О доверии и прочих тараканах

Погода была отвратительная. Снег с дождем, который хлопьями слетал с неба, уюта на земле не добавлял. Порывы ветра сопровождались неприятными завываниями в любых мало-мальски закрытых пространствах. Небо висело низко и пережевывало тяжелые свинцовые тучи, то раздирая их в клочья, то снова скатывая в один большой комок. Они горестно выдыхали очередную порцию дождя со снегом, словно жалуясь на свою несчастную участь, а небо хранило злорадное безмолвствие где-то над ними, коварно скрываясь за тучами. Люди бессознательно уподоблялись природе, всем своим видом являя скорбь по угасшему лету, натягивали на себя одежду потемней, неодобрительно шушукались вслед ярким курткам. Федорыч – и тот мрачно щелкал по клавишам своего древнего компьютера. Его немало утомило безнадежное упрямство клиентов, а вкупе с ним и раздражительность приятелей, и хотелось солнца, теплого песка и кокетливого шелеста волн. А за окном была промозглая осень, которая упрямо цеплялась за настоящее, а на смену ей должна была прийти не менее противная, блеклая и тусклая зима. И только Игнашка сияла, что твой начищенный пятак. Просыпаться в незнакомой комнате, глядеть на небо сквозь незнакомое окно и совершенно незнакомо ощущать спиной не холодную стену, а горячее тело с красноречивой, незнакомой, но вполне опознаваемой проблемой, которая игриво прижималась к Игнашке, было настолько непривычно, что в это не верилось поначалу. С другой стороны, на сон ни ленивое дыхание где-то рядом с затылком, ни тяжелая рука на талии не тянули; Игнашка осторожно приоткрыла глаз и посмотрела на другую руку, на которой удобно устроилась. Затем открыла оба глаза и уставилась в окно. Помимо судеб мира ее взволновали два вопроса: как добраться до туалета и где телефон. Она попыталась высвободиться из захвата, но Тихон устроился поудобней и только крепче прижал ее к себе. «Пусти», – недовольно сказала Игнашка. Тихон вздохнул, перекатился на спину и раскинул руки. Игнашка спрыгнула с кровати и пошлепала в туалет, а он лежал и нежился в полудреме, поджидая ее обратно и наслаждаясь ощущением тихого счастья, переполнявшим его. Игнашка быстро вошла в спальню, увидела полуоткрытые глаза на сыто улыбающемся лице Тихона, резко затормозила и выбежала в коридор. – Не смотри, – угрюмо потребовала она оттуда. – Да ладно тебе, я же вчера не то что смотрел – лапал. Открой личико, Гюльчатай, – весело отозвался Тихон, подкладывая подушку под голову. Игнашка засунула голову в спальню. – Все равно не смотри, – недовольно потребовала она, прижимаясь к косяку. – Мне в душ надо. Тихон сел на кровати. Игнашка тихо пискнула, захлопнула глаза и спряталась за стеной. Тихон нашел штаны и натянул их, подкрался к дверному проему, ухватил ее, все так и прятавшуюся в коридоре, и притянул к себе. Игнашка тут же стукнула его по плечу и прижала руки к своей груди. – Что ты лапаешься? – возмутилась она. Тихон в ответ зарылся лицом в ее волосы и счастливо вздохнул. – Доброе утро, что ли, – проурчал он, поглаживая ее по спине. – Как спалось? Игнашка пожала плечами. – Доброе утро, что ли, – глухо отозвалась она, упрямо держа руки на груди, чтобы создать хоть какой-то барьер. Тихон заглянул ей в лицо. Игнашка смотрела на него беспомощно и немного виновато, словно дожидаясь приговора; он убрал волосы с ее лица. – Ванную сама найдешь? – тихо спросил он. Она пожала плечами и засопела куда-то ему в ключицу. Тихон погладил ее по спине, привыкая и к этому жесту, наслаждаясь тем, какая она длинная под его руками, сильная, рельефная, как заканчивается крутыми ягодицами, которые