О доверии и прочих тараканах

Тихон подъезжал к станции Федорыча, удивляясь тому, какая замечательная для осени погода. Например, дождик – совсем мелкий, приятно моросящий и так красиво стекающий по лобовому стеклу совсем тонкими струйками, которые частью собирались в полноводье Амазонки, частью расслаивались на неменьшее количество рукавов. Листья, падавшие на дорогу, радовали глаз самыми разными оттенками самых теплых цветов, то интимно поглощая весь свет и намекая на укромную нишу, в которой только ты и другой и неровный, волнительный стук ваших сердец, то ярко светясь золотом неожиданной радости. Ветки кокетливо покачивались в такт заигрываниям ветра, небо лениво передвигало насыщенные, густые тучи, и сердце пело, пело сердце; ему мешало идиотское радио, подпевал двигатель и нашептывал ехидное и добродушное нечто ветер. Еще пара домов, и вот он, сараюшка с гордым названием «офис», в котором наверняка будет восседать Федорыч, а за ним царство Игнатии – его Игнатии, со всеми потрохами, с грубыми подушечками пальцев, с неопытными губами, с неловкой грацией колен, со встревоженными глазами – его Игнатии со всеми своими заморочками. Время убедиться было совсем неурочное, ни конец недели, ни конец дня, но удержаться от соблазна заглянуть и полюбоваться ее подозрительным видом, повожделеть издали ее ног, может даже сорвать поцелуй Тихон не мог. Тем более станция Федорыча лежала как раз на пути с объекта, двадцать минут – или тридцать – Тихон мог себе позволить. - Федорыч, здоров будь, - радостно воскликнул Тихон, вваливаясь в офис. - И тебе не болеть, - Федорыч подозрительно прищурился, оценивая, насколько промок под противным осенним дождем Тихон, с трудом сдержал ехидную улыбку и не менее ехидное замечание, видя широченную улыбку и светившиеся чем-то похожим на счастливое предвкушение глаза, и пожал Тихону руку. – Выпьешь со стариком кофе? - Ну ты не прибедняйся! На тебе пахать да пахать, - Тихон без особых церемоний опустился на стул и оглядел офис. – Как дела? - Ты действительно жаждешь слышать мой отчет о делах? – не сдержал смешка Федорыч. – Игнашка тут, вернее там. Предупреждаю: работой завалена. Так что не саботируй технологический процесс. - И как тебе не стыдно? Она там впахивает, а ты тут пасьянсы раскладываешь, - добродушно уколол его Тихон, наклоняясь вперед, чтобы встать. - Эх, Шведов-Шведов, тебе ли не знать, что я с куда большим бы удовольствием двадцать комплектов резины поменял, чем всю эту административную мутотень в порядок приводить, - печально вздохнул Федорыч. Тихон понимающе закачал головой и встал. - Знаю, Федорыч. Сам иногда хочу быть простым техником и ни за что не отвечать, - медитативно отозвался Тихон. – Ладно, я к Игнатии. А ты сражайся. Удачи, что ли. Тихон помедлил у двери. - Мне самому предстоит вся эта бумажная канитель. Мы один объект готовим к сдаче, второй начинаем, и конец года. Сам понимаешь, проверки. Проверки, проверки, проверки. Федорыч понимающе усмехнулся. - Проверки. Проверки, проверки. Удачи, юный капиталист, - подбадривающе прищурился он. Тихон втянул голову в плечи и под изморосью, которая казалась почти ледяной из-за порывов сырого промозглого ветра, рысцой побежал к цеху. Берясь за ручку двери, он улыбнулся пошире, предвкушая встречу, и вошел. Игнашка откатывала колесо к стенду; заслышав звуки, она замерла и повернулась к двери, подозрительно хмуря брови. При виде Тихона она беспокойно расширила глаза и сдвинула брови. Тихо буркнув: «Привет», - Игнашка покатила колесо дальше. Тихон пошел за ней. Она выпрямилась и оказалась в ловушке: Тихон преградил ей путь к отступлению, да еще и положил руки на талию. - Привет, моя хорошая, - интимно, с игривыми нотками проговорил он, любуясь ею. Игнашка вздрогнула и попыталась спрятать глаза, ее уши по непонятной причине заалели. Тихон потянулся к ее щеке и ласково коснулся ее губами. Игнашка прикрыла глаза и странно дернула головой, словно одновременно пыталась и подставить и убрать щеку. Тихон