О доверии и прочих тараканах

По улицам ехали машины. По оконным стеклам барабанили редкие дождевые капли. Во дворах выясняли отношения компании. В соседних квартирах смотрели телевизоры, слушали музыку, играли в компьютерные игры. Звуки доносились в квартиру Тихона со всех сторон: канализация заработала, кто-то принимал душ, где-то плакал ребенок, а все, что слышал Тихон, – шум крови в ушах и яростный стук сердца. Своего. И лихорадочный – Игнашкиного, перемежающийся с затаивающимся дыханием, жадными вздохами и растерянными выдохами. Тихон на ощупь вынул пакет из ее рук и осторожно положил на обувной шкаф, надеясь, что не промазал, расстегнул на ней куртку, все также на ощупь, не отрываясь от ее рта, всем телом ловя ее вибрации и алкая большего, значительно большего – всего. Он бросил Игнашкину куртку на пол, сам положил руку ей на затылок и запустил пальцы в волосы, которые Игнашка почти предсказуемо убрала в хвост. Тихон бережно стянул с него шнурок и спрятал его в карман своих брюк, с радостным вздохом запуская обе руки в освобожденные Игнашкины волосы. Ему понадобилось еще несколько секунд, чтобы понять, что ее растерянность, сменившаяся откровенной жадностью, превратилась в что-то похожее на испуг. Игнашка попыталась вырваться, уперлась руками в его грудь и протестующе замычала ему в рот. Тихон отвел руки от ее головы, упер их в стену над ее плечами и уткнулся лицом в ее плечо, задерживая дыхание, осторожно выдыхая и стараясь успокоить мысли. – Сейчас, – тихо сказал он ей. – Сейчас. Игнашка убрала руки с его груди и тут же спрятала их за спиной. – Ну чего ты, – усмехнулся Тихон, кладя ладонь ей на поясницу, находя одну ее руку и сжимая ее. Он осторожно коснулся губами ее шеи, вслушался в жилку, бешено пульсировавшую на ней, осторожно укусил мочку уха, нежную, цельную, полыхающую, и прижался щекой к ее щеке. – Ну что, идем есть пирог? – тихо прошептал он ей на ухо. Игнашка опасливо кивнула после затянувшейся паузы. Совсем скупо кивнула, боязливо, не рискуя открыть глаза и боясь, что уши сгорят до основания черепа. Ей очень хотелось постоять еще минут двадцать и попытаться прийти в себя, потому что она не доверяла своим ногам, подозревая, что если сделает хотя бы один шаг, то они подкосятся как снопы сена, и она с коровьей грацией рухнет на пол. Мысли в Игнашкиной голове роились невнятные, отрывочные, зачастую противоречившие сами себе. Она то ликовала, упиваясь неожиданными, нежданными ощущениями, на которые подсознательно даже запрещала себе надеяться, то впадала в неменьшее отчаяние, такое же неожиданное и почти беспричинное, то вспыхивала от стыда и ненавидела себя за него. И робкая мыслишка скользила юрким и почти незаметным вьюном вокруг этих вспышек: хорошо, что штаны широкие. Хорошо, что джинс плотный, хорошо, что член – огрызок на пару сантиметров. И снова что-то похожее на ликование – и работает же, действует, огрызок такой! По правилам действует! Почти так же, как и у Тихона, – действует. Тихон положил руку Игнашке на ягодицу и осторожно сжал ее. Она почти предсказуемо поджалась, Игнашка издала недовольный звук; Тихон усмехнулся. Он почти полностью себя контролировал, и даже смог отстраниться, легко коснуться Игнашкиных губ. – Я иду чайник ставить, а ты раздевайся, – ласково сказал он, улыбаясь так же радостно, как и когда встречал ее, но иначе. Иначе, чем когда просыпался и вслушивался в ее дыхание в своем новом доме. Иначе, чем после катастрофально-триумфального обеда у родителей. Тихон улыбался собственнически, партнерски, доверительно. Не интимно – для этого будет еще время, будет иная испарина, будет иная поволока на глазах и иное дыхание на опухших, приоткрытых, уставших, беспомощных губах. А пока Тихон улыбался человеку, с которым был готов разделить что-то куда большее, чем удовольствие. Он словно открыл дверь в иной мир, в