хотя лед тронулся, уже вон и про отца заговорила. Все-таки отец ей был нужен, как бы Игнашка не пыталась убедить себя и всех остальных в обратном. Тихон снова заухмылялся, осознав, что непристойно, с точки зрения анекдотов и прочего опыта, мужчине пялиться в потолок, а он именно этим и занимается. С ней вообще многое было непристойным с точки зрения современных порядков. Непристойно долгое и чопорное ухаживание, непристойно внезапное знакомство с родителями, непристойно алчный интерес к социологии, психологии и – чего греха таить – физиологии. Непристойно пристальное внимание к самым мелким знакам расположения с ее стороны – когда это Тихон был так внимателен к малейшей смене настроения у дамы? На капризы матери он внимания давно не обращал, Анюта и Любаша, к примеру, явно были не теми типами, чтобы истерить по поводу и без, некоторые другие мгновенно вцеплялись в денежно оформленный маневр, отвлекавший их от капризов, пытаясь постфактум оформить это как снисхождение. А изобилие этих самых капризов обесценивало их. С Игнашкой же он был внимателен к тому, как она сопит, например, и навскидку мог припомнить десяток случаев, когда она сопела угрожающе, смущенно, растерянно. Он мимовольно обращал внимание и на ее руки – они были выразительными, Игнашка заламывала их, сжимала в кулаки или прятала в точном соответствии с настроением; и все это были ценные, многократно смакуемые и приятные сердцу сведения. Время от времени Тихон узнавал Игнашку в Тимке – тот похожим образом тянул шею и поднимал плечи, увлекаясь разговором, пробегал короткие дистанции, передвигаясь на почти прямых ногах, или отворачивался от Тихона и начинал разглядывать окружение, когда разговор оказывался скучным, робея заявить, чтобы Тихон менял пластинку, и не в состоянии побороть скуку. Руки заныли от желания ощутить волосы, коснуться ее кожи, обвести контур бровей. Тело заныло, вожделея большего, чем невинный спорадический контакт через одежду. Только чем глубже Тихон зарывался в информацию о гендерно неоднозначных людях, как их начали политически корректно звать с не такого уж давнего времени, тем отчетливей он понимал, что ему будет очень сложно с Игнашкой. Хотелось, конечно, более скорой победы, тем более они оба от нее только выиграют; но в ближайшей перспективе об этом речи не шло. Она начала худо-бедно доверять ему, и Тихон тихо поблагодарил высшие силы, что начиная кампанию по полному и безоговорочному захвату Игнашки в свое полное владение и пользование, он уже был осведомлен, с чем ему придется столкнуться. В общем, их друг от друга и от светлого будущего отделяла не горная цепь, уже не почти непреодолимая горная цепь, но и до живописной и плодородной долины было ой как далеко. А еще руки заныли от желания взять эту заразу за плечи и хорошенько потрясти. Вроде же ясно было, сказано и подчеркнуто, что они вполне официально встречаются, с учетом особенностей. Но самовольства в этой заразе выше крыши. Тихим сапом она намылилась в столичный вуз; само по себе это было похвально, но сказать можно было. Не для того, чтобы Тихон высказал свое одобрение или неодобрение, а для того, чтобы просто знал. И этот кульбит с дополнительным заработком, а то видите ли, денег мало, а образование платное. На все попытки воззвать к гласу разума, вроде того, что учиться тяжело будет, работа тяжелая, не в последнюю очередь опасная, в плане финансовом Федорович и он, Тихон, поддержат, если что, Игнашка закатывала глаза и смотрела на него то ли саркастично, то ли сочувствующе. Она, видите ли, не первый месяц этим занимается, и нормально все. Захотелось вернуть ей апперкот и покрасочней объяснить все, что он думает о ее самодеятельности. В любом случае, на стройку Игнашку затянуть следовало просто для того, чтобы она высказала свои пожелания. Не для себя же одного Тихон ее начал. Игнашка долго мялась перед дверью ванной, но наконец решилась зайти туда. Федорыч