покосился на ее профиль, который почему-то оказался перед глазами вместо желанного анфаса, вздернул бровь, по достоинству оценивая двусмысленность ситуации, но она же устроила его ничуть не меньше. Он провел языком по линии челюсти, смакуя соленый вкус пота, осторожно прикусил мочку уха, потянулся к затылку. – Как дела? – промурлыкал он. Игнашка стояла, замерев и затаив дыхание, и молчала. Тихон упивался ее молчанием – лучшим ответом на его вопрос. Он чуть отстранился и потянулся к ее губам. Игнашка вытаращила глаза и уставилась на него. - Я тоже соскучился, - легкомысленно произнес он. Она расслабилась, судорожно вздохнула, начала дышать относительно размеренно и изучать глазами его подбородок, губы, скулы. По глазам Тихона ее взгляд скользил, заметно ускоряя движение, словно она боялась заглядывать в них или позволять ему заглянуть в ее глаза. Тихон ласково поглаживал ее волосы за ухом, вторая его рука уютно устроилась у нее на пояснице. Игнашка поджалась, вытянулась в струну и напряглась, застыла, встревоженно застреляла глазами в разные стороны; ее уши полыхали, чему Тихон не удивился, хотя и озадачился. - А я мимо проезжал. Дай, думаю, заеду, - усмехнулся он. Игнашка подозрительно посмотрела на него. - Мужик, - глуховато отозвалась она своим восхитительным вибрирующим то ли контральто, то ли тенором, ехидно прищуривая глаза и только что не подмигивая, - ну ты в курсе. Тихон засмеялся. Он прижал ее к себе и с наслаждением зарылся лицом в волосы. - Ты такая замечательная, - прошептал он, гладя ее волосы. – Прямо так обидно, что у тебя сегодня очередные дела. Игнашка надулась, издала непонятный звук, похожий одновременно и на стон, и на рык, прищурилась и покосилась на него и осторожно, втайне надеясь, что Тихон ничего такого не заметит, потянулась щекой к его плечу и осторожно втянула запах Тихона. Под аурой стандартного одеколона, право на который она с некоторых пор признавала только за ним, угадывался личный, индивидуальный запах Тихона, который она тоже научилась определять. Этим запахом хотелось упиваться, в нем хотелось купаться, он воспринимался как свой; Игнашка непроизвольно расслабилась, признав его и доверившись. Рука Тихона осторожно поднялась вверх по спине и спустилась вниз, на ягодицы. Он кончиком языка провел по ее шее, торжествующе ухмыляясь, потому что не только услышал, но и по вибрациям кожи почувствовал, как Игнашка набрала полную грудь воздуха и затаила дыхание. Он заглянул ей в лицо; она дышала неглубоко и редко, почти круглыми встревоженными глазами глядя на него. Тихон коснулся губами ее губ. И еще раз. И еще раз. Игнашка подалась к нему, прижалась, держа руки вытянутыми по швам, что удобства ситуации не добавляло. - Ты бы меня обняла, что ли, - Тихон говорил бархатно, задевая то ее губы, то перемещаясь к скулам, мочкам, наслаждаясь ее реакцией и жаждая большего. Игнашка издала утробный звук, явно недовольный, немного возмущенный, и дернулась из его объятий. - Что еще? – напыжилась она, плотно сжимая губы. - Тебе в подробностях рассказать, что еще? – Тихон потянул ее к себе, но Игнашка оттолкнула его руку. - Не лезь! – вознегодовала она и ткнула его в грудь. – Мне работать надо! - Мне тоже, - горестно вздохнул Тихон. – Не поверишь, тружусь в поте лица, - сделал он строгое лицо, когда Игнашка вперилась в него, выискивая подвох, - на благо отечества и своего личного кармана, и работы меньше не становится. Пашу как вол, устаю как собака, одна отрада, увидеть твои светлы очи и утонуть в них, - снова замурлыкал Тихон, пряча лицо у нее на плече. Она присмирела, позволила ему подтянуть себя и снова прижать. - Ну хоть в пятницу ты не работаешь? – просительно зашептал он, бережно оглаживая ее спину и вслушиваясь в то, как вибрировало ее тело. По нему неожиданно пробегали волны настороженности, и Игнашка замирала; их сменяли волны заинтересованности, почти детского любопытства, и Тихон начинал ликовать. Игнашку начинало спорадически потряхивать от