О доверии и прочих тараканах

Родители любили потешаться над Тихоном, говоря, что у него слоновья память. Он любил озадачивать их, когда был совсем маленьким вопросами наподобие: «Мама, а когда мы пойдем есть мороженое с орехами в то кафе?» или «А куда делся мой самосвал?». Мороженое с орехами в кафе-мороженнице было преположительно в его раннем дошкольном возрасте, потому что потом на месте этого злосчастного кафе сначала открылось казино, а потом суши-бар, называемый – невероятная изобретательность – «Ветка сакуры». За ним чередой пошли «Тростниковые хижины», «Пристанища пиратов», «Сокровища Альгамбры», но простой пломбир с орехами был только в том, практически безымянном. Самосвал Тихону был дарен троюродным дядей-подводником, который непонятно какими судьбами оказался в гостях у своего брательника; был он хорош, но четырехлетнему Тихону слишком велик, как решили родители. Его и передарили кому-то повзрослей, надеясь на принцип с-глаз-долой-из-сердца-вон. Не сработало: Тихон спросил, где его самовал, который он должен был получить на первый день в школу. И не срабатывало несчетное множество раз потом. Отец вынужден был договариваться с ним, мать – тоже, Тихон скидки на пол делать не собирался, а мать под его изучающим взглядом ёжилась не хуже отца. Слоновья память подкинула Тихону и первые воспоминания о котятах, которых кошка принесла в подпечек в сельском доме бабушки и дедушки. Тихон вытащил их тогда и играл с ними все выходные. Котята были совсем мелкими, но уже зрячими. И у них была поразительная особенность – мгновенно засыпать, иногда даже на ходу. Вот идет этот пушистый комок, идет, идет, затем запутывается в лапах и сгружается на пол. Тихону почему-то вспомнился и Тимка, который похожим образом умудрился заснуть рядом с прогулочной коляской. Мать неожиданно ловко сыграла на самолюбии Тихона и вытащила его на детскую площадку, хотя тот уже и в школу ходил и считал себя взрослым, и возиться с совсем мелким Тимкой совсем большому третьекласснику не пристало. Но у совсем мелкого Тимки есть и старший брат, и он же хороший старший брат, заботится о маленьких? Разумеется, Тихон старался быть хорошим старшим братом и с азартом новоипеченного Ушинского таскал Тимку за собой по всей площадке. Мать встретила подруг, сопалатниц по роддому и азартно обсуждала с ними общее прошлое, не забывая похваляться и своим будущим в составе преисполненного важности Тихона и не менее важного Тимки, который послушно лез за Тихоном на горки, качели, пытался даже на дерево, но не дорос, да и мать окрикнула; Тихон тоже присмирел, но совсем ненадолго, найдя еще развлечений. Мать крикнула им, чтобы собирались домой, и Тихон потащил Тимку к ней. Он довел мелкого до коляски и отпустил на секунду. А когда отвернулся, его уже не было. Он рванулся искать его к площадке, но хорошо обернулся: Тимка лежал у коляски и мирно спал. Женщины, оказавшиеся свидетельницами сцены, разделились на два примерно равных лагеря. Один тут же запричитал: «Загонял младшенького, охальник!», второй умилялся: «Загонял младшего, молодчинка, теперь спать будет». Игнашка только что была вполне бодрой, послушно подставляя губы, сама тянулась за поцелуем, замирала под любопытными губами Тихона, которые исследовали шею и все более алчно искали плеч, судорожно вдыхала воздух, вздрагивала, ублажая его райской музыкой, и вот она спит, выгнув шею, подняв плечо, сдавшись Морфею на полувздохе. Тихон подтянул ее к себе поближе, обнял и отдал команду ко сну. Привычка, воспитанная в армии, а затем укрепленная вольной жизнью частного предпринимателя, для которого сон был роскошью, а иногда и непозволительной роскошью, давно искоренила необходимость в будильнике. Тихон снисходительно отпустил себе еще несколько минут, не мог не позволить, вслушиваясь в Игнашкино дыхание; время-то было замечательное – можно лишний раз погладить