уже мирно спал, Тихон тоже наконец-то убрался восвояси, сорвав несколько поцелуев и пообещав звонить-эсэмэсить, на кухне все было убрано, и пора была идти спать. Завтра начало очередной рабочей недели, соответственно тяжелый день, а странно возбужденное состояние подталкивало ее сначала полазить по страничкам социальных сетей, чтобы проверить, обновляла ли мачеха статусы, добавляла ли фотографии, затем еще раз пересмотреть аттестаты, проверить одежду на завтра, погоду и новые сообщения на форумах, и когда часовая стрелка неуклонно начала клониться от двенадцати к единице, Игнашка усилием воли отправила себя в ванную. Она всегда ненавидела свое тело. Ненавидела глухой, злобной и бессильной ненавистью. Потому что именно оно стало причиной всех этих осмотров, обследований, алчного и злорадного интереса со стороны посторонних людей. Оно было послушным большей частью. С этим телом Игнашка успешно занималась спортом, оно не подводило ее, когда нужно было бегать стометровки и кроссы, прыгать, играть в футбол, воллейбол и прочее, и показатели у Игнашки всегда были лучшими. Не одними из лучших, а лучшими среди девочек. С мальчиковыми они тоже были сравнимы, Игнашка была в достойной середине. Это тело не подводило ее простудами, разными заболеваниями, не мучило непонятными болями, а ведь сколько у Игнашки было знакомых, одногодков-погодков, которые страдали от всяких разных хронических и не очень состояний. От нее самой стоило бы ждать какой-нибудь каверзы, а ты смотри, иммунитет отличный, показатели в норме, давление пошаливало, когда она одурев тянулась вверх, но опять же в пределах нормы. Сердце ей проверяли – Игнашка рефлекторно поджала пальцы ног, вспоминая те обсуждение, во время которых она была там и слышала, что о ней могут говорить – и долго спорили, чьи показатели брать, мужские или женские. В любом случае, со скрипом, но проходило. Все эти карциномы тоже проходили мимо нее, хотя та эндокринологша страшилок рассказала о таких непонятных органах. Игнашка послушно ходила на скрининги, врачи ничего не находили, Игнашка злорадствовала, но – после того, как успокаивалась и укрощала знакомую глухую и болезненную ненависть, которая душила ее после очередного обследования. Другие, хорошие, однозначные, симпатичные люди уничтожались такими болезнями враз, а она была в порядке. Оно было ловким и сильным, почти послушным, почти предсказуемым, теперь, после того года, в который у нее почти одновременно были потуги на месячные и опустилось одно-единственное яичко; время от времени ее тело взбрыкивало, и Игнашка, с легким и боязливым недоумением смотревшая на знакомых женщин, раз в месяц обсыпавшихся прыщами, мучимых болями, частивших в туалет с пакетами, сама морщилась от тянущей боли внизу живота. Белье, которое пачкалось в такие дни, она в ярости и с торжествующим удовлетворением выбрасывала, пользоваться им еще раз она не могла, переполняемая чуть ли не сакральным отвращением. Прокладки, купленные на такой случай, она хранила в самой глубине шкафа за стопкой джемперов; хорошо случалось подобное крайне редко. Плохо: такое случалось почти неожиданно. Игнашка так и не научилась определять, та ли эта боль – предвестник ее скупых выделений, или просто она переработала или устала. В любом случае, такое происходило крайне нечасто, и за данный факт телу спасибо. Но Игнашка не переставала его ненавидеть. Были вещи, которых она оказывалась лишена, особенно в последние годы своей школьной жизни. Когда все ребята, которые считали ее своей, принимали в команды, относились как к другу, сбегали на озеро, например, она чувствовала себя лишенной. Они все плескаются в озере, а она сидит на берегу. Поначалу и она резвилась в воде с ними, не снимая майки. Потом поперла грудь, и шуточки по этому поводу становились просто невыносимыми, совсем непропорциональными размеру этой самой груди. Потом в штанах недвусмысленно нарисовался