О доверии и прочих тараканах

Тихон с тихой и почти зачахшей надеждой смотрел на недалекое будущее с кучей мелких частных проектов, а не больших и государственных, которые у него всю кровь выпили. Это будущее должно было наступить, не могло не. И при этом все откладывалось. Город вылизали, потому что ждали очень высоких гостей, гостиницы были забиты, наплыв иноземных товарищей был заметен невооруженным глазом, и скоро, совсем скоро откроется этот заклятый центр, скоро, совсем скоро его открытие прогремит фанфарами не только на местных, но и на федеральных каналах, и можно будет вздохнуть с облегчением и заняться наконец простыми будничными делами. Игнашкины сообщения, которые становились не то что более откровенными, но более открытыми, принимались им с облегчением и благодарностью за возможность отвлечься и переключиться на нечто приятное и не связанное с кутерьмой, которая так старательно сопровождала Тихона. Или это Тихон ввязывался в нее? Время летело с устрашающей скоростью, и только надежда на прекрасное далеко спасала его от мыслей о самоубийстве, глобальном терроре или бегстве на Каймановы острова; Тихон чуть ли не как мантру повторял себе, что никогда в своей жизни, ну или по крайней мере в ближайшие полгода не будет ввязываться в такие проекты. И было здорово, бесконечно здорово иметь неподалеку Игнашку, которая оказывалась все ближе, все родней, все надежней. Неотъемлемыми стали звонки заполночь, сообщения, которыми Тихон сопровождал свой день, радость, с которой читались ее ответы; они виделись урывками – иногда он заглядывал к Федорычу и отрывал ее от работы, подтрунивая над суровым, а время от времени и злым ее лицом, жалуясь на нехватку времени сам и вслушиваясь в ее согласное угуканье. Игнашка начинала даже делиться чем-то похожим на сокровенное, то зло бурчала, что клиенты придурки и ездить не умеют от слова «совсем», то негодовала по поводу погоды, от которой все зло. А иногда она выпрямлялась и начинала топтаться в полуметре от Тихона, явно желая подойти и не решаясь, и только радостно прижималась к нему, предусмотрительно держа руки в рабочих перчатках отведенными в стороны, чтобы не испачкать его, прижималась к нему и замирала на секунды. Тихон легко целовал ее волосы и обещал себе, что вот закончится эта эпопея с центром, и он устроит им настоящий уик-энд, и чтобы это было долго, и чтобы им никто не мешал. Потому до срывавшегося дыхания, до мокрой от пота спины хотелось творить с Игнашкой неприличный, непотребный, сладкий и жаркий разврат. И рад бы он оказываться от нее подальше, чтобы хотя бы так не мучиться, но ноги сами несли, и Тихон почти не удивлялся, выруливая на знакомую дорогу и направляясь в знакомом направлении. Он и рад бы держаться от нее подальше, потому что понимал, что потом, через полгода-год можно будет куда проще ко всему этому относиться, а пока только терпение и спокойствие, но видеть ее, обмениваться с ней шутками, выплескивать негодование и плавиться от Игнашкиного низкого голоса, который даже когда был серьезным, звучал иногда подозрительно двусмысленно, с легкими искринками насмешек или подчас с трудом уловимого сарказма, было насущной необходимостью. Тихон мог отправиться спать, забыв поужинать, но телефон на предмет новых сообщений от нее проверять не забывал. Игнашкины откровения и спустили Тихона из эмпиреев на землю, и заставили подойти к делу с сугубо практической точки зрения. За ручку держаться, вздыхать о ланьих глазах прекрасной дамы изрядно надоело. Глаза у дамы – да и дамы ли? – были явно не ланьими; до волчьих они тоже не дотягивали, но все чаще напоминали ему то ли рысьи, то ли котовьи, широко раскрытые, внимательные, самую малость подозрительные, капельку хищные и бесконечно