волосы, можно еще один раз коснуться их губами. Можно внимательнее рассмотреть упрямый нос и полюбоваться ресницами. Можно осторожно провести рукой по контурам ее тела, длинного, поджарого, угловатого тела, и задержаться на границе, которую Тихон добровольно установил: вот до сих пор можно, а потом будет интим и разврат, с которым надо погодить, и помечтать, заглянуть в будущее, в котором гурии стыдливо прикрываются вуалями, посрамленные ею, такою родною, такою непредсказуемою, такою непосредственною. Рука возвращалась на лопатки, Тихон облизывал пересохшие губы. Дыхание выравнивалось, и он отпускал себе еще минуту неги. Игнашка проснулась, застав Тихона врасплох, неожиданно вырвав из мечтаний. Она вернулась, его привычная Игнашка. Стеснительная, неловкая, стыдливая, порывистая. Лежала тихо и пыталась определиться, что дальше делать. Тихону даже показалось, что комната наполнилась угрожающим рокотом ее мыслей, враз начавших переворачиваться в ее голове. – Доброе утро? – ласково прошептал он ей на ухо. Игнашка помолчала. – Доброе, – выдавила она. Ухо, которое рассветный полумрак не скрывал от Тихона, заалело. Он коснулся его губами – горячее. – Как спалось? – ласково усмехаясь, поинтересовался он. Игнашка перевела дыхание. – Нормально, – тихо-тихо, едва слышно буркнула Игнашка и завозилась с явным намерением сбежать по важным утренним делам. Тихон отодвинулся, давая ей возможность высвободиться. Игнашка скатилась с матраса и почти побежала из комнаты. Он закинул руки за голову и довольно потянулся. Игнашка необъяснимо нервничала. Она избегала смотреть на Тихона, отдергивала от него руку, если случайно касалась его, вздрагивала, когда он дотрагивался до нее. Тихон, вначале решивший в порыве любви ко всему миру не обращать внимания на ее загадочное поведение, постепенно начал мрачнеть. Завтрак оказался скомканным и совсем непохожим на нежную и уютную трапезу, которую он предвкушал. Игнашка послушно исполняла все распоряжения Тихона, но упорно молчала, время от времени вспыхивая, как маков цвет. На попытку взять ее за руку она отреагировала рассерженно распахнутыми глазами и угрожающе пожавшимися губами. На попытку приобнять за плечи – отскочила на полметра. На вопросы она отвечала мычанием, которое почти однозначно читалось как «отстань!». Тихону это надоело, и он угрюмо замолчал сам. Он отвез ее домой, не проронив за дорогу ни слова, и поехал к себе, готовиться к рабочему дню. Федорыч никак не откомментировал внезапное желание Игнашки устроить субботник на участке, сказал только, что у него на эти глупости времени нет, а надо готовиться к турниру. Он себя чуть ли не уязвленным почувствовал, когда Игнашкино лицо вспыхнуло неподдельной радостью. За ним самим водилось такое: если оказываешься в сомнительной ситуации или если чувствуешь себя не пойми как – работай. Чем тяжелее, тем лучше. А Игнашка поработать не дура была. Совсем не дура. Хотя что там в такую погоду ненастную можно было делать-то – с неба сыпалась изморось, на земле стояли лужи, на отдельных участках куда больше напоминавшие пудинг, сырую, набухшую ноябрьскую листву, густой шубой лежавшую на почве, едва ли смог бы поднять самый резвый ветер, но если человек считает, что в попытке противостоять энтропии в такой невнятный день есть смысл, то кто ему Федорыч? А Игнашка со страстностью, которой никогда в себе не замечала, воевала с листвой, с мусором, захотела было окна помыть, но в дождь это было как минимум нецелесообразно. Хотя внутренние рамы она облагородила. В цеху пол только что не блестел. В Федорычевом бюро – скрипел от чистоты. Станки довольно лоснились. Полки приобрели непривычно цивилизованный вид; папки, журналы, гроссбухи стояли ровно, как по струнке. Игнашка оглядывалась, выискивая еще одну жертву своего беспокойства, но и время было позднее, и освещение в помещениях если и справлялось с осенней мглой, то