переходят в те самые бесконечно длинные, атласные ноги, которыми он готов был любоваться бесконечно. – Сейчас я тебе полотенце брошу, и можешь идти принимать водные процедуры. Игнашка угукнула ему в плечо и осталась стоять. Тихон легко прикусил ее за ухо. – Игнатия Дмитриевна, – ласково позвал он ее. – А времени остается все меньше. А Артур Теодорович тебе выходной не давал. Игнашка тяжело вздохнула и отстранилась от него. – Он такой, – печально признала она, настороженно изучая Тихона из-под пряди волос. – Сатрап. – И даже хуже, – усмехнулся он. Шелковые боксеры цвета шампанского на Игнашке – это страшное зло, решил Тихон, алчно следя за ними до тех самых пор, пока дверь не захлопнулась. Да и потом он долго еще смаковал восхитительный пейзаж, готовя завтрак и заваривая чай. Игнашка прижалась к нему на секунду перед тем, как сбежать на работу, выклянчила еще одну незатейливую ласку, еще один легкий поцелуй и потерлась напоследок всем телом о Тихона. Она сбегала по пролетам, счастливо улыбаясь и предвкушая будущие выходные, на которых Тихон затребовал ее в свое полное распоряжение, чтобы согласовать мебель в дом. Федорыч с любопытством следил за тем, как она мечется между своей комнатой и ванной, забегает на кухню, чтобы выпить кофе, и снова несется в свою комнату. – Ты чего разбушевалась? – наконец осведомился он у ее крупа, выглядывавшего из шкафа. – Мы на работу едем или нет? – Игнашка вынырнула из его глубин и уставилась на Федорыча. В руках она держала джемпер, который носила последний раз года четыре назад, когда то ли пыталась обратить на себя чье-то внимание, то ли пошла на поводу у подруг, уверявших ее, что такое нынче в моде и ей к лицу. Она приложила джемпер к груди и уставилась на Федорыча, склонив голову к плечу: – Как? – Детка, ты меня спрашиваешь? – хмыкнул он. – Ну так. Раз ты столько о галстуках знаешь, можешь и тут чего посоветовать. Нормально? – Ты его сейчас собираешься надевать? – усмехнулся Федорыч. Игнашка дернула плечами, насупилась и спрятала джемпер обратно в шкаф. – Не, в пятницу. Вечером, – недовольно уточнила она. – Так у тебя еще и на парикмахера время будет, – радостно воскликнул Федорыч. Игнашка вздрогнула и втянула голову в плечи. – Давай лучше на работу поехали. – Огрызнулась она. Игнашка подозревала, что в этом выражении – «словно на крыльях» – что-то есть. Казалось бы, никогда сомнений не было, что ноги длинные, что ими землю мерить просто отлично, что она и ходит и бегает быстро, но никогда это не было настолько легко. Казалось, стоит чуть-чуть приподняться на цыпочках, посмотреть на небо – и ты полетишь, навстречу облакам, навстречу звездам, на седьмое небо, за радугу. Дождь игриво барабанил по стеклам, по огромным воротам, ветер кокетливо завывал на улице; Игнашка в порыве своего настроения даже обняла Федорыча за плечи, когда тот стоял у чайника и тихо проклинал всех и вся. – Чего ты куксишься? – радостно спросила она, заглядывая ему в лицо. – Мать моя женщина, что с тобой Шведов сделал-то? – повернулся он к Игнашке. – Где та бука, которая привидением скользила по моим хоромам и по-отшельничьи сидела в своем склепе в ослепляющем свете сорокаваттной лампы, листая пропыленные манускрипты со схемами предохранителей? Игнашка широко улыбнулась. – Что ты вяжешься все время? Лучше чаю сделай. За печеньками съездить? – бодро отозвалась она. – А что, Шведов обещал в гости заглянуть? – кротко поинтересовался Федорыч. Игнашка смущенно порозовела, совсем немного, и довольно сошурилась. – Ну нет, вообще-то... – многозначительно произнесла она. Федорыч усмехнулся. – Ну