котором они вместе, доверяют друг другу многое, если не все, открывают сердца, касаются друг друга душами, льнут друг ко другу кожей, и это было настолько естественно, насколько естественно растет мох на дереве, насколько цветут липы в июле, насколько поют жаворонки в небе. Тихон попытался взглядом сказать, что делится с Игнашкой всем, сам не осознавая этого, и тихо обрадовался, потому что она, кажется, поняла. Игнашка не могла этого объяснить, не мастерица она была играть словами, но она почувствовала иное настроение Тихона; стало вдруг просто смотреть ему в глаза, стоять рядом, чувствовать его всем телом, знать, что она имеет право. Было совсем необязательно отвечать на его улыбку – Тихон поймет и без улыбок, прочтет в глазах, услышит в дыхании. Игнашка дернула плечами, для надежности изучив его взгляд, и согласно кивнула. – Полотенце я в ванной бросил, – напоследок произнес он, коснулся ее щеки губами, потянулся за чашкой; Игнашка задрожала и с новой силой вспыхнула, ощущая его грудь, прижимавшуюся к ней, мышцы, напрягшиеся в опасной близости от нее. Это могло быть тем еще детонатором для чего-то неожиданного, например, для высвобождения желания потереться о него всем телом, прижаться и застыть в тихом удовольствии, выпросить еще одну ласку его ладоней. Но Игнашка благоразумно перетерпела маневры Тихона, хотя это и требовало от нее до хруста сжатых челюстей и до судороги напряженных бедер. Тихон подхватил еще и сверток с пирогом, оставив Игнашку хозяйничать в прихожей. Она вслушалась в его шаги, дождалась шума наливаемой в чайник воды, поджала губы – немного смущенно и самую малость торжествующе – и подняла с пола куртку. Аккуратно повесив ее на вешалку, Игнашка поправила попутно верхнюю одежду Тихона, повторила манипуляции с обувью и пошла в ванную, опять же с иным, новым настроением, больше не боясь, что совершает что-то криминальное, не отгоняя от себя навязчивые мысли о непристойности своего нахождения в чужой ванной в квартире, принадлежащей постороннему человеку. Потому что Тихон больше не был посторонним, и она для него тоже. Возбуждение почти улеглось; Игнашка для надежности посмотрела на пах, осталась почти удовлетворена осмотром, но все-таки потянула джемпер за спинку, чтобы он начал топорщиться впереди, надеясь так отвлечь внимание, если что, и повернулась к двери ванной. Внезапно ей стало страшно выходить – а ну как что-то изменилось? Но ей самой стало стыдно за свои глупые мысли, и Игнашка решительно взялась за дверную ручку. Пирог красовался посреди стола; Тихон уже отрезал себе кусок. – Ну и горазда ты ванную занимать, Сипуха, – усмехнулся Тихон, игриво глядя на нее. – Перышки чистила? – Кому? – задрала нос Игнашка, усаживаясь напротив него. Тихон засмеялся и потянулся к ней. Он ласково щелкнул ее по носу; Игнашка сморщила его и угрожающе засопела. – А если тебе так дать? – глухим голосом осведомилась она. Он в притворном испуге вскинул руки. – Не буду, больше не буду! Помилуй мя, придурковатого. Я такой довольный, что ты меня и своей компанией радуешь, и пирогом, что в полном неадеквате. Я полностью неадекватный, вот честное слово, – веселился Тихон. – Заметно, – буркнула Игнашка, деловито отрезая себе пирог. – Скорую вызывать? Или простой биты хватит, чтобы успокоить? Тихон засмеялся, откидываясь на спинку стула, беззастенчиво любуясь ею. Даже голод на мгновение приутих. С Игнашкой было неожиданно легко; казалось, что они знали друг друга бесконечно давно, доверились и доверили друг другу если не все, то многое. Игнашка тоже устроилась поудобнее, съехала вниз, вытянула ноги и настроилась на последний предрабочий вечер. Тихон с поощряющей улыбкой следил за ней, неторопливо жуя пирог, и думал о том, как бы ее на нечто большее раскрутить, чем простые поцелуи в прихожей да на диване. В идеале было бы хорошо, чтобы она переехала к