пенис. Пусть совсем маленький, по сравнению с тем, чем похвалялись ребята, но не к женскому телу же прилепленный! Игнашка все так же бегала на озеро, нравилось ей плавать, но на удаленные пляжи, плавала там в одиночестве и никогда не купалась в обычных купальниках, исключительно в майке и шортах, в которых потом и сохла на берегу, и настроение портилось уже оттого, что ей все равно надо будет переодеваться, а это Игнашка ненавидела. Она вынуждена была избегать общего душа, что после физвоспитания, к примеру, могло становиться проблемой. В любых, просто любых местах общего пользования она должна была быть вдвое осторожней, и это восторгов не вызывало. Игнашка с особым чувством, содержавшим и зависть и восхищение, наблюдала за своими подругами, особенно невысокими, полногрудыми, крутобедрыми, с женственными недлинными ногами, с небольшими ступнями, которые так здорово смотрелись в босоножках. Ей нравились узкие плечи, особая, женская осанка, эти царственно отведенные назад плечи, эта снисходительно откинутая назад голова; ей нравились тонкие руки, на которых мускулы угадывались, но не прочерчивались, и тонкие запястья, и небольшие кисти, и восхитительно изящные предплечья, которые одним своим существованием пели гимн мирной, нежной и ласковой жизни. Игнашке нравились тонкие, рюмочные талии, о которых ей оставалось только мечтать, потому что она сама была длинная и удивительно однородная. Шпалоподобная, не меньше. Ей нравились и женские ноги, только не длинные, а такие, изгибистые, нравилось смотреть, как на них напрягаются и снова расслабляются икры, как проступают сухожилия на коленках, как не выпирают все эти бугры и рельефы, которых на ее ногах и руках было в изобилии. Игнашке нравились женские лица, округлые, изящные, утонченные, живые и открытые, не очень нравились, но тоже привлекали лица прожженных кокеток. Даже у бой-баб они могли быть интересными и ни в коем разе не мужскими. И Игнашка ненавидела себя за то, что она сама не будет мягкой, уютной, округлой, гибкой, потому что ее тело было другим, пусть надежным, пусть сильным, но не женским. Ну или не до конца женским. Тихон ведь - «тонкий ценитель и знаток современного женского про-европейского идеала красоты», как однажды выдал Федорыч, подтрунивая над ней – ни разу не засомневался, что за чудовище Игнашка. Но возможности пройти по улице в чем-нибудь легкомысленном, развевающемся, колышущемся, ощущая, как поддерживается грудь этими хитрыми штуками, как покачиваются бедра под легкой тканью, как она скользит по бедрам, знать, не видя, не чувствуя, как на долю секунды колени становятся острыми, а затем ноги выпрямляются и снова хвастаются округлыми коленями, она была лишена. Временами, совсем редко, хотя, если честно, последнее время чаще и чаще, ее локти бессознательно прижимались к бокам, плечи отводились назад и гордо и беззащитно выпрямлялась шея. Игнашке хотелось похвастаться грудью, которая у нее все-таки была, руками, которые все-таки оказывались достойными самых интимных ласк, ногами, которые все-таки вызывали алчные взгляды, и буквально через секунду ей становилось до боли стыдно, ведь это было ее тело, ее уродливое мозаичное тело. Эта ненависть к телу становилась особенно острой, когда Игнашке предстояла мучительная процедура принятия душа. Ведь это надо было раздеться, это надо было ощущать обнаженную кожу, по которой то барабанит вода, то гуляет прохладный воздух, это надо было еще и смотреть, чисто в плане коррекции движений. Это надо было касаться, мочалкой, станком ли, но касаться; Игнашке было стыдно это делать, но приходилось. Когда эта пытка заканчивалась, она тут же заматывалась в огромную махровую простыню, из которой высовывала руку, хватала пижамные штаны или майку, чтобы как можно меньше открывать себя воздуху, быстро их натягивала; иногда Игнашка не успевала сдержать облегченный вздох, который вызывал у нее нервный, дребезжащий