любопытные. Игнашка следила за ним совершенно по-котовьи, не сводя глаз и почти не моргая, время от времени осторожно протягивая руку, чтобы коснуться его, и снова отдергивая ее, и делала вид, что ничего крамольного не произошло и вообще – это не она, это оно само. Тихон вспоминал, как Игнашка то застывала, то отдергивала голову, когда он гладил ее по волосам, и как она довольно щурилась теперь; и снова она сурово хмурилась на себя за то, что позволяла раскиснуть, и снова забывалась, подставляясь под ласки, прижимаясь и неловко и наивно выпрашивая еще одну. А ему ведь приходилось после этого останавливаться, чтобы не повести дело дальше, и это становилось все тяжелее, причем не только ему, но и Игнашке. Но простых взглядов, прикосновений и шуток, частью невинных, частью интимных, становилось слишком много, а все более откровенные поцелуи раздразнивали до черных пятен перед глазами, и сдерживал только непонятный, почти первобытный Игнашкин страх, который Тихон не то что ощущал, мог нюхать, даже потрогать, насколько осязаемым он был. Игнашка напрягалась, когда Тихон осторожно проводил пальцем по коже на ее спине над джинсами; она застывала, когда Тихон в упоении водил ладонью по бедрам, и каменела, когда он начинал изучать ее шею и перебирался ниже, к ключицам. Ее страхи были Тихону не до конца понятны до того самого уютного вечера в ресторане, когда он рывком был выдернут из блаженного забвения и поставлен перед фактом – ее потусторонне странным строением. С другой стороны, именно после того вечера Игнашка стала чуть более свободной с ним и не застывала в ужасе, когда Тихон позволял себе ласки почувственней. Она отзывалась, она делилась, она принимала и готова была давать; Игнашка становилась понятней, доступней, она усердно взращивала в себе доверие и приучалась верить чужому. В общем, надежда снова расцвела пышным цветом, уверяя Тихона в том, что все будет хорошо. Все должно быть хорошо, все не может не быть хорошо, как мантру повторял Тихон, заново изучая физиологию и гигиену, спасибо интернету, и попутно заставлял себя не ставить клейма, не мыслить стереотипами и прочее, прочее. Получалось хреново, но получалось. В порыве сверхъестественного прозрения Тихон позвонил Игнашке в субботу вечером и требовательно спросил, что конкретно она делает в воскресенье. – Так ничего же, ты в курсе, – недоуменно ответила она. – Только лабы делаю. А что? – Надо утром отвезти меня в Плещевицы, а вечером встретить после банкета. Сделаешь? А потом у меня посидим, выпьем за окончание эпопеи, – хладнокровно сказал Тихон, упорно пытаясь отвлечь себя от мыслей о том, во что может быть одета Игнашка, распущены ли ее волосы, и вообще, как она там. – Кстати, – заурчал он, – я в понедельник делаю себе подарок по поводу окончания эпопеи и еду на работу аж к десяти. А ты не хочешь спросить Федорыча о ма-аленькой такой поблажке и тоже попозже на работу прибыть? Он жадно вслушивался в звуки, доносившиеся из динамика. Клацанье мышки прекратилось, кажется, Игнашка затаила дыхание, снова засопела. – Нет, послезавтра поблажки не будет, – осторожно, почти боязливо сказала Игнашка. – Гололеды же, снег опять же. Водятлы бьют машины только в путь. Пусть мелочевка, но много. Ты лучше раньше сбеги оттуда. – Да я бы с удовольствием, Игнаш, но там такое начальство будет, что чуть ли не судьбы миров решаться будут, – с притворным сожалением вздохнул Тихон, почти ликуя, но не желая окончательно уверяться в том, что Игнашкин ответ значил «так уж и быть, приду на этот ваш сеновал». – Так что я птица подневольная. Да и о будущих конкурсах думать надо, вдруг подфартит еще с одним. Так что это может быть и совсем поздно. А ты, кстати, возьми с собой смену одежды на всякий случай. Я бы