с большим трудом. Поэтому она еще раз обошла помещения, надеясь на хоть что-нибудь, требовавшее внимания, скривилась и потянулась за курткой. Тихон не без основания гордился своим ровным темпераментом и чуть ли не врожденной выдержкой. Такого же мнения были о нем и его сотрудники. Похожим образом считали партнеры; тем более он в избытке предоставлял подтверждения этому мнению. Но оказывалось, что и Тихон может рыкать со злостью, и орать по телефону, и даже сидеть за столом, обхватив руками голову, до побелевшей кожи вжимая в нее пальцы. У него наверняка драма в семье, шептались со смесью сочувствия и злорадства дамы. Бывает, тихо переговаривались мужики. Продуктивность с таким настроением начальника оставляла желать лучшего. Начальник и сам понимал, что поведение для него, мягко говоря, нетипичное, что его несет, но и остановиться не мог, пытаясь выплеснуть свою фрустрацию на ни в чем неповинных людях. И даже тот прискорбный официально неподтвержденный, но неофициально незыблемый факт, что на открытие комплекса, который они доводят до ума совместно с другими несчастными, приедет начальство аж с самого верха, на уровне министра, не меньше, оказывалось куда менее животрепещущей новостью, чем внезапно плохое настроение Шведова. Главный инженер поджидал Тихона в коридоре, терпеливо выслушивая, как тот орал, распекая работников. Тихон наорался, на бреющем полете направился искать очередную жертву, но главный инженер спокойно стал на пути и хладнокровно сказал: – Пошли покурим, Прокофьич. Тихон поджал рот, раздул ноздри, готовясь напасть на него, а главный инженер как ни в чем не бывало сказал: – И не надо мне перед носом Трудовыми кодексами махать. Я их на своем веку куда больше перевидал, чем ты баб перещупал. Давай, пошли. Лысенко шел неторопливо, насмешливо поглядывая на Тихона, срывавшегося время от времени с места, чтобы наорать на еще одну бригаду, как старый пес на молодого щенка, мол, несмышленыш, что с него возьмешь. На крыльце Лысенко остановился, поднял ворот, посмотрел на небо и вздохнул: – Ну что, вот и хана погоде. Осень, что с нее взять. Курить будешь? – Нет, – огрызнулся Тихон, засунув руки в карманы брюк и подняв плечи. Куртку он легкомысленно не взял, а возвращаться за ней не хотелось. – Молодец, – с уважением отозвался Лысенко. – Я раз пять бросал, и все не могу. Как стресс какой, так рука сама к пачке тянется. – Бросить тяжело. Особенно если стаж большой. Отец и пластыри носил, и жвачки жевал, и кодировался, а все без толку, – угрюмо отозвался Тихон. – Так и я, – Лысенко прикурил и глубоко затянулся. – Так и я много чего перепробовал. Однажды четыре года не курил. А жене рак как установили, так и закурил снова. Тихон посмотрел на него. Лысенко смотрел перед собой и задумчиво улыбался. – Первой твоей, что ли? – осторожно поинтересовался Тихон. – Ага, первой, – охотно подтвердил тот. – С моей нынешней вместе пытались бросить. У нее получается раза в два реже, – усмехнулся Лысенко. – Потому что на две моих сигареты приходится только одна ее. Тихон усмехнулся. – Женщины вообще такой народ интересный, – мечтательно улыбнулся Лысенко. – Кажется, знаешь ее как облупленную, а она как учудит чего-нибудь, так думаешь, ну где твои мозги, курица? А потом ты сам учудишь, и думаешь: она меня на фарш пустит, идиота такого. А она ничего, поорет на тебя немного, а потом берет сковороду и на твоих врагов. Лысенко молчал, мечтательно улыбаясь и глядя перед собой. Тихон смотрел на ненастное небо и ждал. – Тебе какая не дала, что ли? – небрежно поинтересовался Лысенко. – В смысле? – ощетинился Тихон. Лысенко повернул к нему голову и осмотрел его прищуренным глазом. – В том самом, Прокофьич, в том самом. Он сделал затяжку и снова повернулся к Тихону. – Они точно куры, – зарычал Тихон. – Вот просто ку-ры. Повернувшись к стене, он пнул ее ногой, другой, снова развернулся