страха, чтобы эта ее реакция сменилась новым приступом любопытства. У Тихона завибрировал телефон, и только это спасло Игнашку от его новых маневров. Он быстро, отрывистыми фразами переговаривался с собеседником, механически поглаживая ее по предплечью, но отрешенно глядя на стену рядом со стендом, даже не на саму Игнашку. Она могла высвободиться, но вместо этого косилась на стену, и упрямо давила жалобный голосок, который пытался вымолить еще пару минут того... того, ну того самого, что оказывалось и жутким, и пугающим и жутковато-манящим, и уютным, и обнадеживающим и много чего еще. Тихон подбросил телефон на ладони и обреченно посмотрел на Игнашку. - Кажется, в субботу я работаю, - невесело усмехнулся он. – И в воскресенье. Так что мы делаем в пятницу? Игнашка неопределенно пожала плечами. Ей хотелось найти хотя бы самые незамысловатые слова, но в голове царил блаженный вакуум, даже мысли отказывались формироваться. Хотелось просто стоять и наслаждаться. Хотя хотелось и как следует потрясти себя за шкирку, чтобы не сильно раскисать. - Тогда я за тобой сюда подъеду, окей? Игнашка снова неопределенно пожала плечами. - Договорились тогда. – Тихон потянулся к ней, чмокнул в щеку, в нос, в губы, убрал волосы со лба, ласково улыбаясь. – Ну давай тогда, будем прощаться. Тихон уехал. Игнашка стянула с рук рабочие перчатки и снова натянула их, обиженно глядя на дверь, словно ожидая, что он снова покажется. Затем нахмурилась и топнула ногой. «Блин, - процедила она. – Ну блин же!» - и почти привычно пнула ближайший станок. Подумала и пнула его еще раз, а затем прислонилась к нему, изучая перчатки. Внутри волновалось море незнакомых томлений, мечтаний, желаний, было обидно, что он так внезапно приехал, еще обидней – что так быстро уехал. Игнашка стянула перчатки, бросила их на станок и приложила холодные и влажные ладони ко своим щекам, клоня голову к груди. Еще хотелось дернуть себя за волосы, но это точно чревато. Игнашка осторожно понюхала воздух: ей казалось, что аромат Тихона еще не до конца растворился в нем. Она глубоко вздохнула и потянулась за перчатками. *** Мне, если честно, было странно, что Тихон все-таки пришел снова к нам. Еще казалось, что Федорыч его обязательно встретит чем-нибудь нехорошим типа фенолфталеина в кофе, но нет, обошлось. С мужиками просто, если честно. Они или вообще не способны на злопамятство, или только и делают, что в планах на мировое господство прикидывают, кого еще в серной кислоте растворить. Либо—либо. Это и хорошо. Однажды понял, что за тип перед тобой, и потом можно быть спокойным, мужики парадигму поведения сильно не меняют. С девушками сложней все. Они даже когда говорят «белое», могут подразумевать тысячу самых разных оттенков, мне в этом приходилось не раз убедиться. Это, наверное, и интересно. С другой стороны, прав, возможно, и Федорыч, он однажды задумался после моего вопроса, отчего бы ему подругу не завести. Он тогда сказал, что слишком долго был один, чтобы портить свой ритм ради сомнительного удовольствия засыпать под чей-то храп. Ну меня тогда дернуло за язык поинтересоваться, неужели не хочется быть не одному. Он засмеялся, только не как обычно, добродушно, с прищуром, когда его собеседник себя ободренным чувствует, а по-другому, глухо, как заухал. Он говорил тогда, что в своем одиночестве уже знает, чего ждать, и от себя, и от него; а если туда кто-то вмешается, как это понимать надо будет? Он, мол, настолько привык один, что с другим уживаться без сверхъестественного стимула, именуемого любовью – или просто избытка гормонов в крови,будет куда сложней, чем, скажем, перпетуум мобиле изобрести. Мне почему-то подумалось тогда, что если, допустим, говорить о его решении быть одному, это все-таки сильней мужчинам свойственно. Что там за причины были, просто он разочаровался, или сначала разочаровался, а потом понравилось, кто его знает. Он вообще товарищ самодостаточный. Ну и естественно он не мог от меня вопрос получить, а я ему сильно