мог тебя в понедельник на работу подбросить. – Ладно, – буркнула Игнашка. – Только сильно не напиваться! – Ни в коем разе! – воскликнул Тихон, приподнявшись на кровати. – Буду трезв как стеклышко. – Витражное? – тут же отозвалась Игнашка. Тихон засмеялся и откинулся назад на подушку. – Это ты завтра лично оценишь, Сипуха, – отозвался он, подкладывая руку под голову и прикрывая глаза. – А что за лабы-то? Игнашка лениво огрызалась в ответ на подтрунивания Тихона, время от времени нападала на него сама и тихо радовалась, что сердцебиение успокоилось, щеки почти не горят, и вообще, все отлично. Она ерзала на стуле, разрываясь между желаниями сбежать в ванную и засунуть руки под воду похолоднее и потрепаться с Тихоном ни о чем еще минуту. Она обрадовалась, когда Тихон наконец сказал: «Все, лапуля, я спать. Ты тоже не засиживайся», и тут же расстроилась, что разговор закончился, и осталась сидеть, подобрав под себя одну ногу, вытянув другую, глядя на тускнеющий экран компьютера и механически прижимая телефон ко груди. Наконец спохватившись, Игнашка отложила телефон и встала, чтобы пойти в ванную, но у двери помедлила, косясь на аппарат, то ли надеясь, что Тихон позвонит еще раз, то ли рассчитывая все-таки получить от него сообщение. На полпути к ванной ей показалось, что телефон завибрировал, присылая сообщение, и она стремглав бросилась в комнату. Телефон смирно лежал на месте, и Игнашка издала растерянный смешок. Она сама себе казалась глупой, но и поделать ничего не могла. Федорыч с интересом смотрел на Игнашку, добровольно взодравшуюся с утра пораньше в воскресенье. Насколько он мог заметить за несколько лет совместного проживания, поваляться барышня любила, особенно когда засиживалась заполночь. – С чего бы вдруг такие жертвы, Игнатия свет Дмитриевна? – поинтересовался он, усаживаясь напротив нее. – Тихон попросил сначала в тот центр отвезти, а потом встретить. Я машину возьму? – Игнашка осторожно выглянула из-под челки. – Возьми, – беспечно пожал плечами Федорыч, ухмыляясь. – Чего смешного? – возмутилась Игнашка, откладывая вилку и в негодовании глядя на него. Федорыч лишь головой покачал. Игнашка поковыряла яичницу, поправила чашку с кофе, медленно краснея. – Я от него завтра на работу поеду. Он обещал подвезти, – наконец призналась она. – Поезжай, – после совсем краткой паузы отозвался он. Игнашка заметила ее и уставилась на него внимательными и подозрительными глазами. – Ты чего? – требовательно спросила она. Федоныч снова покачал головой. – Как у Рахманова дела? – невинно поинтересовался он. У Игнашки заалели уши; она отвела взгляд и взялась играть с вилкой. – А ты типа не знаешь и за одним столом с ним прямо с прошлого века не сиживал, – огрызнулась она. – Ну, Игнатия свет Дмитриевна, что знаю я и что знает он – это две большие разницы, – мягко усмехнулся Федорыч. – А Лёнечку ты тоже знаешь? – с интересом прищурилась Игнашка и снова взялась за вилку. – Знаю, – покаянно склонил голову тот. – Рахманов грит, у меня случай интересный, хочет это описать. Деньги обещал, – прожевав немного, призналась Игнашка. Помолчала немного и спросила: – Так ты как, не против? – Против того, что Женька твой случай опишет? Или что ты за это еще и денежку получишь? Нисколько, – бодро отозвался Федорыч. – Да нет же, – раздраженно отозвалась она. – Что я у Тихона ночевать буду. – Честно? – кротко сказал Федорыч, привычно глядя на Игнашку поверх очков. – Нисколько. Не поверишь, даже рад. – Рад? – изумилась Игнашка и уставилась на него круглыми совьими глазами. – Рад?! – А чего ты возмущаешься? – легкомысленно поинтересовался он. – Рад, рад. Давно тебе пора из скорлупы вылезать и начинать взрослеть. А то так и гоняешь на своих гонках да лазишь по этим интернетам. А