О доверии и прочих тараканах

День был чудесный, пусть и осенний и самую малость пасмурный. Не хотелось заниматься работой, хотелось стоять, бездумно глядеть на небо, вдыхать запах опавшей листвы и купаться в необычно теплом и приятно сыром ноябрьском воздухе. Тихон не ожидал сам от себя такой романтичности, которая отзывалась мягким, пульсирующим теплом в самой глубине груди. Это было тем более странно, что ласковость, с которой он принимал погоду – не самую щедрую, не самую дружелюбную, не самую теплую, как-то не вязалась с его собственным настроением пусть даже с прошлых выходных. Тихон не хотел обращаться назад даже в мыслях к выходным и первым рабочим дням на этой неделе, которые с коварной настойчивостью испытывали его терпение. Терпения хватило, хватит ли жизнелюбия? Игнашка удивляла его, вызывала чувства самого разного толка и направленности, не всегда понятные с первого раза, не всегда объяснимые со второго, не всегда приемлемые с третьего. С ней хотелось быть сильным, но с ней не зазорно было быть нежным, она могла по достоинству оценить ум и ловкость и совершенно не требовала исполнения каких-то сентиментальных формальностей, что тоже было скорее достоинством. С другой стороны, формальности вроде тех же цветов или комплиментов хорошо отводили глаза, за ними было не спрятаться, и на поверку с равнодушием к ним оказывалось сложнее совладать. С Игнашкой не побалуешь, за цветами не спрячешься, шоколадкой не откупишься. Небо самую малость распогодилось, расправилось, из сизого стало перламутрово-серым, словно в унисон мыслям Тихона. С самосожалений он соскользнул в недоверчивую радость – видеть Игнашку, добровольно представшую пред его светлы очи, было неожиданно, невероятно, удивительно – непривычные чувства рядом с ней. Когда она сторонилась доверия, Тихон понимал, теперь, оглядываясь назад – понимал. Когда она доверилась – Тихон почувствовал. Теперь, глядя вперед, прочувствовал, до мельчайшего обертона прочувствовал то удивительное чувство предвкушающей радости, томившее его все воскресенье. Ощущение было ни на что не похожим. Она совершенно незаметно стала бесконечно дорогой ему, и в попытке хотя бы немного упорядочить тот бардак, который творился в его мыслях, ощущениях, чувствах, и снова вернулся к тому вечеру. Сколько они друг друга знали, Тихон охотился, Игнашка партизанила. Ее страхи казались частью понятными, частью преувеличенными, иногда – патологическими, но заполучить ее целиком хотелось все же больше, чем просто заполучить, и Тихон выжидал. Делал шаг – и давал ей время обдумать, делал другой – и снова время на привыкнуть. Тактика необычная и для него непривычная, от Тихона таких танцев с бубнами не требовалось никогда. В школе, когда он осваивался в роли альфа-самца, происходило это в том благословенном возрасте и в то благословенное время, когда можно было все. Нестабильность в обществе очень ярко отразилась в нестабильной морали, да еще одноклассницы и девчонки постарше все как одна были более чем взрослыми – взрослеют-то они в любом случае раньше парней, а некоторые так еще и доступными. Еще один объект охоты, у которого родители неплохо зарабатывали, и который неплохо зарабатывал сам, без внимания не оставался. Потом был перерыв в гражданской жизни на время контрактной службы, затем возврат ко гражданке; и когда Тихон снова оказался в состоянии и даже начал испытывать желание к более-менее стабильным плотским радостям, охотниц оказалось много. Хищником побыть не удавалось, все больше жертвой. На любой шаг с его стороны жертво-хищницы реагировали очень алчно. Или он не с теми якшался? Нет, конечно, разум понимал, что есть и другие, те, которые мягче, уютней, надежней, но тело ныло, что хочет не мягкую подушку, а стальной прут. А Игнашка была хороша, бесконечно хороша. Удовольствием было обнимать ее за плечи, за талию; удовольствием было брать ее за руку, потому что никогда раньше Тихон не задумывался, насколько