мешаю? Нет, на самом деле. Он же вообще не обязан совершенно со мной носиться. Ну ладно там, мой отец ему какая-то вода на киселе. Ну ладно, даже мать моя, точнее бабка ему кем-то там доводилась. Но какое у него со мной родство – кто его знает. Вроде дважды троюродный или какой там племянник двоюродным не становится; так что он мне ничего такого не должен. Понятное дело, что мы коммуналку пополам делим, холодильник вместе заполняем, ремонт тоже поровну. Мне вообще хотелось ему еще и плату платить, типа за съем жилья, но тут уж он уперся рогом, и все. Сначала неловко было. А потом как-то нормально, все ведь поровну. Конечно, мою комнату мне пришлось самостоятельно отделывать, и комната совсем мелкая, на ту пору у него только она свободна и была. Он потом освободил большую, а мне уже так уютно в моей каморке было. Она маленькая совсем. Не комната, так, полкомнаты. Но уютная. Даже балкон есть, то есть выход на общий. И самое главное – моя. Федорыч сюда только со стуком и очень вежливо заходит. Он ее вообще не любит, говорит, у него клаустрофобия развивается; а мне комната тем и хороша, что маленькая. И дотянуться до любого предмета легко, и простор не давит. Федорыч говорил поначалу, что у него шкаф больше, чем этот чулан, а мне это и нравится, что стены близко и окно совсем узкое и его можно легко зашторить. Не понимаю я всех этих мод на огромные пространства – это получается, что ты один в пустыне стоишь-сидишь и только и удовольствия, что знать, что никого на полкилометра кругом. Так вот, Федорыч на мой вопрос о том, сильно ли я ему мешаю, все-таки его же квартира, и бизнес его, а он меня за собой как любимую карманную собачку тягает. И поддерживал тогда здорово, и потом. И сейчас, с Тихоном. Федорыч сказал только, что если я надоем, то он не постесняется потребовать мой чулан обратно и мою ставку сократить. У меня наверное в ответ на его слова не лицо, а рожа была, что он засмеялся. Но что он это скажет, хорошо. Не хочу у него на шее камнем висеть. С ним вообще хорошо. Он не лезет в душу, не поучает, уж я эти интонации не люблю, слишком часто мне их слушать довелось, а Федорыч дозволяет самостоятельность. Еще когда только началась моя работа у него, он от меня по сто вопросов получал; терпел, мужественно терпел. Потом потащил в первый рейс, потом во второй, потом выпинал в первый мой самостоятельный, хотя и страшно было. Оказалось, что ничего страшного, тем более люди на базах нормальные работают. И договориться можно, и обменяться шутками, и о чем чуть посерьезней поговорить. Потом, когда он узнал, что есть возможность подзаработать на такси, пожал плечами и сказал: «Молодец». Мне, кстати, хотелось совета и даже обидно стало. Но тогда тоже интересно получилось. Это ночная смена была, и я домой возвращаюсь, ни о чем не думаю, ни о плохом, ни о хорошем, только есть хочу. А Федорыч уже сидит на кухне, и перед ним кофейник стоит. И омлет пожарен. И кажется мне, он всю ночь спать не ложился, меня ждал. Так что говорить с ним не всегда и надо, просто обращать внимание, что он делает. Мне еще жутко, просто жутко стыдно было, когда Тихон к нам зачастил. Сначала – ну друзья и друзья. У меня так, конечно, есть и знакомые и приятели. Мы и работаем вместе, и встречаемся иногда. Но Федорыч о них знает, их – как правило нет. А что: у меня мобильный, у них тоже, поэтому сюда звонить не будут. Друг ко другу в гости ходить – я у них бываю, но редко. Беда с ними, верней с их девушками, невестами и женами. Правда беда. Они как меня завидят, так сразу становятся похожими на ос. Как будто моя вина в том, что я выгляжу как девушка. И мы можем только, допустим, о двигателях говорить, или компьютерах, или чём еще, но эти их подруги все равно нас в чем угодно подозревают. Ну и поэтому в гости к ним я не ходок. С Федорычем они если и пересекаются, то не так чтобы часто. Ну, автó отремонтировать, естественно. У некоторых либо родители с ним знакомы, либо о нем наслышаны. Город у нас пусть и большой, но