лицом ко двору. – Вот чего им надо? Все же хорошо было. Нет – утром как чужой человек. Деру дает, только пятки сверкают. Не понимаю. Вот Карлыч, реально не понимаю. – Тихон тяжело вздохнул. – Ну что ей в голову взбрело? Лысенко хмыкнул. Затянулся. – Моя первая, после того как мы на турбазу в первый раз вместе съездили, две недели от меня потом у мамки пряталась, – ухмыльнулся он. – Я к ним в гости ввалился, потащил гулять и говорю: ты чего? А она: «Мне сты-ыдно!». Я говорю: «Чего это тебе сты-ыдно?». А она: «А вдруг ты обо мне плохо ду-умать будешь!». Конечно буду: ни слова не сказать и к мамке удрать. Овца, как есть овца. Тихон не смог сдержать смешка. – Она вообще сильна была в этом плане. Чуть что натворит, так сразу к мамке сбегает, – ласково поделился Лысенко. – Такая... такая была временами! Так и не повзрослела. С неба сыпал пылью осенний дождь. Угрюмо шумели мокрые деревья. Погода была подходящей для того, чтобы смотреть на жизнь отстраненно, пытаться разглядеть одновременно и ее начало, и конец. Чем Лысенко и занимался. Тихон просто размышлял: овца? Или нет? Лысенко докурил, потушил сигарету, выбросил в урну. Сплюнул и похлопал Тихона по предплечью. – Ну что, пошли отгребать дальше? – Иди, – отстраненно отозвался Тихон. – Я чуть постою. Охлажусь. – Ты только до бронхита не доохлаждайся. Нам еще центр сдавать. За Лысенко закрылась дверь. Тихон постоял немного и полез за телефоном. Долго смотрел на последние Игнашкины сообщения, такие куцые, такие неловкие, такие угловатые, как будто из лоскутов сшитые, улыбался то сардонически, то скептически, то ласково. Затем, спрятав телефон, поежился и пошел внутрь. Сообщение писать не хотелось, да и смысла не было. Она могла быть где угодно, и вовсе необязательно сидеть дома в своей светелке и кручиниться о нем. А могла околачиваться на отстойнике такси в нетщетной надежде подкалымить на шпильки-иголки. Скорей набор головок для гаечных ключей, поправил себя Тихон и усмехнулся. Она неугомонная, его Игнашка. И тараканы у нее в голове под стать. Наверное, имело смысл дать ей повариться пару дней в собственном соку, да и с этими приемками ему на Игнашку никаких сил не хватит. Тихон продолжил берсеркствовать на объекте, но его ор воспринимался конструктивно, потому что и интонации в нем были иные, не злые и мстительные, а азартные, предвкушающие, и шутки начали проскальзывать. Время от времени даже улыбка начала появляться на его лице. Лысенко только усмехался на попытки выведать, что такого страшного случилось у Тихона, что это оказалось возможным вылечить простым пятиминутным перекуром. Любопытство все-таки – неотъемлемая часть человеческой натуры, буде то мужская или женская. Любопытствующих было много, ответ у Лысенко один: «Да ничего особенного, иди работай». Суббота заканчивалась. Впереди было воскресенье, а за ним через пару недель еще одно, к которому, типа не к какой-то определенной дате, а именно к выходному как ко дню, способствующему укреплению семейственности, бла-бла-бла... администрация и решила приурочить открытие. И подрядчик и субподрядчики орали благим матом, что не успеют, не смогут, но им сказали: «Подумайте, как это будет выглядеть в глазах общественности» – и намекнули на возможность тихо довести до ума недоделки в рабочем порядке. В последнем сомневались все, но против умных дядь сверху кто попрет? Времени оставалось все меньше, недоделок обнаруживалось все больше, а Тихону снова казалось, что ему все по плечу. В конце концов, Игнашка не тот человек, который откажется от своего слова. А слово она дала. И когда у него в перспективе такое замечательное светлое будущее, что ему какие-то левые дяди и какие-то ничтожные недоделки? Сам объект мечтаний Тихона пытался придумать еще занятие, которое отвлекло бы его от мыслей самой разной модальности, сменявших одна другую с лихорадочной скоростью. Игнашке хотелось