и не очень веселый смешок. Но мысль «кончилось мучение» заглушить удавалось не всегда, она пульсировала у Игнашки в затылке, когда она бежала в свою комнату и пряталась под одеялом. Федорыч требовал, чтобы Игнашка щадила свои глаза и сидела с верхним светом, но именно верхний свет она и не любила, предпочитая либо настольную лампу с ярким, но узким лучом, либо такое же бра. Причиной тому было все то же желание как можно меньше сталкиваться со своим телом. Хотя у Тихона, полусидя-полулежа на низком и широком диване в его объятьях, почти расслабленная, почти умиротворенная, почти чувствующая себя в безопасности, она чувствовала себя вполне комфортно и в рассеянном и достаточно ярком освещении. Игнашка включила настенный светильник и начала разбирать кровать. Почему-то не хотелось спешить, и хотелось улыбаться. Да еще и Тихон такой забавный временами, такой предупредительный, но такой нечуткий иногда, и руки взялся распускать. Игнашка смущенно улыбнулась, скупо, себе одной, и забралась под одеяло. Она почти привычно проверила сообщения, перечитала два последних от Тихона, в которых он желал ей спокойной ночи и все-таки грозился вытянуть в кафе, уложила телефон рядом с собой и потянулась выключить свет. Почему-то несмотря на несуразный и сумбурный день, закончившийся мирным и уютным вечером, Игнаше отвратительно спалось. В голове плавали самые разные, невнятные и сумбурные картинки, которые выстраивались в невероятные ассоциации, ей то снилось, что она стоит голая на центральной площади, то что никак не может произнести свое имя, то что у нее оказывается полностью бесполое тело даже без пятен на груди и паху, то что у нее выпадают все волосы. Она проснулась за полчаса до будильника в холодном поту, разжала руку, которая почему-то вцепилась в простыню, перевернулась на спину и перевела дыхание. Она провела пальцами по липкому лбу, чувствуя, как подрагивают пальцы, и заставила себя встать. Время быстро обдаться было, чтобы смыть это непонятно откуда взявшееся марево, а заодно и успокоиться. Федорыч, уже готовивший завтрак, когда Игнашка высунула нос из ванной, ограничился простым и дружелюбным «Доброе утро». Игнашка буркнула ответ и поспешила спрятаться в своей комнате. Успокоиться она смогла, только натянув два джемпера и жесткие и широкие штаны. Волосы по такому поводу были убраны в аскетичный пучок; Игнашка поежилась, покосилась на кровать и пошла на кухню, понурив голову. Федорыч помалкивал, словно знал что-то неприятное, но решил подольше не портить ей жизнь, по крайней мере именно так Игнашке читались его встревоженные взгляды. Она с усилием дожевала бутерброд, допила кофе, убрала посуду и буркнула, не поднимая глаз: «Пойду». - Давай, иди, - ровно сказал Федорыч. У него хватило сил улыбнуться, и улыбка вышла почти непринужденной. Игнашка жалобно посмотрела на него и обозначила стыдливую улыбку, хотя эта мимическая игра была неосознанной скорее всего. Она помедлила в дверном проеме, потопталась немного и ушла. После обеденного перерыва Федорыч, понаблюдавший за тем, как Игнашка воюет с очередным станком, сказал задумчиво: - Хорошо, наверное, что с клиентами я работаю. А то без членовредительства бы не обошлось. Игнашка выпрямилась, шумно втянула воздух и затрясла зажатым в руке шлангом. - Что ты издеваешься? – возмутилась она. Федорыч с невинным видом поднял руки и вытаращил глаза. - И в мыслях не было! – и добавил с кроткой миной: - Не забудь убрать тут потом, когда разгромишь все. Стоимость станка вычту из зарплаты. Как раз к пенсии справишься выплачивать. И он удалился, довольный собой, легкомысленно насвистывая что-то незатейливое себе под нос. Игнашка швырнула шланг в угол, пнула станок и пошла на улицу. Обойдя вокруг цеха, она вроде успокоилась и даже смогла снова приступить к работе. Но настроение упорно не поднималось; по крайней мере желание разбить, покорежить, поломать улеглось. Телефон