жизнь идет. Жизнь – она такая. Сложная штука. Но если не жить, чувствуешь себя куда хуже. Игнашка спрятала руки под столом и опустила глаза. – Что-то тебя сильно на философствования потянуло, – огрызнулась она. – Сильно вчера перепил, что ли? – Да нет, Игнат Дмитриевич. Старость подкралась незаметно. – Федорыч вздохнул в притворном сожалении и взял чашку. – Так что нам, старикам, только и остается, что брюзжать и завидовать. Твое здоровье, – шутливо отсалютовал он чашкой. Игнашка смущенно улыбнулась и взяла чашку. Федорыч потянулся и чокнулся с ней. – О гигиене не забывай, коза, – усмехнулся он. – Да ладно! – отмахнулась Игнашка и важно добавила: – Зато о контрацепции можно забыть. Тебе спокойней спать будет, мамочка. Федорыч засмеялся. – Да нет, коза, ни разу. Нам, мамочкам, с вашим, деточковским, взрослением спать все беспокойней приходится, – наконец сказал он. В ответ Игнашка только смущенно пожала плечами: мол, понимаю, но иначе не могу. – Давай, жуй и вали Тихона отвозить, – строго приказал Федорыч, усмехаясь себе под нос. Тихон стоял под козырьком подъезда и говорил по телефону. Увидев Игнашку, он помахал ей и подбежал к машине. Он выглядел почти импозантно, но в отличие от того же Федорыча (а теперь еще и Рахманова, ставшего сразу и безоговорочно эталоном для Игнашки) в нем не было того лоска, изящества, отстраненности, которые делали человека джентльменом. Вроде и костюм сидит отменно, и прическа отличная, и обувь превосходная и отполирована до блеска, и осанка – все при нем, и чувствует себя человек в костюме-тройке и галстуке свободно, и все равно никто не сомневается, что куда естественней человек будет смотреться либо в простых брюках и джемпере, либо вообще в рабочей спецовке. На таких, как Тихон, можно было взвалить много и знать, что они как те битюги будут упрямо тянуть поклажу, не останавливаясь и не отвлекаясь на глазение по сторонам. Они многое могли вынести, и выносили же. И Игнашка тихо порадовалась, что он именно такой, и что у нее хватило смелости, а у него настойчивости, чтобы пойти дальше простого флирта. Усевшись в машину, Тихон первым делом потянулся к Инашке и поцеловал ее. – Мир медленно, но верно сходит с ума, – весело-обреченно признал он, не спеша убрать руку с ее шеи. – А твои как дела, свет очей моих? Федорыч не сильно роптал, что ты у него машину из-под задницы выдернула? – С чего бы? – Игнашка откинула голову на подголовник и смотрела на Тихона довольными прищуренными глазами. – Он все равно когда выходной, тогда выходной, даже за руль не садится. А он выходной сегодня, совсем-совсем. Тем более вчера снова выиграл партию. Тихон только хмыкнул. – Скажите на милость, находятся идиоты, которые против этого лиса рискуют играть, – озорно сверкнул он зубами. – Ладно, свои люди, сочтемся за машину, и все такое. – Если хочешь обидеть – валяй, считывайся, – хладнокровно сказала Игнашка, поворачивая ключ в зажигании. Тихон посмотрел на нее и промолчал, только усмехнулся. Игнашка положила руку на рычаг ручного тормоза; Тихон опустил свою сверху. Она покосилась на него, смущенно покраснела и улыбнулась в ответ на его улыбку. Так ехать можно было бесконечно, но Плещевицы располагались не так чтобы совсем далеко, к ее вящему разочарованию. Ехать приходилось в сплошном потоке машин. – Какой я молодец, что не на машине сюда прусь, а на извозчике, – постепенно мрачнея и готовясь к бою, отметил Тихон, оглядывая площадку перед центром. – На номера посмотри. Наших даже на половину машин не наберется. Сейчас бы вертелся как ошпаренный, искал место. Игнашка осматривала площадку перед зданием, медленно подъезжая ко входу. – А представь, что будет ближе к самой церемонии. Мэр собирался распорядиться, чтобы людей было