такая деревня – все знают всех. Но просто так в гости заглядывать как-то не сложилось, не приучены. А Тихон знает ведь Федорыча, не так чтобы очень хорошо, но знает, и со мной только недавно познакомился. Мне очень стыдно было, когда все началось. Правда. То есть Федорыч, конечно, знает, понимает, поддерживает, но вот как это расценивать, когда у меня друг появляется, я просто не представляю. С другой стороны, было бы проще, если бы у меня подруга появилась? То есть, если у меня с парнем отношения складываются, то кто я и кто он – гей? Не гей? А если с девушкой – то мы лесбиянки? Или она так и осталась бы со своей нормальной гетеросексуальной ориентацией? В общем, у меня тогда состояние было похоже на приступ хомячковой гиперактивности, как Федорыч сказал. Нет, на самом деле, тогда все так резко получилось, мне даже почудилось, что больше ничего и не будет: вот только мы с Тихоном сближались, вот с друзьями знакомились; вот он чего-то затребовал, вот пятится назад, вот за ним дверь закрылась. Ну пришлось немного попечалиться, у себя в комнате посидеть. Федорыч тоже вроде глаз не спускал, хотя мы только парой фраз и обменялись. Но он понял, он все сразу понял. И у меня уже почти получилось смириться, да и вообще мне и до этого надеяться не сильно надо было – ну куда мне еще и в пару с кем-то становиться? Больно, конечно, было, обидно тоже. Только мне никогда в голову не приходило вообще думать об этом, надеяться, что ли. Бабка, когда с дедом очередной настойки надегустировавшись была, сильно любила меня обнимать и всхлипывать, что-то типа: бедная ты, горемычная, никому не надо будешь, никто на тебя не позарится. Ну как-то и верилось. Потом, когда в школе все женихаться начинали, бабка тоже любила всхлипывать и говорить: а та с мальчиком дружит, и та, и та, а ты никому нафик не упала. Оно, конечно, жутко подмывало спросить, а что, в мире других радостей нет, кроме как с кем-нибудь поженихаться, но мне мой опыт говорил, что лучше нет, чем держать язык за зубами, а то нытья и упреков не оберешься. Как будто в этом целиком и полностью моя вина. Хотя та же профессорша говорила, что скорее всего либо у матери гормональный фон в силу каких-то патологий был нарушен, и у нее это могло даже быть хроническим, либо она банально получила сотрясение мозга, и от этого случился выброс тестостерона, который и повлиял на эту дурацкую неопределенность. Оно еще и наследственным может быть, это мое состояние, то есть от предков доставшимся. Но это надо либо к матери, либо к отцу идти и спрашивать, как у них с этим дело обстояло. А спрашивать значит еще раз признаваться. В общем, так и было спущено это на тормозах. Понятно же, что меня как-то готовили к тому, чтобы мне либо замуж выходить и по гроб жизни благодарить, что взяли, не выбросили, либо оставаться в гордом одиночестве, заводить котов, пыльную герань и вязать салфеточки, вздыхая о чужом счастье. Потом та история случилась, со всеми поездками, анализами, опять же врачи тоже как на диковинку глядели. И после таких взглядов, как в кунсткамере, когда к тебе подкатываются и приглашают в кафе, сразу видишь злой умысел. Там был один, то ли студент, то ли интерн, который как раз и попытался. А у меня электричка совсем впритык была, ну и было тому парню отказано. Потом, сильно потом, уже когда Тихон основательно так утвердился в нашей жизни, мне понятно стало, что не просто так тот человек компанию захотел, чтобы кофе попить. Но мне уже заметно было, как Тихон на меня смотрит, или, к примеру, Андрюха на свою Людмилу, и вроде даже и понятно, почему они так смотрят и что за этим стоит: внимательно, радостно, восхищенно, улыбаясь и заранее одобряя все, что другой скажет или сделает. А тот парень похожим образом и смотрел. То есть не как на чудо-юдо гороховое, и не с сочувствием, этого я не люблю, а именно так, заранее решив, что все, что я говорю, хорошо, ну кроме: «Извини, в другой раз». В любом случае, меня вся моя жизнь готовила, чтобы мы с Федорычем