эротичной может быть крупная кисть с сильными пальцами и как он может вожделеть ее действий. Пока на это можно было только надеяться, но раньше эта надежда была призрачной, почти летучей, а теперь шанс коже загореться под Игнашкиными ладонями все увеличивался. Тихон помимо воли отмечал, как Игнашка сидела – вжавшись в спинку стула, дивана, или на чем там они сидели, сжав бедра и сведя вместе ступни, это было так по-девичьи трогательно и так анахронично, что он не мог не любоваться. Но была и другая Игнашка, съехавшая вниз на сиденье, вытянувшая ноги – о, эти ноги, эти бесконечно длинные, бесконечно сильные, бескончно послушные ей ноги – не особо нуждавшаяся в том, чтобы сводить их вместе, доверявшая ему настолько, что не вздрагивала от прикосновений к его икрам. Красневшая – да, еще как, но готовившаяся к большему. Тихон мог только предполагать, какие сокровища скрываются под ее жесткими джинсами; он мог только надеяться, что Игнашкина решимость ее не подведет потом, когда – и тут он спотыкался. Эйфория, затуманившая Тихону голову успехами, не самыми большими, но и не самыми маленькими, лишила его той самой критичности, которая позволяла сохранять здравомыслие в самые, казалось бы, неприспособленные для этого времена. Игнашка ведь честно, пусть и из детской злости, предупредила его, что она за человек. Верней, не так. Что особенного в ее строении. Слово-то какое, которое она тогда выплюнула: гадкое, издевательское, оскорбительное, которое разом делает человека «недо». А слово было одно. И сказано один-единственный раз. С тех пор его избегали в разговорах как чумы; выяснилось, что и в мыслях тоже. Тихон снова и снова возвращался к Игнашке, к тому, как она двигается, как вышагивает, как думает, и испытывал что-то похожее на растерянность. Вот только в растерянности не было этого непонимания, жадного и опасливого интереса, опасения вскрыть ящик Пандоры –и страстного желания подтвердить, что фигня все это, что это миражи. А была – болезненная, мучительная неловкость, стеснение из тех, которые пытаются побороться с виной, в которой ты не виноват. И снова – жадное любование, жажда, томление, любование, которые покрывали сумятицу чувств плотной неподатливой пеленой, и глаза снова приковывались к ней, упрямой, недоверчивой, решительной ей. В Игнашке не было модельной грации. В ней и женской грации было всего ничего. На несколько секунд она могла как-то по особому расправить плечи, вскинуть голову, изогнуть поясницу – и она была «она», загадочная, по-вселенски мудрая, по-женски щедрая, по-девичьи доверчивая; Игнашка еще могла почти неосознанно склонить голову к плечу и посмотреть на Тихона не прямо и испытующе, а чуть искоса, даже игриво, и оставалось только теряться в догадках, подсмотрела она этот жест у кого-то или он просыпается в ней совершенно непроизвольно, тогда, когда ее химеричной натуре кажется необходимым. А иногда Игнашка выпрямляла плечи, сосредотачивалась – и была неотличима от того же Тимки, двигаясь по-щенячьи основательно, но не до конца уверенно, словно еще не полностью освоила свое тело, словно еще не совсем была уверена, что оно будет ей послушно. Когда она ковырялась в своих машинах или работала на станках – Тихон видел не раз и не два, она увлекалась полностью и была очень недовольна, что ее отвлекают. Он сам был таким, и все мужики, которых он знал, страшно не любили, когда их отвлекали. Было ли это заложено в ее натуре, был ли этот признак нейтральным, гендерно нейтральным, чтобы Тимке спокойно спалось и не икалось, – или нифига он не нейтральный и косвенно свидетельствует о том, что ему издавна приписывалось? Эта же эйфория сделала Тихона чувствительным к самым незначительным знакам, которые прорывались сквозь Игнашкину вечную настороженность, и позволяла действовать так, чтобы заманить, приручить, приучить к себе. Получилось, и получилось на свою голову – она начала ему доверять. Тихон ликовал – вот