и сбежать далеко-далеко, и оказаться близко-близко. Целых полчаса она была твердо настроена поступать в следующем году на свою же специальность в свой же вуз, но уже на дневное, и плевать, что это столица, что там уйма людей и совсем иная жизнь, но зато далеко отсюда. Но мысль спотыкалась о обтрепанные джинсы, и куда более важной становилась попытка решить, а какая пара придет на смену этой, такая, чтобы почти парадная. Чтобы никто не подумал, что это тщеславие какое-нибудь, но чтобы это хорошо смотрелось. И маскировочные свойства тоже важны. Федорыч давно сбежал от Игнашкиной домовитости; дополнительно к банальной уборке она еще и в шкафах пыль перетерла и спохватилась, только обнаружив себя в прихожей зашнуровывающей ботинки, чтобы идти в супермаркет за мукой – внезапно захотелось рыбного пирога, а мука закончилась. Она стояла в прихожей в одном ботинке, растерянно глядя на второй, и снова пугалась оставаться наедине с собой, потому что почти знакомой волной нахлынул страх. Игнашке казалось время от времени, что можно украсть для себя совсем маленький кусочек счастья, может быть, кусочек чуть побольше – нормальной жизни, особенно когда Тихон обращался с ней непринужденно, поощряюще, как-то незнакомо, но явно положительно. Время, которое они проводили вместе, оказывалось чуть ли не самым приятным в ее жизни, даже первые дни в своей собственной комнате в Федорычевой квартире не были такими удовлетворительными; хотелось выпрямиться, посмотреть на людей как на равных, хотелось замечать в их взглядах похожее одобрение, а не подозревать всех и каждого в алчном интересе. Игнашке банально хотелось расправить плечи, чтобы похвалиться грудью – была же она у нее, и может даже не зря, попробовать натянуть не широкие мешковатые джинсы, а что-нибудь поснисходительней к ее ногам, чтобы и ими похвастаться, потому что они ведь у нее тоже хороши. Хотелось побыть расслабленной, не так, как ее знакомые девчонки, которые все-таки часто скатывались в вызывающее поведение, а как, например, Люська со своим Андрюхой– легко, естественно, позволять ему обнимать ее при всех, самой добровольно прикасаться к нему, и было страшно: потому что она это сделает, а вдруг нельзя? Вдруг Тихон расценит это не так, или решит, что она навязывается, или что еще можно решить? Вдруг своими необдуманными жестами Игнашка как-то нарушит кодекс поведения девушки и почти невесты, соблюдения которого требует от нее Тихон? Она и так шла непроглядной ночью по тонкому льду в этих их отношениях, не понимая, чего он ждет от нее, и не представляя, какую роль в них отведено играть ей. Пережив привычную пытку душем, Игнашка натянула пижаму и пошлепала в свою комнату. Она почти дошла до нее, но остановилась, развернулась и решительно направилась к огромному зеркалу в прихожей, неизвестно откуда взявшемуся в аскетичной, в общем-то, мужской квартире Федорыча. В тщеславии тот замечен не был, зеркалом пользовался в сдержанных количествах, да и в его платяном шкафу дверь была с зеркалом. А ты гляди, в прихожей – и такое здоровое. Игнашка поколебалась, набрала полную грудь воздуха, словно это как-то должно было приглушить страх, и подошла к зеркалу. Она стояла перед ним и словно знакомилась с собой, изучала себя и искала что-то, ей самой неизвестное. На знакомых женщин она похожа была мало, даже на моделей – не хватало ей бедер, они были узкими. На знакомых мужчин – может, чуть больше. Но опять же, не хватало, плеч не хватало. И тяжести черт лица. Игнашка вытянула шею, поизучала ее, затем выпрямилась, расправила плечи и снова присмотрелась к себе, через пару секунд хмыкнула и щелкнула по выключателю. Ну да, призналась себе самой она, грудь есть. Но надо, во-первых, знать, что она есть, а во-вторых, знать, где искать. Тогда есть шанс найти. Игнашка постояла пару секунд в темноте, собираясь идти спать, но в ее голову коварно вползла