нему, но может, рано еще об этом говорить? Федорычево предупреждение звенело тихим, но назойливым звоночком где-то в затылке. – Как у тебя прошло все? – прожевав, сосредоточенно нахмурившись, поинтересовалась Игнашка. – Выходные, в смысле? Ой, Игнаш, еще не прошло. Еще неделя, приемка, затем грандиозная пьянка, затем доделки-переделки, а там будем посмотреть, – криво усмехнулся Тихон. – Задолбало наше начальство, которое не умеет соотносить средства, время и возможности. – Какое начальство? – нахмурилась Игнашка. Тихон без разговоров поднял палец вверх и отклонил его в сторону городской администрации. Игнашка понимающе вытянула лицо. Тихон смиренно склонил голову. – Федорыч с начальством поменьше воюет, – сказала она. – Это хорошо, у него там знакомых дофига и мы вечно им машины делаем. Типа за деньги, но так им насчитываем, что только-только свои расходы покрываем. Маржа совсем фиговая. Но хоть не трясут так сильно. – И ты тоже в этом участвуешь? – А куда я денусь? – Игнашка лениво пожала плечами. – Вообще по-хорошему место и неплохое, но либо передвинуть станцию к другому гаражному кооперативу следует, к этому, новому, на юге, либо переориентировать то, что мы сейчас делаем. Федорычу мной говорено, но он только отмахивается, мол, до этого нормально было, и тут будет. Хотя надо развиваться. Надо. Вот с кредитами рассчитаться за оборудование и дальше думать. Федорыч уже почти согласился. – Почти? Звучит оптимистично. Почти, – ухмыльнулся Тихон. – Чего смеешься? – обреченно закатила глаза Игнашка. – Понятно, что я не в свое дело лезу. Но надоедает иногда с этими крохоборами воевать. Сам же знаешь, что за народ там с этими тазами и по пять раз перепроданными иномарками восемьдесят лохматого года. А у Федорыча знакомые, все дела, нужно понять. Она заглянула в свою чашку, встала и пошла к чайнику. – Игнаш? – позвал Тихон. Она угукнула и посмотрела на него через плечо. – А мне сделаешь? – Посмотрим на твое поведение, – буркнула она, набирая воду. – А что мое поведение? – Тихон встал, подошел к ней и обнял ее со спины. Он положил подбородок ей на плечо и удовлетворенно вздохнул. Игнашка покосилась на него. – А ничего, что мне неудобно? – буркнула она, стараясь звучать недовольно. – Ничего. – Тихон поцеловал ее в шею под подбородком. – Ничего страшного. Игнашка хмыкнула и откинулась назад. Чайник закипел. Она стукнула локтем Тихона, мол, отстранись, и принялась делать чай. Около полуночи Игнашка засобиралась домой. Тихон стоял в прихожей, смотрел, как она зашнуровывает ботинки, и уговаривал остаться. В шутку. Но так, чтобы если бы она вдруг – внезапно – согласилась, это было бы не шуткой. Игнашка этого подсмысла упорно не замечала, потянулась за курткой, натянула ее, застегнула молнию и взялась за бейсболку. – Завтра на работу рано, – терпеливо повторила она Тихону, вертя бейсболку в руках, сминая ее и снова разглаживая. Она настороженно и немного виновато смотрела на него, напряженно ожидая ответа. – Могла бы и от меня поехать, – беспечно предложил Тихон, подаваясь ей навстречу. – В следующий раз бери с собой барахлишка побольше, а я тебе полок освобожу. Шкаф в спальне видела? Там жить можно, не то что трупы хранить. Уж для твоих вещей места хватит. Игнашка уставилась на него круглыми глазами. Затем в них заблестело любопытство, и она на цыпочках пошла к спальне. Засунув в комнату голову, она уставилась на шкаф. – Ну и образина, – с интересом произнесла она. – Он что, еще и с морозильником? – С каким еще морозильником? – не понял Тихон, подходя к ней. – Трупы хранить, – снисходительно посмотрела на него Игнашка. – Нет, морозильника в нем нет. К счастью. А вот лампочек хватает. Смотри, – Тихон провел рукой по ее спине, входя в комнату. –Тут выдвигается, тут складывается, тут лампы включаются, тут тоже. Ящики с этой дурацкой инерционной системой, обивка какая-то