дофига и даже больше. Типа на экране смотрится хорошо. Потемкин, млять, – тихо добавил Тихон. – Тебя послушать, так сейчас другие в цене, – хладнокровно отметила Игнашка, останавливаясь. Он усмехнулся и кивнул. – Меня послушать, так раньше деревья были выше, трава зеленей и прочее, прочее. Так, что ли? – сказал он, открыв дверь, но придерживая ее, готовясь выбираться из машины и медля. – Не, это больше по Федорычевой части, – ухмыльнулась Игнашка. – У тебя эта брюзгливость еще впереди. – Язва ты, – Тихон широко улыбнулся и потянулся, чтобы поцеловать ее. – Я позвоню, как мы тут заканчивать будем. А ты делай свои лабы и не отвлекайся на несущественное. Тихон еще раз обошел здание, благо время позволяло, еще раз проверил системы, спустился в подсобные помещения, напоследок перекинулся парой слов с рабочими, которые тоже вышли на всякий случай, и пошел «вращаться в свете», как однажды сказал Федорыч. Выражение Тихону понравилось, и он пользовал его направо и налево, позволяя звучать то одобрительно, то издевательски. Кажется, в этот ненастный воскресный – воскресный, к ужасу Тихона – день пришло время для сардонических шуток и самоубийственной язвительности, и это «вращение в свете» и окрашивалось в ядовитый исчерна желтушный свет желчности. А народ все прибывал. Частью желая поглазеть на столичных знаменитостей, частью в расчете на халявные угощения, частью потому что проезжали мимо. Тихон начинал надеяться, что день может оказаться вполне себе плодотворным, и передвигался от одной группы к другой, и говорил, говорил, говорил, слушал, слушал, слушал... От улыбки сводило скулы, от полубессмысленных разговоров наливался свинцом язык, визитница не закрывалась от всунутых туда визиток, и к превеликому облегчению молчал телефон – все работало в штатном режиме, без сбоев и накладок. Мэр не просто лично поблагодарил его, к злорадному удовольствию Лысенко, стоявшего неподалеку и уже не раз прошедшегося по комсомольскому душку всех этих официозных речей, но и представил Тихона нескольким своим коллегам, раздуваясь от гордости, что его город стал инкубатором для молодых и очень перспективных предпринимателей. Лысенко снова тихо сказал Тихону, следя за тем, чтобы никого поблизости не было: – Ну да, сват с кумом в строительном бизнесе, а канализацию с вентиляцией проворонили. Удобно им тебя под боком иметь. – Сплюнь, – тихо отозвался Тихон. – Мне на те верха не надо, порвут же, как бобик грелку. – Ну порвут они тебя, Прокофьевич, так кто им вентиляции всякие делать будет? Из чужих областей звать? – Сваха с кумой, типа не знаешь, – отозвался Тихон и заухмылялся презрительному хрюканью Лысенко. – Ладно, Карлович, визитница набита, на банкете что не съедено, то понадкусано, пора и честь знать. Ты на колесах, или тебя подвезти? – Я такси собирался вызвать, – рассеянно отозвался Лысенко. – А ты разве на машине? – Меня моя девушка заберет, – заулыбался Тихон. Идиотской, надо признаться, улыбкой. – Помирились уже? – понимающе усмехнулся Лысенко. – Так и не ссорились особо. Недопоняли друг друга, – с блаженным выражением на лице отозвался Тихон. Его собеседнику только и оставалось, что хмыкнуть. – Ну подвези, – наконец отозвался он. Игнашка круглыми глазами смотрела на Тихона, шедшего к машине уверенной, слишком уверенной (после такого количества тостов Тихон вынужден был исключительно тщательно контролировать свой вестибулярный аппарат) походкой, да не одного, а в сопровождении еще троих людей. – Здравствуй, красавица, – привычно заворковал он и потянулся за поцелуем. На виду у такого количества постороннего народа. Игнашка отпрянула, глядя на него круглыми глазами. А народ усаживался сзади, здоровался, и один из мужчин даже тянул руку для приветствия. – Знакомься, это