еще одна мысль, и снова щелкнула по выключателю, поморщилась, сощурилась, привыкая к свету, и уставилась на пах, повернулась в одну сторону, в другую, скрипнула зубами и пошла в свою комнату. Осмотр не разочаровал Игнашку – трудно разочароваться в заведомо провальном мероприятии; он всего лишь подтвердил то, что она и так знала. Неизвестно, что за извращениями увлекается Тихон, но на такого самца богомола, как она, ни один нормальный человек не позарится. С другой стороны,.. Должна же быть она, другая сторона? В конце концов, вон и Федорыч одобряет выбор Тихона, пусть и посмеивается над ней, но нисколько не сомневается, что у Тихона хороший вкус. И на нее обращают внимание не только как на чудо-юдо какое, но и находят что-то привлекательное. Игнашка попыталась найти еще аргументы, чтобы продлить терзания, но вместо этого переползла к компьютеру. У нее было несколько фотографий, на которых вон-вон там, на краю слева, в четвертом ряду, и ее можно распознать. Она сидела на стуле, вытянув ногу, согнув другую, рассматривала себя, свой класс, свою группу, вспоминала, как ей жилось, и признавала, что неплохо жилось, в общем-то. У нее были друзья, отличные друзья, с которыми и в футбол погонять, и на мопеде покататься, и домашку сделать. С подругами, конечно, сложней, но, например, в параллельном классе девчонке одной бойкот объявляли, вроде даже она пыталась вены резать, потому что была очень толстая. Игнашка видела ее мельком в институте эндокринологии, потом, уже учась в техникуме, и от этого школьная травля вид имела еще более неприглядный. Нет, девчонки Игнашку не жаловали, потому что она вроде одна из них, но ведет себя совсем иначе, а от этих самых инаких все беды как раз: небеса падают на землю, изливается жупел, останавливаются заводы-пароходы и инфляция достигает заоблачных высот. В общем, нехорошо девчонке заниматься мужскими делами, да еще в мужской компании, а ну как она там себе друга заведет и замуж выйдет поперед первых красавиц? На девичьи фырканья Игнашка обращать внимание отказывалась, у нее еще в предшкольные годы иммунитет начал вырабатываться на женские причитания; но такая забавная отстраненность от девичьего общества и лишила ее многого – водилась бы она со своими одноклассницами, к примеру, почаще, понимала бы всяко больше, что в голове у мужчин творится. А вообще, если она и в жизни такая, как на этих фотографиях, то это ужас и катастрофа. Хотя со спины вроде ничего смотрится. На фоне таких почти безмятежных мыслей татем в ночи прокрались мысли о свидании, которое устроил Тихон. Игнашка расплылась в смущенной улыбке, вспоминая и заново переживая его, снова вспыхнула, споткнувшись о свою растерянность утром, которая как-то естественно сменилась жгучим стыдом, и нахмурилась. Как-то хреновый из нее спутник жизни получается. Тихон вокруг нее те еще танцы с бубнами устраивает, а в ответ что? Очередные выбрыки ее комплексов? В конце концов, если человек официально подтвердил свое согласие с изменением статуса, то он и сам должен хотя бы немного измениться в соответствии с этим статусом. Раз Тихон, заведомо более опытный в этих делах, так себя, так может и не оглядываться на других, а присмотреться к нему? Как только Игнашка потянулась за телефоном, чтобы отписать совсем коротенькое, полубессмысленное сообщение, в голове тут же взвыла тревожная сирена. Почему-то вспомнились бабкины пересуды с соседками о том, что женщины нынче не те, никакой стыдливости, никаких приличий, и на шею вешаются, и чужих мужей уводят, и вон – машины водят, ни стыда ни совести. Этот странный иррациональный страх оказаться не такой, как положено, в близких отношениях с человеком, который, как оказалось, сидел в ней совсем глубоко, не высовывался, не привлекал внимания, потому что у Игнашки до этого причин не было встречаться с ним лицом к лицу, укрепился, укоренился там, проник на