сильно модная. В общем, круть. Он похлопал рукой по шкафу и застыл, уперевшись в него рукой и самодовольно глядя на Игнашку. – Офигеть, – насмешливо отозвалась она, сохраняя серьезное лицо. – Ну так как, поможешь мне наполнить его утробу твоими вещами? – игриво предложил Тихон. – Я подумаю, – важно отозвалась Игнашка. – Ладно, пойду я. А то скоро автобусы перестанут ходить. Тихон кивнул. – Если что, возвращайся. Места хватит. А я бы тебя завтра отвез, – тихо говорил он, подходя к ней, обнимая и прижимая к себе. Игнашка положила руки ему на талию. – Ну это, – нерешительно начала она. – Может, потом как-нибудь. – Смотри, – сказал Тихон, коротко целуя ее в губы. – Ты обещала. – Да помню я, – отмахнулась Игнашка, высвобождаясь. – Ладно, пора. Спокойной ночи. Тихон закрыл за ней дверь и прислонился спиной. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. С ней все получалось как-то сумбурно, совсем непохоже на его предыдущий опыт. Казалось бы, если Тихон практиковал штурм-унд-дранг с предыдущими дамами, но делал это все равно изящно, то и с Игнашкой должен также себя вести. Ан нет, выпалил предложение, совершенно не задумываясь. Не подготовив барышню, не подготовившись сам. Топорно сработал, куда только девались все его дипломатические навыки? Куда они вообще деваются рядом с ней? С другой стороны, может и надо так – Игнашку врасплох заставать, она тогда и насоглашается на всякое? А потом будет держаться своего слова до последнего. Надежная, верная она, его Сипуха. Федорыч еще не спал; не поджидал Игнашку, как это было поначалу, а зачитавшись, увлекся и решил побаловать себя последней чашкой чая на сон грядущий. Он сидел за кухонным столом, держал книгу перед собой и пригубливал чай. Игнашка остановилась в дверном проеме и уставилась на него. – Ты чего не спишь? – радостно спросила она. Федорыч посмотрел на нее поверх очков. – А ты чего не спишь? – флегматично ответил он ее же вопросом. Игнашка дернула плечами и пошла к плите. Затем передумала и плюхнулась на табуретку рядом с ним. Федорыч обреченно посмотрел на нее. – Тебе совета хочется или просто поговорить? – смиренно поинтересовался он. Дернув плечами в ответ, Игнашка принялась рассматривать потолок. – Тихон предлагает мне у него ночевать, – после долгой паузы наконец призналась она. – Грит, места хватит. – Дура, – вздохнул Федорыч, закрывая книгу. – Скажи еще, что непонятно было, что к этому шло. – В смысле? – в струнку вытянулась Игнашка, уставившись на него. Федорыч вздохнул. Он побарабанил пальцами по столу, явно не решаясь еще и своим «так-так-таком» наполнить комнату. Затем встал и подошел к навесному шкафу, который заполнил самым первым, причем лично, не доверяя это ответственное дело Игнашке, и с тех пор регулярно пополнял. Достал коньяк и бокалы. Поставил на стол. Постоял еще немного и сел. – Ты чего? – подозрительно спросила его Игнашка. – Молчи, дура. Говорить будешь потом, – сурово сказал Федорыч. Она съежилась, лихорадочно пытаясь вспомнить, что сделала не так. Вроде же и его благословение на «встречаться с Тихоном» получено, и сам Федорыч одобрял знакомство с Тихоном и ценил его. И тут такая странная реакция на совершенно невинное замечание. Федорыч пододвинул к ней бокал. – От сердца отрываю. Цени, проходимка, – сказал он. Игнашка развернула к себе бутылку и изучила этикетку. – Звездец сколько звезд, – саркастично сказала Игнашка, отставила бутылку поближе к Федорычу и подняла бокал. – За чей помин пьем-то? – За помин твоей неискушенности, коза. Давай. Он протянул бокал к ней, чокнулся и отпил; затем повращал коньяк во рту, медленно втянул его и удовлетворенно улыбнулся. Поднеся к носу бокал, Федорыч осторожно втянул его аромат и снова отпил. Игнашка послушно сделала первый глоток, по-обезьяньи понюхала коньяк, зная, что Федорыч может обидеться на ее плебейство и тогда вообще