завибрировал, извещая о сообщении, Игнашка подпрыгнула от неожиданности и схватилась за него. Адресантом был не Тихон; Игнашка насупилась, прочла сообщение, помедитировала немного на экран, просматривая сообщения постарше, перечитывая некоторые, отправленные как раз Тихоном, и снова спрятала телефон. Смена подошла к концу; она натянула куртку, бейсболку и пошла к выходу. Федорыч обхаживал очередного клиента, когда Игнашка сунула голову в его конторку. Или, может быть, о партии в преферанс договаривался. Она оглядела клиента. Он был высоким, симпатичным, хорошо одетым и встал при виде Игнашки, поправляя пиджак практически как Федорыч, что в Игнашкином представлении было критерием качества. Она смерила его взглядом, буркнула: «Здрасьте», - и обратилась к Федорычу, кивком указывая в сторону городского центра: - Я дальше пойду. - Давай, хорошего тебе. - Спасиб. Автобуса ждать оставалось пару минут. Игнашка сидела на скамейке, вытянув ноги и засунув руки в карманы. На противоположной стороне улицы у киоска толпилась группа из нескольких парней и девушек; Игнашка лениво рассматривала их. Один из парней обнял девушку, вроде свою, и обратился к другой. Другой положил руку девушке на плечо, и это было нормально, ничего противоестественого, вполне себе приемлемо. Конечно, на целомудренный Игнашкин вкус это следовало делать менее откровенно, что ли, но с другой стороны, если им хорошо и если они хотят этим похвалиться, то кто им указ? Игнашка с интересом рассматривала барышень, оценивая волосы, шеи, плечи, руки-ноги-талию, затем чисто в качестве эксперимента попыталась поизучать под таким же углом парней, и ее передернуло. Она повернулась в конец улицы, из которого должен был прибыть автобус, встала, завидев его, зашла, стала на задней площадке и повернулась к тому окну, из которого могла следить за группой. У нее сдавило грудь от предчувствия чего-то огромного и непонятного. Девушки были симпатичными, они не могли не нравится. Парни были симпатичными. Как они могли нравиться? Игнашка попыталась оценить гостя, который сидел у Федорыча; вот сидела бы там дама, Федорыч наверняка флиртовал бы с ней, легко-легко, как перышком проводя по женскому тщеславию. Игнашка бы, если бы она при этом присутствовала, наверняка любовалась бы дамой, возможно даже изучала бы, как та сидит, двигается, томилась бы и тихонько ухмылялась Федорычевым куртуазностям А если бы он делал то же самое с тем парнем? И если бы Игнашка при этом пристутствовала? Флиртовать с парнем – ужас какой. С ними дружить хорошо, работать, учиться, все, что угодно, но признавать в них объект интереса – эта мысль вызвала у Игнашки что-то похожее на панику. Телефон завибрировал снова, оповещая о сообщении. Игнашка вытянула его и посмотрела на экран. Тихон желал мирного и плодотворного вечера. Игнашка судорожно сжала телефон, непослушными пальцами отключила его и спрятала в карман. Тихон ей нравился. Он был надежным, открытым, с ним было интересно общаться, у него был забавный брат. Когда Тихон брал ее за руку или обнимал, это было приятно. Когда он ее поцеловал, по-настоящему, как – кого, партнера? невесту? девушку? – это было любопытно, приятно. Специфично тоже, чего уж. Игнашка пыталась вспомнить лицо Тихона, посмотреть на него с тем же удовольствием, с которым смотрела на Алину Сергеевну, и все ее нутро воспротивилось этому, по спине побежали мурашки и заныло внизу живота. Автобус остановился, Игнашка выпрыгнула и зашагала к парку. Порыв ветра обжег полыхавшее лицо мириадами иголок. Губы запульсировали воспоминанием о чем-то непонятном, снова сдавило грудь. Образ Тихона так и маячил перед глазами темным пятном, мозг отказывался наделять его чертами, а в отместку мучил Игнашку то чувством вины, то чувством стыда, то ощущением неправильности, то ощущением своей никчемности. И жутко, до зубовной боли хотелось, чтобы он прислал еще одно сообщение перед сном.