вдвоем бобыльствовали, он бы салфетки вышивал, мне бы жребий выпал герань растить, может, кошечку завели. Моя хомячковая гиперактивность улеглась, смирение почти победило, и тут появился он. Вот он стоит такой растерянный, суровый, решительный, а у меня кулаки чешутся. А еще в зобу дыханье сперло, и как жаром окатило. Такая злость на него разобрала, что не передать, мне боязно стало, что не сдержусь, дотянусь до чего-нибудь и устрою ему Варфоломеевскую ночь. Получилось удержаться, за что мне большое «молодец» и на полке пирожок. И так здорово на душе было, что он все-таки пришел, и страшно, что он снова уйдет, или что я брякну что-то, совсем мелочь, но которая будет иметь жуткие последствия, вроде как он все воспримет слишком серьезно. Что он там говорил, и не помнится особо, в ушах гул стоял, руки еще тряслись как ненормальные, и не знаю, правда не знаю, чего хотелось. Во мне уже почти силы нашлись, чтобы встать, зайти за стол и послать его лесом, а он мои руки взял, и все забылось. Он их по-особому брал, не так, как, к примеру, другие руки пожимают. Взял и спрятал их, и смотрит еще так – не совсем виновато, но с надеждой, и улыбается, и что-то совсем несуразное говорит. А его пальцы по моим рукам так бережно проходятся, как будто он новорожденного крысенка гладит, а не солидного техника с соответствующего качества кожей на руках. Мне еще и в масле довелось поплескаться до этого, и отмывать руки бензином; в общем, на что мои руки похожи были, лучше не думать. А он их гладит. И в глаза смотрит. В общем, получилось, что мы договорились ехать к нему. Хех, и я хоть убей этого не помню. В общем он опять уехал, а мне показалось, что все это примерещилось. В смысле, если надышаться всякими разными парами, и не такое привидится. С другой стороны, Федорыч наверняка ведь что-то знает. Мне прямо крови захотелось, когда он на меня посмотрел и обрадованно спросил, куда меня Тихон вести собирается, но вместо этого на смех пробило. У него неплохая квартира, нормальная, небольшая и уютная. И место хорошее, под окнами машину можно нормально парковать, а за пару кварталов целый гаражный кооператив. Он рассказывал, как ее покупал, как ремонт делал, но я не помню особо. Мне совсем непонятно было, как себя вести и что от него ждать. Потому что вроде как он мое согласие получил, только с чем там это согласие было, и не упомню особенно. Вроде как ничего криминального, но кто Тихона знает, чего он от меня захотеть может. Хотя понятно же, наверное, чего, недаром он все-таки вернулся. Видно, придется как-то привыкать к мысли о том, что не только нам за руку держаться. Меня сами эти мысли прошибали как током, потому что это было страшно, да еще и с уродским телом моим. Тихон, очевидно, такими глубокими мыслями не заморачивался; и мне казалось, что он совсем иначе стал ко мне относиться. До этого явно было, что он видит во мне слабый пол, а теперь он как-то иначе себя со мной вел. Похоже на то, как с Тимкой. То есть немного снисходительно, немного умиленно, ну ладно, я младше, вроде не самая основательная ему ровня, потерпим пока. С другой стороны, он все так же и стулья передо мной отодвигал, и двери открывал. И все равно что-то было иное в его отношении. Он не бежал мне навстречу, когда мне что-то тяжелое нести приходилось, а раньше бы бежал. И советовался, и спрашивал мнения. В общем, почти на равных. Мы как будто на одном уровне стояли и смотрели глаза в глаза. К этому, кстати, быстро привыкаешь. Мне как-то довелось с одним хмырем столкнуться. Но как Федорыч сказал, это клиника и поэтому корректируется либо болгаркой либо ботулином. В общем, сам Федорыч умотал в фининспекцию. Как это обычно бывает, когда отчет подготовлен и отправлен нормальный, а у начальника города день рождения. Бюджет не дозволяет слишком большие суммы из основных фондов налево пускать, они же там подотчетные, бла-бла, поэтому пополняют вспомогательные. Потому что к начальнику с простым букетом цветов на ковер не пойдешь, соответственно надо подарочек с соответствующим лейблом, а отдуваться тем, кто эти фонды потенциально мог бы пополнить. Федорыч как-то и зол был до безобразия, и не мог не развлекаться, потому что изящества у наших чинуш не хватает. Вот. Поэтому мне приходилось за него управляться. А сейчас народ валом валит, резину менять надо, масло менять надо, и тд., и т.