самые темные глубины и пустил там корни. Он тем более легко пророс в ее подсознании, этот страх, что оказался удивительно похожим на другой ее страх, который сопровождал ее чуть ли не с пеленок – страх разоблачения, страх оказаться всеобщим посмешищем, страх, который она поначалу не понимала, но испытывала, прогибаясь под его гнетом, страх, который утверждался в ней тем сильнее, чем больше она узнавала о себе и о других, страх, который цвел в ней пышным цветом, заставляя ограничивать любые контакты с людьми дружелюбно-официальным уровнем. Федорыч был исключением и до недавнего времени оставался единственным исключением; но он не претендовал на уникальное место в Игнашкиной жизни, как Тихон. С Федорычем получилось как-то естественно. Сначала ее эпопея с местными урологами, затем Институт эндокринологии, и он всегда поддерживал Игнашку, таить от него происходившее было бессмысленно. Тихон появился много позже, когда все Игнашкины страхи и комплексы укоренились, закостенели, закаменели, когда она подозрительно относилась к любому человеку, появлявшемуся на ее пути. Даже если привычные подозрения не подтверждались, допускать нового знакомого к себе слишком близко Игнашка не смела, потому что боялась. Тихон не обращал на знаки, которыми усердно семафорила ему Игнашка, пусть неосознанно, чтобы отстал и не вязался, чтобы убирался восвояси, и у нее не оставалось выбора, кроме как открыться. Тихон и позже не самый щедрый выбор ей предоставил; и каждый раз, когда он требовал от Игнашки перейти на новый уровень отношений, когда он требовал от нее нового уровня доверия, соответственно и страхи в ней обнаруживались новые. И страхи откормленные, упитанные, насыщенные многолетним пестованием. И Игнашка сидела на стуле, вертела в руке телефон, корила себя, что по-дурацки навязала себе на голову целую кучу проблем, и что ввязалась в не пойми что, и что теперь, ввязавшись, пытается удрать в свою норку. С этими нерадостными мыслями она поплелась на кухню, чтобы чего-нибудь пожевать – а вдруг на фоне гастрономического ублажения придет что-нибудь разумное? Какао с молоком, да на ночь, да с корицей оказалось очень уместным. Игнашка все сидела на стуле, вертела в руке телефон, подбрасывала его и оглядывала кухню. Затем, словно спохватившись, подскочила и сунула нос в морозилку. Рыба переместилась на нижнюю полку холодильника, еще раз были проверены все запасы пряностей, Игнашка сварила себе еще совсем немного какао и, сосредоточенно сдвинув брови, принялась за сообщение. Получалось оно не так чтобы очень, Игнашка уже пятый раз начинала его заново, но наконец получилось что-то, относительно удовлетворительное. Игнашка отправила сообщение и пошла в свою комнату. Тихон сидел на диване и пялился в телевизор стеклянными глазами. Впереди еще один день и еще одна неделя, потом объект должны сдать, и о нем можно забыть как о страшном сне. Но до того времени оставались этот самый один день и еще одна неделя. И помимо этого объекта – еще один крупный, пара помельче и рутинная частная мелочь. Жить, конечно, здорово и замечательно, но где-нибудь на Мальдивах, а не тут, проводя время в этих крысиных бегах. И это хорошо еще, что Тихон сознательно не лез слишком высоко, не стремился развернуться как можно шире: тогда бы о свободном времени вообще можно было бы забыть. Он покосился на завибрировавший телефон, послушно докладывавший о сообщении. Браться за него не хотелось, кто его знает, что и кто это мог быть. Крамольная мысль позвонить Андрюхе Семенову и потребовать от него приехать с пивом была отброшена, перед Люськой неудобно. Можно было еще и Тимке позвонить, но вдруг у него уже свои планы на субботний вечер. Тихон лениво поднял телефон и удивился, увидев отправителя. Еще больше удивился по прочтении. Игнашка в своей привычной телеграфичной манере писала: «Рыбный пирог завтра делаю. Приезжай». Тихон