мой главный инженер, Иван Карлович, его супруга Татьяна, это Серега, финдиректор. Это Игнатия, моя невеста. Игнашка осторожно пожала руку Лысенко и уставилась на Тихона. – Ты сколько выпил? – угрожающе спросила она. – Ну вот, – тяжело вздохнул тот, ни к кому особо не обращаясь. – Уже пилит. А ведь еще не женаты. У Игнашки руки непроизвольно сжались в кулаки. – А еще у нее классный левый апперкот, – честно признался Тихон потолку, пристегиваясь. – Лапуля, я тоже рад тебя видеть. Но давай ты промурлычешь мне ответ дома и без свидетелей. Серега издал тихий смешок. Игнашка включила передачу, угрожающе сдвинув брови. Она оставила руку на рычаге, и Тихон тут же опустил поверх свою. Игнашка покосилась на него, но он с невинным взглядом смотрел в окно. Серега жил недалеко от Тихона, рассыпался в тысяче благодарностей и ободряюще хлопнул Тихона по плечу, вылезая. Игнашка обличающе уставилась на Тихона. Тот обезоруживающе улыбнулся. – Ну что, поехали? – радостно спросил он. Она только и могла, что тяжело вздохнуть. Тихон добросовестно не распускал руки до самого дома. Он послушно помалкивал, тихо улыбаясь своим мыслям, и время от времени поглядывал на Игнашку, которая делала вид, что дорожное движение интересует ее превыше всего на свете. Его серьезная, ответственная, растерянная, замечательная Игнашка. Его роскошная, преданная, недоверчивая и решительная Сипуха. Игнашка остановилась перед домом, и Тихон положил руку поверх ее руки. Игнашка затаив дыхание смотрела на него. А он – он всего лишь самодовольно ухмыльнулся. – Приехали, – торжественно сказал он. – Не поверишь, можно начинать работать не в авральном режиме. И тогда жизнь окажется прекрасной и удивительной. Пойдем, – после паузы и другим, интимным голосом сказал он. Она послушно плелась за ним, периодически поправляя на плече сумку и ощупывая в кармане сокровища, приобретение которых стоило ей немалых нервов. Еще утром, после того, как Тихон был доставлен к месту назначения, она поехала в секс-шоп, по-простому рассудив, что именно там и будет все необходимое, и полыхая от стыда, попыталась объяснить, что ей нужны вещи не для простого секса, а извращенного. Барышня, которая к Игнашкиному превеликому удовольствию щеголяла не только роскошными накладными ногтями, но и карнальным, откровенным чувством юмора, помогла ей и со смазкой-презервативами, и с советами и повздыхала о тяжелой бабьей доле, выбивая чек и выписывая карту постоянного клиента. Игнашка смотрела на нее с опасливым интересом, чувствуя одновременно и стыд, и несуразное удовлетворение от мысли о том, что она ей все-таки понадобится. Домой после такого мероприятия она возвращалась в совершенно растрепанных чувствах, то торжествуя от своей дерзости, то готовая провалиться под землю от стыда. На ее счастье, Федорыч забаррикадировался в своей комнате, наслаждаясь чем-то там, и Игнашка проскользнула в свою комнату, чтобы уже там повнимательней рассмотреть свои покупки и в ужасе спрятать их под подушку, когда ей показалось, что Федорыч приближается к двери. Она пошла дальше и зашилась в ванной, чтобы совершить все те процедуры, о которых вскользь и как бы общо помянул Рахманов и после которых уставился на нее, прищурившись, мол, поняла? Игнашка поняла, приняла к сведению и исполняла, впервые снисходя к своему телу не как к неизбежному, но от этого не менее нежеланному злу, а как к нормальному, обычному инструменту, пытаясь оценить его объективно, насколько объективным может быть человек, проживший в нем два с лишним десятка лет. И вот теперь она семенила за Тихоном, который уверенно шел ко своей двери, и стыдилась своей недавней решимости и гордилась ей. Подбросив ключ на ладони, он повернулся к ней, подтянул к себе, бережно