она, подруга его жизни, которая не предаст, не оставит, до последнего будет рядом, вот она, такая замечательная, такая надежная, такая желанная; с ней и квартира была уютной и дом резко становился обжитым, хотя и было в нем всего ничего места, пригодного для жилья. Но в нем была Игнашка, и ее шаги в пустых комнатах, ее недоверчивое или недовольное, иногда удовлетворенное, часто размышляющее хмыканье было сладчайшей музыкой. Хотелось немедленно подтащить ее к планам-чертежам-спецификациям и начать обсуждать, что и где будет стоять; и пусть Тихон был практически уверен, что его неприхотливая Игнашка заскучает, едва завидев всю эту красоту, но с ней хотелось хотя бы поделиться. Доверие означало и ласки, становившиеся все более откровенными, и самообладание Тихона, которое давало трещину, потому что он сам от себя не ожидал столько терпения; ее доверие означало, что и настроение у Тихона начинало скакать все от той же дурацкой неудовлетворенности – от ликования при ее виде до почти патологической возбудимости: кто бы мог подумать, что, простите, коты навевают самые приятные мысли, но и провоцируют самые низменные реакции организма, а ведь даже не март. Игнашка доверяла ему настолько, что уже и сама начинала тянуться за поцелуями, и сама решалась на ласки, совсем скупые, совсем стеснительные, но сколько времени-то прошло. Будет, все будет. И доверие, которым Тихон гордился, означало, что Игнашка решится поделиться с ним тем самым странным секретом, который ограждал ее целомудрие похлеще вериг. И это ее доверие, признаки которого он отмечал, но всю глубину постиг только в кафе, ударило по нему с глухим звуком, вышибив дух и напомнив все те эмоции, от которых он сбежал тогда, из Федорычевой квартиры, когда растерянная, злая и беспомощная Игнашка выпалила ему свою самую постыдную тайну. Да, обладая такой, можно быть совершенно уверенным, что другие не понадобятся. Тихон благодарил научно-технический прогресс – и тех яйцеголовых, которые это сочетание придумали: пока выговоришь, заснешь – за возможность обмениваться сообщениями. Говорить по телефону с Игнашкой, заниматься тем самым бессмысленным и блаженно-приятным воркованием, он бы не смог, сосредоточившись на том, чтобы распознать ее тембр, обертоны, интонации как мужские – или женские. И терялся бы, и утопал бы в своих паузах и ранил бы тем самым Игнашку, тем сильнее, чем дальше они шли друг с другом. Сообщения были с этой точки зрения нейтральными. Голос – каждый раз разным. Глуховатым, недовольным, угрюмым – и женским, голосом взрослой, пожившей женщины. Или мужским – почти не юношеским, не совсем взрослым. Возмущенным, энергичным, решительным – и искристым контральто, рассудительным, ехидным, иногда игривым – и снова контральто? Или тенором? Голосом, который мурашками сбегал по пояснице, волной совсем мелких, серебристых иголочек касался кожи и терялся в волосах, бархатной перчаткой проводил по рукам-ногам и застывал прямо напротив сердца. Голосом, который был таким же химеричным, как и его Игнашка. Счастье Тихона, что у них обоих неделя была сложной: можно было спрятаться в своих норах, взять тайм-аут, обдумать, разложить по полочкам и решить. Федорыч с интересом смотрел на Тихона, который невинно улыбался и демонстрировал ему коньяк. Буржуинский, отменный коньяк. – К такой красоте найдется ли у вас тара, Артур Теодорович? – кротко поинтересовался Тихон. – Не поверишь, проходил мимо, дай, думаю, загляну. – Игнашки нет дома, – с интересом изучая его, предупредил Федорыч и перевел одобряющий взгляд на бутылку. – А я в курсе. Именно поэтому решил не проходить мимо и заглянуть к почетной дуэнье всех времен и народов. – Охальник! – по-бабьи взвизгнул и даже всплеснул руками Федорыч. – Я ведь и обидеться могу, Шведов, – добавил он своим нормальным голосом, отходя в глубь прихожей. – Так на правду разве дело обижаться-то? Тебя послушать, ты и не блюл целомудрие подрастающего поколения. – Тихон