засмеялся. После разговора с Карлычем он рассчитывал дня на три, не меньше, Игнашкиного неловкого молчания, а гляди ты, меньше дня прошло. Он подумал, поприкидывал и отослал ей ответ: «Завтра долгий день, в гости не захочется. Давай ты ко мне часам к 8». Он не особо рассчитывал на ответ. Учитывая позднее время, ответ придет завтра с утра. Вдруг расщедрится, Сипуха такая, и объявится в гости. А вдруг вспомнит о куче дел и отмажется. Тихон уже лежал в постели, закрыв глаза, и пытался приструнить мысли, хаотично носившиеся по его голове. Тело внезапно сдалось усталости, и мышцы ныли, постепенно превращаясь в желе. То же происходило с мозгом; Тихон смачно зевнул и потянул руки в стороны. Телефон снова завибрировал, от удивления Тихон даже на локте приподнялся. Кажется, он даже знал, что прочитает. Простое «ок» было самым желанным словом за весь день. После такого подарка можно смело засыпать. Игнашка повертелась в постели, сбегала в туалет, выпила воды и опять улеглась, чтобы снова начать вертеться, а ответ все не шел. Она почти успокоилась и вздрогнула от неожиданной вибрации телефона. Она прочла ответ Тихона и обиженно уставилась на экран. Ее снова пытаются заманить в ловушку, упрямо думалось ей. Игнашка засунула телефон под подушку, затем, подумав, вытащила, еще раз перечла сообщение и плюхнулась на подушку, прижимая телефон к груди. Она постепенно начала злиться на себя: ну начато же дело, что за маневры, что за попытка сбежать от собственного решения? И Игнашка быстро, чтобы не передумать, набрала самый короткий из возможных ответов и отослала его, чтобы не успеть передумать. Затем выдохнула и неожиданно обрадовалась: все же в порядке, ну в порядке же все? Тихон только и успел вернуться, переодеться и сделать кофе, когда зазвонил домофон. Он прихватил чашку и пошел в прихожую поджидать Игнашку. На улице шел дождь, Игнашкина бейсболка была мокрой, намокли и джинсы, она сама почему-то напомнила ему нахохлившуюся птицу, подозрительно оглядывая его и явно теряясь в способах проинтерпретировать широкую и счастливую улыбку, которую Тихон не мог согнать с лица. Он поставил чашку на полочку, потянулся снять с Игнашки куртку, зарылся лицом в ее волосы, почти привычно нашел щекой шею и счастливо вздохнул. – Здорово, что ты приехала, – признался он. Игнашка повернула к нему лицо. – Правда? – подозрительно спросила она. – Сущая, – охотно подтвердил Тихон, отстраняясь. – Давай куртку. Как день прошел? Игнашка дернула плечами. – Суматошно, – угрюмо призналась она. – Смена длинной была, пришлось еще одного подменить. Клиенты иногда чокнутые бывают. Как всегда, в общем. Федорыч еще грит, что надо думать, чтобы выходные работать, а свободный день, допустим, в понедельник. Он не хотел там все время проводить, старался, чтобы не быть связанным по рукам и ногам, но видно придется перестраиваться. – Понедельник хороший день для того, чтобы ничего не делать, – согласился Тихон. – Хотелось бы мне это на собственном опыте подтвердить. Игнашка остановилась в дверях кухни. – Сильно плохо все? – осторожно спросила она. Тихон повернулся к ней и улыбнулся. – Переживем, как до этого все переживали, – отозвался он. Игнашка решительно шагнула в кухню, достала пирог из пакета и положила на стол. – Мы с Федорычем его немного погрызли. Тут только чуть больше половины, – смущенно призналась она. У нее так трогательно подрагивали руки, так умилительно розовели щеки, так по-детски беспомощно прозвучал голос, что Тихон не удержался, потянулся к ней, обнял и прижал к себе. – Нам хватит? –прошептал он ей в ухо. Игнашка кивнула. – Ну вот и хорошо, правда? Игнашка пристально смотрела на него, пытаясь найти подвох. Но Тихон был искренне рад ее видеть, и никакие эмоции помимо этой на его лице не опознавались. Игнашка робко улыбнулась. Тихон положил руку ей на затылок, любуясь ею, и потянулся к Игнашкиным губам.