фик что объяснит, и пригубила еще. Коньяк был отменным, это даже она со своим неразвитым эстетизмом могла определить. Но Федорыча от его сибаритства лучше не отвлекать, чтобы не разбудить в нем рассерженную горгулью. – Ты вообще понимаешь, за каким лешим тебе Тихон у него ночевать предлагает? – наконец сказал он, опуская бокал на стол. У Игнашки сложилось отчетливое ощущение, что Федорычу жутко неловко, поэтому он и устроил перформанс с коньяком – чтобы хоть немного опьянеть. Потом до нее еще и вопрос дошел. А через некоторое время еще и ответ пришел в голову. Игнашка спрятала руки под столом и почти привычно заломила их. Федорыч посмотрел на нее, увидел, как она заполыхала, отвел глаза. – Вот-вот. Встречаетесь, все дела. Дом строит, не просто так. Замуж зовет. Формально очень выполнимо. По паспорту тебе ничего не мешает. Что замужем люди делают, ты в курсе? Про пестики-тычинки рассказывать надо? Или тебе биологию в школе таки приходилось учить? – Блин, ну что ты привязался, – буркнула Игнашка. – Мил человек, это не я привязался. Это жизнь навязывает. Или ты будешь его динамить? Игнашка повесила голову. Федорыч вздохнул. – И что делать? – в отчаянии спросила Игнашка. – А я знаю? Посидев немного, посмотрев поверх Игнашкиной головы на стену, Федорыч потянулся за бутылкой. – Как варвары, коньяк словно самогонку пьем, – тихо забормотал он. – Экзистенциалисты хреновы. Поднимай давай. Игнашка взяла бокал неуверенной рукой. – Ну Федорыч, – тихо взмолилась она и посмотрела на него. – Поднимай! – прикрикнул он на нее. – И не спеши. Хорош ведь зараза, жалко его просто пить. Посмотри, красота какая, а цвет! – Федорыч покачивал бокал перед носом, и казалось, что интереснее занятия в полночь аккурат перед понедельником быть не может. – Ты только погляди, как он на стенках остается. Букет каков, а? А аромат? Ореховый, пряный, смакота! Ему удалось на пару минут отвлечь Игнашку от горестных дум; она взялась рассматривать, изучать, нюхать, даже заинтересовалась напитком. Наконец Федорыч опустил бокал на стол и передвинул его ближе к середине стола. Он поставил локти на стол и начал задумчиво вертеть бокал. Игнашка последовала его примеру и тоже опустила бокал. Руки она спрятала под столом, надеясь унять дрожь. – Врачи с тобой говорили, что тебе делать надо, если что-нибудь такое в планах появится? – негромко, бегло спросил он. Игнашка робко пожала плечами. – Не, – выдавила она, пытаясь унять стыд. – Та профессорша, которая меня типа вела в институте, сказала только, что можно сделать пластику влагалища, чтобы хоть что-то появилось. Ну ты в курсе. Федорыч был в курсе, хотя особой гордости от этого не испытывал. – Этой дурище пластику головного мозга сделать надо, – в сторону пробормотал он. – Она же профессорша, – саркастично протянула Игнашка. – Это никому не мешало быть дурами. Ну или совесть трансплантировать. Или чуткость. Этого у нее, видать, отродясь не водилось. – Федорыч вздохнул. – Игнаш, я тут ничем не помогу особо. Можешь согласиться на операцию. Помочь тебе это особенно не поможет, потом тебе либо до конца жизни этот твой чулок растягивать надо будет, ты в курсе, что бывает с такими реконструированными влагалищами, либо подумать над альтернативами. Можешь к Женьке Рахманову сходить. Если хочешь, я позвоню ему, чтобы он тебя вне очереди принял, потому что к нему очередь на полгода вперед, люди со всего округа к нему едут. Он хороший мужик, грамотный, и тактичности ему не занимать. Он тебя поймет. Его, кстати, новым заведующим урологией назначили не так давно. Так что фирма качество гарантирует. – Федорыч, ну ведь необязательно это все, – тихо взмолилась Игнашка. У нее на глазах выступили слезы, потому что снова идти по врачам ей не хотелось. Еще больше ей не хотелось этого нового унижения, которое представилось ей неотвратимым, неумолимым, как Судный