вручил ему бутылку и принялся раздеваться. – Да какое там, – отмахнулся Федорыч, изучая этикетку. – Можно подумать, подрастающее поколение много внимания обращает на предостережения стариков. – Не прибедняйся, – Тихон хмыкнул: – старик. – Так по сравнению с тобой – конечно же старик, – усмехнулся Федорыч. – Спрашивать, зачем приперся, да еще на ночь глядя, не буду. Или надо? Он лукаво посмотрел на Тихона поверх очков. – Сам расскажу. Но сначала коньячок. – Он кивнул на бутылку, которую Федорыч держал в руке с самодовольным и предвкушающим видом. Вечер был темным и промозглым, и было замечательно сидеть на уютной кухне с Федорычем, перемежая коньяк с совсем маленькими чашечками кофе, отправляя в рот прозрачные ломтики вяленого мяса, которое Федорыч нарезал очень тщательно, с лицом, одухотворенность которого скорее бы соответствовала изобретению вакцины от жадности, чем простой кулинарной процедуре, или виноград. Традиционно энергичными оказались разговоры о политике, о сплетнях, окружавших администрацию всех уровней – Федорыч знал многих, некоторых – очень давно, и подоплеку многих сплетен чуть ли не из первых уст. Они веселились, обмениваясь сплетнями о женах-любовницах, морщились, говоря о детках, и неторопливо потягивали коньяк. – А чего Игнашке приперло таксовать податься? – лениво поинтересовался Тихон и потянулся за мясом. Федорыч хмыкнул. – Знакомые предложили, – беспечно отозвался Федорыч, наливая коньяк. – Знакомые? – небрежно отозвался Тихон. – Знакомые, – прищурился Федорыч. – Представляешь? У нее есть знакомые. – Да в курсе я. Она своего Толика с языка не спускает. – Тихон поморщился. – Она у тебя так мало зарабатывает, что надо по подработкам бегать? – Она нормально зарабатывает, Шведов. А ты ей прикажешь дома сидеть и в окошко глядеть? Или что? – невозмутимо отозвался Федорыч. – Игнашка занимается тем, что ей нравится, у нее есть друзья и знакомые. В чем проблема? Не нравится, что на тебе свет клином не сошелся? Хочешь ее в золотую клетку запереть? – Да ничего я не хочу, – огрызнулся Тихон. – Можно подумать, что ты не знаешь, как это опасно. – Шведов, жизнь вообще опасна, не мне тебе говорить, – снисходительно ответил Федорыч. – Тебя послушать, так ты и в горячих точках не бывал, и в больницах не лежал. – Сравнил хрен с пальцем, – буркнул Тихон. – А что там за Толик такой? Федорыч усмехнулся. – А слабо тебе у Игнашки спросить? – весело поинтересовался он. – Опять же, она тебя с ним и познакомит, не проблема. Тихон только зубами скрипнул и потянулся за бутылкой. – Ты бы вместо того, чтобы издеваться над безответными жертвами, взял бы и налил. Хозяин, называется, – недовольно пробормотал он. – Безотве-етными, – развеселившись, протянул Федорыч. – Ты кому другому это заливай. Тихон только хмыкнул в ответ. Коньяка осталось на донышке, еда была практически полностью уничтожена. Федорыч сделал еще по крохотной чашечке кофе. Тихон с блаженным видом вдохнул аромат. – Хорош, зараза. Не хуже коньяка, – признал он. – Ты сюда пришел только потому, что тебе выпить не с кем было? – лениво поинтересовался Федорыч. Тихон посмотрел на него исподлобья и положил руки на стол. Задумчиво погладив чашку, он угрюмо спросил: – Федорыч, во что я вляпался? Тот, отставив чашку, недоуменно посмотрел на Тихона. – Это ты о чем сейчас? – О нас с Игнашкой, о чем еще, – отозвался Тихон, помедлив, и поднял на него глаза. – Я тебя вроде как предупреждал, – полувопросительно произнес Федорыч. – И что ты хочешь услышать? Тихон вздохнул и откинулся на спинку стула. – А я знаю? – подумав, вопросом ответил он. Федорыч хмыкнул. – И тебя это только сейчас озадачило? Всю осень, считай, ты отлетал на крыльях, тебе амуры с херувимчиками на хрустальных арфах серенады пели, и вдруг ты начинаешь задумываться о бренности сущего? – Федорыч хмыкнул. – Эх, молодежь. Говоришь вам: не лезь, током даст, нет, нужно пальцы в розетку сунуть. – Да ты вроде как и не