п. Встречаются, конечно, троглодиты отменные. Один такой когда меня увидел, оценил, решил, что я тут за секретутку, как будто рабочие комбинезон и ботинки на мне для антуражу надеты. Когда он узнал, что я еще и его автó смотреть буду, так тут же поперся со мной, чтобы чего доброго его птичка, его ласточка не развалилась от скорби. Там и машины было – таз девяносто лохматого года, но зато с аэрографией и охренеть какими спойлерами. И что бы этот придурок от меня не слышал, мол опорам хана, рессоры менять надо, проводку тоже, рулевая колонка разбитая, тут же фыркал. Типа ему друг говорит, что все в порядке, и что я могу понимать. Верней как. Сначала этот фраер говорил, что у него друг крутой. Ага, на приоре ездит. А потом реально перешел на лейтмотив: сиськи и техника несовместимы. Пришлось на хитрость идти и заявить сумму с четырьмя нулями на ремонт. Понятно же, что этот горемычный уревел в ночь на своем тазе, что крылья только дивом не отвалились. Федорычу пришлось говорить, чего уж, потому что вроде как клиент упущен. Да еще клиент из тех, кто не поленится направо-налево вопить, какой тут сервис фиговый. Федорыч только фыркнул. Потом мы пиво пили, он и спросил, тот членонос о сиськах высказывался или нет. Ну, пришлось говорить, что высказывался, и даже – как высказывался. Федорыч заулыбался и сказал, что я молодец, что его отвадил. Потому что ему такие отморозки и за ванну с золотом не нужны. Мужиков иногда фик поймешь. Тихону явно нужно было не только со мной за ручку держаться. Он когда меня целовал, ему тяжело было все как бы прилично обставлять. Это чувствуется. Наверное, потому, что тогда много чего помимо чувствуется. Как он к себе прижимает, как он дышит жадно, как стоит напряженный и переводит дыхание. Понятно ведь, отчего. Не такие мы и дремучие. Сами мучимся иногда. Верней, иногда было раньше. Теперь даже часто. Ничего иногда не могу поделать, просыпаюсь, и все нутро в один огненный клубок превратилось, ноги сводит прям, руки вниз тянутся. Жарко, не то что до испарины – до пота жарко. Мне иногда Тихона страшно видеть, потому что боюсь, что снова реагировать начну. Мне всегда думалось, что глупость ведь все эти поцелуи, слюнтяйство одно, а теперь понимаю, почему девчонки так целоваться любили. У него улыбка замечательная. И глаза. И им стоит любоваться. Он такой – основательный, что ли. Надежный. У него рука широкая, когда он ладонь на спину кладет, никуда не спрятаться-не скрыться, как будто хотелось. Не хочется, правда, хочется прижаться к нему, вытянуться вдоль его или обвить его. Открыться ему, довериться, и страшно. Потому что такого желания ни с кем рядом испытать не доводилось. Самое странное, самое неожиданное – это то, что мое тело мне непослушным стало. То жар по нему пробежит, то грудь как будто от холода заноет, то зубы сводит. И ниже, ниже талии, в смысле, тоже все совсем непослушное становится. Мне ведь нравится девчонками любоваться. Но так, чтобы от этого возбуждаться – никогда. Мне и парни многие красивыми кажутся. Хотелось бы, чтобы, например, плечи такие же широкие были. Но чтобы возбуждаться – никогда. А тут именно эта самая физиологическая, мать ее, реакция! В общем, даже не знаю, надо с этим что-то делать или не надо. Стоит немного себя повоспитывать и все-таки решиться на что-то или подождать, вдруг он что-то предпримет. Но что меня действительно занимает – это дом. Его родители с таким смаком об этом говорили, что мне только удивляться и оставалось. Тихон сам сиял как начищенный пятак, когда об этом строительстве рассказывал. И в пятницу он тащит меня туда. И чего он с этим домом так носится?