день. На кухне повисла пауза. Федорыч снова откинулся на спинку стула и побарабанил по столу. – Необязательно, – наконец признал он. – Тебе необязательно. А Шведов здоровый мужик со здоровыми аппетитами. Вы, конечно, можете остаться друзьями, вздыхать друг по другу и мечтать о несбывшемся. Но только не удивляйся, если он позовет тебя на свою свадьбу с какой-нибудь жердиной, у которой и тараканов в башке поменьше, и новые там не сильно задерживаются. Игнашка вскинула на него глаза и гневно уставилась на него. Федорыч невинно пожал плечами. – Ну ты же вон как-то... нормально же? – она покраснела заново, выпалив эти слова. – Не сравнивай хрен с водопроводом, ребенок. О разницах темпераментов, потенции и прочей хрени никогда слышать не приходилось? – прищурился Федорыч. Игнашка в смущении опустила глаза. – Мне это дело никогда особенно интересно не было, достаточно было раз в полгода по городу пройтись и за ручку подержаться. А компании мне и дружеской хватает. В общем, думай. Задумчиво посмотрев на бутылку, он встал и, помедлив немного у стола, убрал ее в шкаф. Игнашка подобрала ноги и покосилась на него. – Или тебе еще налить? – спросил ее Федорыч. – Нет, – буркнула она, вставая. – Бокалы мыть? – Оставь, – весело отмахнулся Федорыч. – Завтра с утра кофе ими занюхаю. Игнашка хмыкнула и криво улыбнулась. Федорыч похлопал ее по плечу. – Это жизнь, Игнаш, – ровно сказал он. – Если ты думаешь, что простым нормальным людям жить просто, ты ошибаешься. Просто некоторым везет, и они оказываются неспособными к рефлексии. А некоторые именно в этом ковырянии в собственных болячках находят удовольствие. Так что можно сказать, что и этим тоже везет. Сунув руки в карманы джинсов, Игнашка исподлобья посмотрела на него. – Этот твой Рахманов нормальный мужик? – сурово спросила она. – Он не мой, он областного подчинения, – усмехнулся Федорыч. – Нормальный. Но в преферанс играет преотвратно. У Игнашки вытянулось лицо. – Это критерий, ага, – буркнула она. – Позвонишь ему? Федорыч не поднимал больше вопроса о теме ночных посиделок. За завтраком он как ни в чем не бывало подтрунивал над Игнашкиным омлетом, который она умудрилась пересолить и переперчить – два раза отчего-то повторила процедуру, затребовал дополнительную порцию кофе и тостов и привычно повозмущался по поводу новостей, которые выслушал в новостной программе. Игнашка была благодарна ему за такое тактичное невнимание к собственным горестям и охотно поддевала его в ответ на возмущения. Федорыч привычно парировал, Игнашка привычно злилась, потому что его ядовитости противопоставить могла не особо много: не хватало опыта подобных пикировок, да и желчности не особо хватало. Рабочий день протекал неспешно, даже лениво, только однажды Федорыч послал ее на другой конец города забрать машину. Когда Игнашка вернулась, Федорыч обменялся с ней нужной информацией и затем, задержавшись на несколько лишних секунд, сказал: «Женька Рахманов может хоть в четверг. Позвони ему и договорись». Она застыла и посмотрела ему вслед, медленно заплывая краской. Тихон отослал Игнашке предложение посидеть у него, но она отказалась, сославшись на просьбу знакомого потаксовать ему на замену. На вечер в кафе она согласилась, и Тихон подъехал за ней к Федорычу. Тот собирался домой, милостиво отказался от щедрого предложения Тихона подвезти его и обменялся дежурными шутками о погоде и дежурной хулой политикам. Игнашка ввалилась в конторку Федорыча. – Блин, задолбал дождь, – пробурчала она, вытирая ноги. – Ты сам доедешь? – обратилась она к Федорычу. – Игнат Дмитрич, я уже который год сам доезжаю, – усмехнулся Федорыч. Игнашка закатила глаза. – Да кто тебя знает, вдруг к Шаракову собрался, а у него «коньячок сильно хитрый», – передразнила она его. – Не скандаль, – отмахнулся Федорыч и натянул шапку ей на нос. – Все, спокойной ночи, дети, сильно