против был, – вяло огрызнулся Тихон. – Смотрел, привечал, кофейком-чайком баловал. – Грешен, каюсь. Только ведь тебя предупредили, и ты снова приперся. Я грешным делом и подумал, что ты понимаешь, во что ввязываешься. Опять же, Игнашку замуж даже звал. И тут, посреди брода, ты решаешь, что нихрена не знаешь, куда идешь. Логично. Он опрокинул в себя кофе и поморщился, почти как от водки. Тихон уныло посмотрел на него, на чашку, и отодвинул ее. – Но-но, не выдергивайся! Между прочим, эфиопский, сам зерна обжаривал! – вознегодовал Федорыч. Тихон усмехнулся. – Да в курсе, – снисходительно отозвался он. Посидев, подумав немного, он взялся за чашку. – Вопрос мирозданческой тематики, – торжественно подняв ее в пародии на тост, произнес Тихон, – она баба или мужик? – А тебе принципиально? – Федорыч сидел, скрестив руки на груди, и глядел на него поверх очков. – Вот честно, наверное, принципиально. Потому что тогда возникает вопрос: а я кто? – развел руки Тихон. – Тут, знаешь ли, проблема и с моей, прости, ориентацией прицепом идет. – А тебе принципиально? – помедлив, спросил Федорыч, не изменивший позы. – Игнашку-то никто пока за парня не принимал. Нет, говорят, что девка на парня похожа, но не более. В тебе никто не усомнится. Если ты, конечно, явно по мужикам не пойдешь. Федорыч отодвинул чашку и развернулся боком ко столу. Он изучал навесные шкафы, барабанил рукой по столу и тихо похмыкивал в такт своим мыслям. – Федорыч, – тихо позвал Тихон. Тот недовольно отозвался. – Скажи мне, Федорыч, а я кто? – Кроме придурка, жлоба, истерички и идиота? – Федорыч оживился и повернулся к нему. – Тебе весь список огласить? До утра время-то найдется? Тихон помимо воли рассмеялся. Невесело, неохотно, но рассмеялся. А Федорыч смотрел на него поверх очков, и улыбки на его лице не было. Ухмылка – была. То ли насмешка, то ли издевка – была. Но улыбки не было. – Ты все-таки зачем ко мне пришел? – снова спросил Федорыч. – Что ты хотел услышать? Тихон встал. Прошелся до коридора, вернулся обратно и засунул руки в карманы. – А я знаю? – наконец произнес он. – Я понимаю все, что ты говоришь, даже что можешь сказать, знаю. Но елки, я сам не понимаю, что внутри меня творится. Вот понимаешь? – Тихон воздел руки и даже наклонился вперед, потрясая ими. – Федорыч, вот куда я влез? – Ну что я могу сказать, господин Шведов, – встал Федорыч и замолчал, собираясь со словами. – Если ты так боишься, так давай я Игнашке скажу, что у тебя опять в голове тараканы свадьбу сыграли, но на сей раз окончательную, и что ты больше не ходок к нам, совсем не ходок. Но только если ты еще раз появишься после этого, то я возьму лом потяжелей и так тебя отхожу, что ты до конца жизни на врачей работать будешь. Ну либо Игнашка лом возьмет, а я тебя подержу. – Чего это я боюсь?! – тут же вскинулся Тихон. – Тебе видней, чего ты там боишься, – сурово ответил Федорыч. – Но ссышь ты здорово. Он начал убирать посуду со стола. – Да не боюсь я, – сквозь зубы процедил Тихон. – Просто я хочу понимать, с кем встречаюсь. Понимаешь? Я хочу определенности, банальной определенности, с парнем я встречаюсь или с девкой. Кто она, Федорыч. Или он это, а? – Шведов, – развернулся к нему Федорыч. – Ты неглупый мужик, но такой дурак. Если бы она слепая была, или глухая, или без ноги, ты бы так убивался? Отказался бы от нее? Чего ты зацикливаешься на этом? По ходу, почитай об этом, почитай. И сгоняй на обследование. Понял? Сам сгоняй, чтобы тебя обследовали. Только не на банальное визуальное, которое по нынешним законам за десять минут сделать должны, с раздеванием-одеванием и выписыванием рецепта, а серьезное, с узи и КТ. Как бы у тебя не оказалось что-то вроде овотестисов вместо нормальных семенников. И тогда попробуй еще раз подумать, а ты – кто, мужик или баба, а? У тебя же половые органы вон тоже недоразвитые. – Да ладно тебе издеваться, – отстранился от него Тихон, опасливо оглядывая Федорыча. – А ты