поцеловал в щеку и зарылся в шею. – Федорыч не сильно возмущался? – шепотом спросил он. Игнашка уставилась на него в растерянности, не зная, что ответить. Говорить, что Федорыч недоволен и запасся обрезом, чтобы его отпугивать – вроде польстит его самолюбию, но будет неправдой. Говорить, что Федорыч выдал свое персональное благословение – а вдруг Тихон оскорбится тем, что ему не придется преодолевать трудности на пути к светлому будущему? Этих мужиков поймешь ли. – Нормально, – выдавила она наконец. Тихон скользнул рукой по ее спине, опустил ее на ягодицы и подтянул к себе. – Ну и хорошо, – умиротворенно отозвался он. – Пошли. Игнашка робко пристроила свою сумку на обувной полке в прихожей, и стыдясь своего жеста, и чувствуя себя вправе делать это и даже больше. – Да в комнате ее поставь, – небрежно бросил Тихон, направляясь в спальню. – А я переоденусь и под душ, а то сил нет в этих доспехах ходить. А ты пока будь другом, разогрей ужин, а? Игнашка постояла немного в прихожей, оценила сказанное как разумное и даже логичное и отнесла сумку в гостиную. И это странное состояние то ли нерешительности, то ли отчаянной уверенности продолжалось долго – все те десять минут, которые Тихон плескался в душе. Игнашка заставляла себя думать о чем угодно – о птичках, погоде, овечках, только бы держаться подальше от скользкой темы – того, что ждет ее этой ночью. Потому что тогда ее парализовал ужас оказаться так себе, никакой, некрасивой, неумелой, неотзывчивой, что там еще... И отпугнуть Тихона. Ему, тем более, и так нелегко – он-то расчитывал всяко на другое, на нормальное. Вроде и ждала она появления Тихона и все равно вздрогнула от неожиданности, когда дверь ванной открылась. Тихон пошлепал в спальню – одеваться, очевидно. Игнашка вцепилась в лопатку и втянула голову в плечи, готовясь к предстоящему и ужасаясь. Тихон появился как ниоткуда, осторожно высвобождая лопатку из ее рук, выключая плиту, прижимая Игнашку к себе и осторожно целуя в шею. – Ничего не сожгла, хозяюшка? – ласково прошептал он ей на ухо. – Я не неумеха! – мгновенно вскинулась Игнашка. – Ну так и продемонстрируй, – усмехнулся Тихон, заглядывая ей в лицо. – Корми труженика-ударника. – Тебя послушать, так ты не с банкета или вас там совсем не кормили, – огрызнулась Игнашка, медля в его объятьях. И еще секунду медля, и еще, согреваясь и смакуя это ощущение, которое уже почти стало привычным. – Так оно же официальное, картонное все было. А не домашнее, свое, – ласково проурчал он ей в шею, проводя по ней языком и опаляя дыханием. – И вообще, не спорь со старшими. Игнашка насупилась, усердно пытаясь взлелеять обиду и отвлекаясь тем самым от своих невеселых мыслей. Она пристально смотрела, как Тихон открывает вино и ставит его в центр стола, как достает бокалы. – Ну, я готов, – торжественно сказал он, усаживаясь. – А готова ли ты? Присмирев, поджав хвост и втянув голову в плечи, она ставила тарелки на стол и опускалась на стул, уже чувствуя себя голой под его жадным взглядом. А Тихон начал совершенно легкомысленно рассказывать, кто там был на открытии и потом, на фуршете-банкете, с кем он познакомился и что было на жене первого вице-мэра, чья любовь к шляпам и то, насколько она не умеет их выбирать, уже давно стала притчей во языцех в городе. Игнашка дулась первые две минуты, а потом вслушалась, увлеклась, даже вопросы начала задавать. Тихон ухмылялся и развлекал ее еще одним анекдотом, даже встал, чтобы показать особо помпезные визитки, и все это сопровожалось беглыми прикосновениями, внимательными взглядами и ласковой интонацией. А после второго бокала Игнашка даже начала чувствовать себя уверенно и почти красивой. Потому что Тихон не врал, ведь не врал же? Игнашка совершенно не