не балуйтесь. Если я все-таки заеду к ПалПалычу на «сильно хитрый коньячок», то вызову такси в составе тебя. Вопросы? – Никак нет, – огрызнулась Игнашка. – Вот и хорошо. Федорыч подал руку Тихону, затем Игнашке и ушел. – Ну что, пошли? – строго спросила Игнашка. – Кажется, я есть хочу. Тихон усмехнулся. – Я, кажется, тоже. Он подошел к ней, обнял и поцеловал. – Не поверишь, я соскучился, – печально вздохнул он. Игнашка смутилась, отвела глаза, сцепила руки за спиной. – Кажется, я тоже, – смущенно призналась она его груди. Тихон обнял ее. – Отрада моим ушам – твое робкое признание. Ну что, поехали? Тихон с интересом смотрел, как Игнашка по-хозяйски справно закрывает контору, убеждается, что цех стоит на месте, глядел, как она идет к нему, такая длинноногая, решительная, уверенная, и беспомощно улыбался, будучи не в силах как-то определить волну чувств, которые накатывали на него волнами. Именно этого не хватало ему в других походках: вроде и ноги длинные, а переставляются не так. Вроде и бедра покачиваются, а не так. А у Игнашки – так. Бедро вперед, колено вверх, ступня опускается на землю. Экономно, прагматично, чувственно. Плечи распрямлены, голова откинута назад – эргономично, красноречиво, вызывающе. Широкий шаг, твердая поступь и почти ровная нитка следов – изысканно, волнующе, многообещающе. Даже штаны, которые на ней были, эти дурацкие широкие штаны, эта мешковатая куртка нисколько не мешали Тихону видеть то, что он рассчитывал рассмотреть. Она остановилась напротив него и вопросительно уставилась, ожидая каких-то действий с его стороны. Тихон отряхнул мечтания и вручил ей ключи от машины. – Ты же не против? – кротко поинтересовался он. – Что-то не хочется мне. Игнашка фыркнула и послушно взяла ключ. – Ты справишься завтра со сменой? – поинтересовался Тихон, пристегиваясь. – Да что справляться, – буркнула Игнашка. – Если что, на обеде подремлю. Не впервой. – А когда сессия? – с деланным безразличием полюбопытствовал Тихон. – К ней же готовиться надо. – Готовлюсь, – хладнокровно отозвалась Игнашка. – Сейчас просто, кое-что перезачли. Да и если бы там этой дури типа общеобразовательных предметов поменьше было, было бы проще. Но надо значит надо. Потом – посмотрим. Да и Толик обещался помочь. Он же там учился, преподов знает. – Толик? – недовольно переспросил Тихон. – Ага. Умнющий парень. Правда. Он вообще когда объясняет, все просто оказывается. А когда эти дурацкие лекции читаешь, думаешь, что за траву они курили. Тихону уже не нравился этот Толик. Тем более не первый раз он всплывал в разговорах. И не первый раз Тихон задерживал дыхание, когда Игнашка говорила о нем вот так легко, с дружеской небрежностью, с искренней теплотой, с ласковой насмешкой. Кафе было небольшим, уютным; в нем было мало людей, что позволяло официантам обслуживать посетителей на удивление быстро. Игнашка попросила кофе, настороженно и смущенно покосившись на официантку. Тихон заказал пива. – А не рвалась бы ты так на свою халтуру, тоже могла бы попробовать. Пиво здесь хорошее, живое пиво, – ехидно пояснил Тихон в ответ на ее нахмуренные брови. Игнашка хмыкнула и начала разглядывать зал. – Ты здесь в первый раз? Игнашка согласно угукнула, изучая бар. – А чем он занимается, этот твой Толик? – произнес Тихон, глядя в окно и стараясь звучать как можно менее недружелюбно. Вроде получилось успешно. Игнашка с готовностью объяснила. – Он вообще умный парень, реально умный. И молодец. Когда мне в Москве надо было быть, ну, в том институте, он часто меня поддерживал. Правда он думал, что у меня тиреоидит. Мне как-то страшно было ему признаваться, – тихо закончила Игнашка. – В каком институте? – насторожился Тихон. – Эндокринологии. Там и моими случаями занимаются, – в стол призналась она. – В смысле? – Тихон напрягся. – Игнаш, мы о чем сейчас говорим? Игнашка подняла на него глаза