что, тоже... ну тоже такой? Федорыч почти сплюнул в негодовании. Он поставил руки на бедра и снова повернулся к нему. – А если да, то что? Ты мне руку подавать перестанешь? Что? – рявкнул он. – Так да, что ли? – попятился Тихон. Федорыч опустился на стул и подпер рукой голову. – Да нет. Что ты пристал? И нет, я не содомит, предваряя твой следующий вопрос. – он вздохнул и провел рукой по лицу. Тихон сел напротив. – Ничего я не перестану, – пробормотал Тихон. – Ты еще раз пару раз произнеси, я может и поверю, – усмехнулся Федорыч. – Есть нычка. Будешь? Фигня, до твоего магарыча не дотягивает, но пьется хорошо. – Давай, – с готовностью кивнул Тихон. Игнашка удивилась, явившись домой заполночь и застав Федорыч спорящим с Тихоном о каких-то невнятных исторических событиях. Сам факт спора не удивил ее совершенно – оба человеки твердолобые, со своими непонятно откуда берущимися убеждениями, которые они по необъяснимым признакам готовы отстаивать до последнего. Удивил ее сам факт присутствия Тихона в Федорычевой квартире в позднее время, когда человек буквально пару дней назад жаловался, что работы не продохнуть. Федорыч поднялся и уставился на нее пьяными глазами. – Наработалась, коза? – тщательно выговаривая слова, спросил он. Игнашка уставилась на него с кислой миной. – Все, я спать. Не буду мешать голубкам ворковать. Игнашка угрожающе засопела, Федорыч в ответ на ее сопение злорадно хихикнул и целеустремленно направился в ванную, пошатываясь по дороге. Игнашка проводила его взглядом и обличающе уставилась на Тихона, стоявшего в полуметре и виновато смотревшего на нее. – Игнаш, не поверишь, проходил мимо, – развел он руками и смущенно улыбнулся. – Фигня какая, крюк в два микрорайона, – саркастично отозвалась Игнашка. Тихон заулыбался и потянулся к ней. – Ну не четыре же, и ладно, – примирительно отозвался он, обнимая ее. Игнашка удовлетворенно хмыкнула и прижалась к его груди. *** У всех людей жизнь или полосатая или в крапинку, а у меня сплошная синусоида. То взлетаешь в небеса, то снова куда-то вниз слетаешь. И все так резво, что передохнуть не успеваешь. То хорошо в техникуме, то меня оттуда чуть не выгоняют. То врачи там истерики устраивают, то все анализы нормальные. То жить негде, то вон – своя комната. Тихон то уходит, то возвращается. Не пойми что. И с ним тоже. Вроде нормально все – потом ему что-то взбредает в голову, и не понять, откуда что берется и с какой радости мне за это отдуваться. Хотя дом у него хороший. Основательный такой, продуманный. Безо всех этих новомодных башенок и дурацкой мозаики или еще чего, а нормальный, вменяемый, и внутри продуман хорошо. Конечно, работы еще много, отделка и прочее, но это уже мелочи. Бабка как-то с соседкой трепалась, а та возьми и скажи: ремонт нельзя закончить, его можно только прекратить. Бабка тогда посмеялась, а потом они в большой комнате обои поклеили, потом шторы поменяли, потом мебель какую-то поставили, потом люстру заменили, и вот сколько я себя помню, там все время что-то делалось. Сейчас, наверное, ничего не делается – прекратилось как раз с их смертью. Мать туда быстрей всего носу не кажет. Может, сдает кому. Может и продала уже. Надо, наверное, съездить, просто чтобы посмотреть, как там. И на кладбище тоже надо. Давно меня там не было. Вообще в городе давно не было. Федорыч еще рассказывал, что отец как-то спрашивал, как я. Привет даже передавал. У меня и телефон его есть, и вроде знаю, что он и его жена только рады будут, а страшно. Ну зачем я им еще? Да еще такое чучело. А как мне хотелось его стукнуть с дурацкими сюрпризами! Мне от них давно уже покоя нет. Не люблю сюрпризы. От них ничего хорошего ожидать не приходится. Мне довелось анализы ждать, спасибо. И на выходе получалось с этим идиотским мозаицизмом, что врачи только репу чесали, никак не могли объяснить. Вроде и учатся столько лет, а рассказать ничего не могут. И Тихон тоже. Стол такой интересный, как