понимала, как она оказалась в спальне, и не просто в спальне, а на кровати и в лежащем положении и почему она как последнее не пойми что помогала Тихону стягивать с себя джемпер. В майку она вцепилась как в последний бастион, и Тихон оставил попытки еще и ее стянуть; а вообще ткань была совсем тонкая, и Игнашка кожей спины и живота чувствовала грубую кожу на ладонях Тихона, и ей нравилось, бесконечно нравилось, как бережно он касается ее кожи, как настойчиво и внимательно перемещается по ее телу. Она в растерянности передвигала ноги, то сжимая их, то выпрямляя, стараясь не быть, так хотя бы казаться раскрепощенной, и тут же вновь сдвигая их и сжимая бедра. Потому что, кажется, у нее возникла проблема, не такая, как у Тихона, настойчиво упиравшаяся ей в бедро, а совсем неказистая и кривая – после всех-то приключений, каких-то десяток сантиметров, и это Игнашка себе льстит. Джинсы хотя бы как-то скрывали ее. А ведь Тихон охотно избавлялся от одежды, как-то ловко, почти привычно вывинчиваясь из нее, легко отбрасывая в сторону и снова возвращаясь к Игнашке, зацеловывая ее до пелены перед глазами, и находиться рядом с ним в верхней одежде было по крайней мере неприлично. Наверное. – Не бойся, не бойся, хорошая моя, – жарко и нетерпеливо шептал Тихон, расстегивая ей джинсы и осторожно отводя руку, которой Игнашка вцепилась в гульфик. – Я же все равно знаю, ты же сама рассказывала. Ну давай, не бойся. Она дрожала одновременно и от возбуждения и от ужаса, задыхалась и закрывала глаза, а потом открывала их и снова изучала Тихона, который находил извращенное удовольствие в том, чтобы осторожно задирать ей майку и легко целовать кожу вокруг пупка, и в свете уличных фонарей, которые безразлично заглядывали в комнату; его плечи влажно поблескивали, спина начинала лосниться от пота, и Игнашка почти забыла, что на ней идиотские боксеры, пусть и шелковые, и это так несуразно смотрится рядом с полностью обнаженным Тихоном, но хотя бы как-то скрывает позорище. Тихон же упивался зрелищем ног, которые оказались такими, как он представлял, и даже лучше – и гладкими, атласными. А Игнашка-то кокетка, белье шелковое, ноги атласные, майка тугая, да еще натянута на острых сосках. Он провел рукой по бедру и забрался под шелковую ткань боксеров, следя за ее реакцией. Она дернулась. Выгнулась навстречу ему, почти на ощупь нашла губы, закинула ногу поверх его ноги и прижалась всем телом. Тихон послушно откинулся на спину, позволяя Игнашке устроиться на нем, и снова прижал ее к себе, сжимая ягодицы и прижимая ее к себе. Она почти инстинктивно вдавливалась в него, ерзая и требуя чего-то, чему сама не знала имени; Тихон, снова оказавшийся поверх ее, осторожно взял Игнашкину руку и положил на свой член. Она уставилась на него отчаянными и горящими глазами. – Помоги мне, моя хорошая, – тихо попросил он. – Не бойся, давай. Игнашка осторожно сжала руку, беспокойно следя за Тихоном, и судорожно дернула ей. Спрятавший у нее на плече лицо Тихон засмеялся, сцепив зубы. – Можно и побережней, – выдохнул он. Игнашка отозвалась тихим, но отчетливо возмущенным стоном. Тихон поднял голову и чмокнул ее в губы. – Давай, не отлынивай, – совсем тихо произнес он прямо в ее губы. Игнашка снова заснула внезапно. Только что нежилась под его губами, подставляя то шею, то хребет, угукая в ответ на его короткие вопросы, и вот спит, прижавшись к нему спиной и уткнув лицо в руку. Тихон осторожно провел рукой по ее груди – по майке, которую она так и не позволила снять, и по кокетливым боксерам, которые почему-то до неприличия возбуждали его, скользнул вниз по бедрам и снова вернулся к шелковой ткани. Он подумал напоследок, что не мешало в душ, наверное, и снисходительно позволил себе соскользнуть в сон.