и сглотнула. Официантка принесла кофе и пиво, сказала, что заказ будет скоро готов. Тихон поблагодарил ее и уставился на Игнашку. – Ну это же все ясно стало тут уже, в техникуме. Сначала просто обследование сделали, потом анализы. Потом узи. Потом направление на более дотошное обследование в Москву дали, – глухо говорила Игнашка, ковыряя скатерть и время от времени поглядывая на Тихона. Он откинулся на спинку, пристально смотрел на нее и внимательно слушал, внутренне то холодея, то вспыхивая. – А что ясно-то стало? И что обследование показало? – тихо спросил он. Игнашка рассказала. Как-то в ее устах все эти слова: влагалище, пенис, яички, крипторхизм, гонады, кариотип, мозаичность, химеризм – звучали просто, почти безразлично. Игнашка рассказывала о себе, но словно не о себе. Тихон слушал, время от времени содрогаясь. А она сбивалась, смущалась, периодически взмахивала руками, чтобы пояснить, сосредоточенно хмурила брови, подбирая слова, и время от времени поднимала на него встревоженные глаза. Внезапно она замолчала, вспыхнула и покосилась в сторону. Официантка расставила блюда и пожелала приятного аппетита. Тихон равнодушно посмотрел на свой заказ. Игнашка спрятала руки под столом, встревоженно глядя на него, чувствуя перемену настроения, но не желая принимать, что все снова переменилось не в ее пользу. Тихон потянулся и осторожно погладил ее по волосам. – Приятного аппетита, Игнаш, – улыбнулся он. С усилием, но улыбнулся. Игнашка ответила ему смущенной и благодарной улыбкой. За десертом Тихон поинтересовался, как у нее дела обстоят сейчас. – Нормально. Гормональный фон в норме. Скрининг тоже. Все в порядке. Ну там, для меня, – поправилась Игнашка и уставилась на него: – А что? – Ничего. Это хорошо, – ответил Тихон. Игнашка опустила глаза; делать вид, что ответ ее удовлетворил, было глупо. Требовать более подробного ответа – пока еще неразумно, наверное. Или рано. В общем, не время. Поэтому она ковыряла свой десерт и упрямо запихивала его в себя. Чем добру пропадать, пусть лучше живот треснет. Тихон с радостью сконцентрировался на ней, чтобы отвлечься от своих невеселых дум: – Лапушка, – заворковал он, – да попроси официантов, пусть завернут. Утречком и долопаешь. Игнашка засопела. Но по здравом размышлении смущенно спросила: – Думаешь? Тихон уверенно закивал головой. – Наверное, еще что-нибудь возьму тогда, – решила она. – Пирог вкусный. Тихон несколько раз поинтересовался, точно ли Игнашка доберется сама и не надо ли ее провожать. Перед тем, как ее отпустить, он насладился основательным, собственническим, почти будничным поцелуем. Игнашка охотно отвечала ему и не спешила уходить, переминаясь с ноги на ногу и не торопясь вытягивать руку из его руки. Наконец она вздохнула и недовольно сказала: «Пора, а то опоздаю». Тихон усмехнулся и согласно прикрыл глаза, а затем стоял у входной двери, глядя ей вслед и удовлетворенно улыбаясь. Дома было темно, одиноко и пустынно. А в холодильнике вроде оставалась водка. Тихон поставил бутылку на стол и задумчиво посмотрел на нее, потянулся за рюмкой и опустился за стол. У него была слоновья память. Он мог вспомнить в деталях, как они познакомились, что было на ней надето, практически на всех встречах, как она смущалась и робела, знакомясь с Тимкой и родителями – много деталей он помнил. И только один-единственный раз его слоновья память его подвела, умышленно или неосознанно. Тихон упорно не хотел вспоминать, что вся роскошь ее внешности, вся желанная, вожделеемая роскошь, которой он ненасытно и жадно любовался, которую алкал и на обладание которой рассчитывал, не в последнюю очередь зависит от Игнашкиного организма, который женским можно назвать крайне условно. Игнатия Дмитриевна – звучало неплохо. Но и «Игнат Дмитриевич» тоже было уместно. Сипухо, что символично. Тихон выпил водку и спрятал лицо в ладонях.