японский. Конечно, это дверь на чурки положена, но все равно интересно. Изобретательно. Он вообще хитрый. Не успеешь оглянуться – а он уже и в меня и в себя шампанское влил, и что хочешь, то и делай, ехать нельзя. И хитро ограничился только одним матрасом. Надо было ему треснуть, чтобы следующий раз думал, а мне вместо этого целоваться приперло. Наверное, в этом что-то есть. Недаром девчонки так это дело любили. Наверное, еще хорошо, что ему не двадцать. А то если меня хотя бы вполовину так мучило, как его, то ему, наверное, сложно со всеми этими интимными делами. Вообще Федорыч, конечно, чурбан и прохиндей, он тот еще Скарамуш, куда хочешь влезет, но он умный мужик все-таки. Он и не боится о таких вещах говорить, и все-таки опыт и возраст. Еще, наверное, он легче относится ко всему этому, поэтому и не боится. Тихон тоже ловкий в этом плане, кое-какие слухи до меня доходили. Да и к примеру Люська с Анютой намекали, что мне в лотерею выигрыш выпал, и так все игриво, так шаловливо, мол, ах, настоящий мужчина, просто красавец. А у меня страхов уйма, и можно подумать, это трудно понять, откуда они все взялись – легко ведь. Федорыч как-то очень решительно одну такую тему поднял, и мне прямо даже жутко стало. В общем, понятно же, что если у меня возбуждение со всеми такими последствиями, то что у Тихона – он-то нормальный, не то что я, соответственно все сильней должно проявляться, что ли. А ребята знакомые жалуются и на недотрах, и на перетрах тоже, с мужиками повертишься, так от их рассказов хочется сбежать в пустыню подальше, зашиться в келью и не отсвечивать. Стыдоба одна, чесслово! Секс – это страшная штука. Они такие страсти рассказывают, наверное, в племени сатиров нравы попристойней. Хотя спасибо этому лису старому за то, что заставил не только со своими страхами носиться, но и о других подумать. Все-таки что мы встречаемся, это не только мне привилегия такая, и не только ему подарок судьбы, это еще и ответственность все-таки. Если уж о машинах, котятах всяких заботятся, то конечно же надо и о близком человеке. О Федорыче же я забочусь, и Федорыч обо мне тоже. Соответственно и мне надо как-то принимать на себя ответственность за Тихона. Пока мало что можно сделать, но хотя бы как-то ему жизнь облегчить надо. А еще как-то куда легче стало, когда ему рассказано было про ту эпопею с эндокринологией и диагнозами. Вот правда, легче. Мне конечно страшно было, вот просто было страшно: а ну как он в ужас придет. И много мгновений таких было, когда у него такое выражение было на лице, как будто он обдумывает, из какой посуды лучше всего пить крысиный яд. Вот честно: особенно когда о половых органах говорить пришлось. Обо мне говорить и цветочками-тычинками ограничиться не получится, приходится до самых надпочечников все объяснять. Мне врачи схемы рисовали, и фотографии показывали, и много чего еще, то есть надо сначала узнать, что прототипично нормально, что в пределах нормы, что – отклонения, а где патология. Сначала голова пухла, но потом привыкаешь. Потом же еще и в интернете лазить было надо, чтобы посмотреть, что в заграницах делается, в общем, к этому привыкаешь. Ну как патанатомы могут в трупной чай пить – привычка. Так и мне привычно. А Тихон практик, и ото всех моих рассказов у него время от времени такое лицо становилось, ну такое лицо длинное... Мне даже показалось, что он сейчас встанет и уйдет, и все. И больше ничего не будет. А он остался. И даже смог улыбнуться и сделать вид, что ничего особенного. Это здорово было. Как-то вдохновляюще, что ли. Он ведь... ну, мне же всегда думалось, что для него это больше игра, что ли. А он действительно серьезно к этому относится. И ко мне. Меня уже не царапает почти ничто, когда мне себя в этом убеждать доводится. Страшно, конечно. Потому что он большего хочет. Ну, как в том анекдоте про наган в кармане – можно подумать, я настолько фиалка розовая, не знаю, что за тычинки у них. И у меня тоже. Хорошо, что он пока не замечает. А с другой стороны, а что делать, если заметит? В общем, Федорыч, конечно, меня огорошил тем, что так легко завел разговор обо всем этом, но с другой стороны, мне уже мысли лезли в голову как-нибудь его подпоить и завести разговор на тему, что он думает. А этот лис вон как стрелки перевел – к какому-то Рахманову сослал. Мужик, кстати, грамотный. В сети висят его тезисы и статьи даже, даже несколько глав в разных монографиях. Между прочим, на пабмеде тоже есть выдержки. Так что умный товарищ должен быть, не дурак ведь, раз печатают. Только странно: его папаша какой-то декан в Москве, он сам в Москве же учился и защищался, а потом в нашей провинции оказался. В общем, интересно. Этот Рахманов мне показался на Федорыча похожим. Вот есть что-то в их внешностях, это благолепие на физиономии, к примеру, как маска, потому что улыбка вроде располагающая, слова так округло подбираются, как жемчуг по желобу катятся, и все такие красивые, изящные, и надо всем этим – острые глаза, которые не надуришь. Он тоже не самый высокий человек, жилистый, и очень холеный, даже щеголеватый. Прическа еще такая, не с одним нулем сумма за нее плачена, и человек делает мелирование. Причем не это, как бухгалтерши или налоговички, ядовито-желтое, а такое, почти незаметное, но очень акцентированное, что ли. Наверное, Тимка если бы решил побыть типа интеллигентом, что-то такое на голове изобразил. И очки у него щегольские. Он устроился в своем кресле поудобнее, руки домиком сложил и любезно осведомился, что меня привело к нему. Типа карту не читал, все эти выписки, заключения, анализы и прочее. Ага. Ну я и говорю: осмотр. И он так утонченно-издевательски: добровольный осмотр у уролога? Можно было, конечно, взбрыкнуть, дверью даже хлопнуть. Не знаю, добивался он этого или по жизни сволочь, но когда первые слова услышал, что мол, есть друг, и вот, не знаю, как быть, он меня оглядел так и предложил составить компанию в ресторане. Меня, если честно, этот гурманский вирус задолбал. Федорыч, чуть что, куда-нибудь в ресторацию тянет, Тихон тоже. И этот. Он меня спросил: «Не будете ли вы так любезны побыть моим шофером на сегодняшний вечер?». Да на здоровье. Он сразу сказал, что приглашает, угощает. Мне язык не удалось прикусить, и было спрошено: статья, что ли, нужна? У него улыбка дрогнула, он голову изящно склонил и сделал вид, что раскаивается в корыстных намерениях, но действительно заинтересовался моим случаем. Из этого не то что статья, цикл статей и в довесок пособие может получиться. Если я позволю. Так сначала посмотреть надо, что он взамен предложить может, я так думаю. А потом, когда мы уже относительно хорошо обо всем поговорили, к нам его друг присоединился. Мне его, кстати, довелось подвозить. Он стриптизером работает. Прикольный парень, и щедрый. И простой, хотя одевается так, что ух. Рахманов прямо вспыхнул, как его увидел. Лёнечка то, Лёнечка сё. А Лёнечка его взамен обхаживает. Интересные они. Федорыч, лис, знал, определенно знал, что делает, когда меня Рахманову спихнул. Потому что он поморщился и сказал, что операцию можно, чтобы было типа как у женщин. До определенного срока и до определенного предела это даже может создать иллюзию нормальности. Либо – воспользоваться опытом тех самых четырех процентов типа сильной половины человечества, которые практикуют альтернативные способы. И тогда никаких операций, просто гигиена. Ну и уверенность в партнере. Ну ладно, не лаптем щи хлебаем, знаем, с чем ее едят, эту гигиену. Мне только страшно, как Тихон это воспримет. Я знаю, конечно, что мужики считают каким-то особо гусарским шиком свою подругу на анальный секс раскрутить. Но это же другое – это экзотика. А тут – чуть ли не единственный вариант. В общем, мы этого Рахманова с Лёнечкой отвезли, машина запаркована, они меня кофейком угостили, и сыграла мне карта плестись домой и думать: как далеко меня Тихон пошлет?