съезди, – наконец сказал он, покачав головой. Игнашка подхватила ключи и побежала к машине. Федорыч опустился в кресло и посмотрел ей вслед. Видеть ее такой жизнерадостной было совсем непривычно, раньше Игнашка даже в самые оптимистичные периоды своей жизни особой веселостью не отличалась, а гляди ж ты, как расцвела. Так и тянет предостеречь, удержать от глупостей и накормить назиданиями, которых за свои пять десятков Федорыч немало смог накопить, а уж придумать – на порядок больше; даже сдерживаться приходилось, чтобы не начать извергать сентенции в духе «стели соломку, смотри, куда ступаешь, не доверяй всей своей души ближнему своему», и единственное, что Федорыча сдерживало – это Игнашкина улыбка, кривоватая, смущенная, немного растерянная и неловкая, выглядывавшая из уголков губ, заблудившаяся в ямочках – а Федорыч даже и не подозревал, что они у нее есть – и подсвечивавшая глаза изнутри. Игнашка вернулась вскорости с печеньками, и они уселись пить кофе. Она поднесла кружку ко рту, обхватила ее понадежней и сунула туда нос, сосредоточенно сдвинув брови и прикрыв совьи глаза. – Так Шведов должен был подъехать? – небрежно поинтересовался Федорыч. Игнашка вскинула на него глаза. – Кому должен? – отстраненно отозвалась она. Федорыч пожал плечами, не сводя с нее взгляда. Игнашка помялась немного. – Хочется, конечно, – призналась она наконец. – Только мне контрольные делать. Сам же знаешь. Толик, конечно, обещался помочь, только его все время тоже неудобно дергать. А Тихон рассказывал, что у него сейчас в Плещевицах куча мала доделок, и второй объект в центре тоже скоро сдавать. Так что... – Она пожевала губы. – Непривычно так, – смущенно призналась она, искательно глядя на Федорыча поверх кружки. Он отставил кружку и приподнял брови, готовясь выслушивать сентиментальные излияния наподобие восторгов, заверений, что Тихон самый лучший, самый замечательный, и прочее, прочее. Он даже постарался улыбнуться подоброжелательней. Игнашка с любопытством посмотрела на него. – Ты сейчас на гиену похож. Которая обед учуяла, – прищурилась она, оценивая улыбку. – Да в курсе я, что за потоки словоблудия из меня потечь могут. Плавали, знаем. Что он такой замечательный, лучший-прелучший, и лучше его никого нет. Ты одергивай, не бойся, если вдруг сильно тоскливо станет. Федорыч насторожился. – Как-то непохоже на единение сердец, любовь до гроба и прочие прелести, – осторожно сказал он. – Ага, ты еще добавь: девичьи воздыхания, страдания юного Вертера и что там еще. – Игнашка опустила кружку и снова заглянула в нее. – В принципе, даже если это недолго будет, то все равно знать буду, что хотя бы что-то было, – спокойно, неприлично спокойно сказала она. – Отличные настроения предваряют ваше единение сердец, – попытался пошутить Федорыч. Она поморщилась. – Думаешь, дойдет до этого самого единения сердец? – наконец сказала она. Федорыч приоткрыл рот, попутно собираясь с мыслями. На его счастье, подъехал клиент. Игнашка вытянула шею в направлении машины, посмотрела на Федорыча, который готовился заскрежетать зубами, поставила со стуком кружку на стол и сказала: – Ладно, пойду, встречу. Будешь должен. Федорыч замер в недоумении. Он даже к окну подошел, чтобы проследить за тем, как Игнашка обходила машину, говорила с водителем, приседала, осматривая заднее крыло и что-то объясняла ему. Это было до такой степени непохоже на Игнашку, что он остался стоять и пялиться на нее, позволяя кофе остыть у него в руке. Обычно она старалась как можно меньше общаться с клиентами, с радостью спихнув все обязанности этого толка на Федорыча. А тут – гляди ты, добровольно и даже с азартом. Федорычу оставалось только плечами пожимать. Тихон объявился пред светлы очи Федорыча ближе к концу недели. Он бросил перед ним пакет с сладостями и по-свойски плюхнулся на стул и запахнул куртку. – Я кого-нибудь сейчас убью. Желательно пару дур в банках. Еще лучше всех дур в банках, – смирно сказал он. Федорыч закрыл папку и уставился на него. – Игнашка тут? Или странствует по городу? – Тут, – хладнокровно признал Федорыч. – Что, даже кофе не попьешь? Тихон засмеялся. – С удовольствием, – ответил он. – За удовольствием – это не ко мне. Я тебе только кофе предложить могу. С печеньками, – ядовито добавил Федорыч. – Печеньки – это хорошо. Пойду сначала с удовольствием поздороваюсь, что ли, – рассеянно произнес Тихон, косясь в сторону цеха. – Я минут через сорок чайник поставлю тогда, – вслед ему бросил Федорыч, ухмыляясь. Тихон, почти вышедший из помещения, обернулся и ухмыльнулся. – Федорыч, я действительно ненадолго, не издевайся. Мне еще в пару мест подъехать надо до того, как бухгалтерия свалит домой, – сказал он. – Так что ставь уже. Игнашка обернулась на звук открывающейся двери и застыла, пытаясь не расплыться в улыбке. – Звезда очей моих, – торжественно начал Тихон, идя к ней. – Здравствуй. Скучала ли ты по мне так, как скучал по тебе я? Снился ли я тебе.., кхм, да, – Тихон подошел к ней и обнял. – К черту подробности. Просто: снился? Игнашка прищурилась. – И что говорить? – ехидно спросила она. – Можно правду, если она будет совпадать с тем, что я хочу услышать, – широко улыбнулся Тихон. – Как дела? – Помаленьку. – Игнашка лениво пожала плечами. – А у тебя? – Уже замечательно. А до этого были хреновые. А давай я тебя вечером встречу, и мы поедем ко мне? Будем есть пиццу, смотреть телевизор и хорошо проводить время. Ты как? Тихон заправил прядь Игнашкиных волос, провел пальцами по скуле, любуясь ею, заново изучая, пусть и в идиотском ослепляющем искусственном свете. Игнашка опустила глаза на его подбородок. Затем она посмотрела на него немного виновато и сказала: – Сегодня не могу. Улыбка задержалась на пару секунд на лице Тихона, а затем испарилась. – Ты же вроде в начале недели говорила, что сегодня свободная, – подозрительно спросил он. Игнашка отклонилась назад. Помолчав, она осторожно произнесла: – Меня в гости позвали. – Кто? – требовательно сказал Тихон. – Да так. – Она отстранилась, сунула руки в карманы и вздохнула. – Мужик один. Он врач, хочет статью писать. Ну я у него вроде подопытной крысы. – Что за фигня? – начал негодовать Тихон. – С какой радости вдруг эта статья, и какого лешего этот мужик зовет тебя в гости? – А что тут такого? – ощетинилась Игнашка. – Мне уже и в гости нельзя? – К какому-то непонятному мужику, да еще и вечером? Давай ты мне сказки рассказывать не будешь, – раздраженно сказал Тихон. – Да сказано же тебе: он врач, хочет писать про что-то там свое статью, моя история болезни у него за материал, ну и там чисто поближе познакомиться, пообщаться, все дела. – Игнашка посмотрела на него исподлобья и отошла к станкам. – Он нормальный мужик, нефик его бояться, и Федорыч его тоже знает. Чего ты пыхтишь? – И поэтому надо идти к нему в гости? – желчно откомментировал Тихон. Игнашка пнула станок. Постояла и пнула его другой ногой. – Не поэтому, – огрызнулась она. – В гости, потому что в гости. А «поэтому» будет потом. И вообще, ты сам сказал, что до пятницы сильно занят. Тихон обошел станок и стал перед ней. – Лапуля, а как это выглядит, ты представляешь? – елейно спросил он. – Ты прешься на ночь глядя к не пойми какому типу, и ты будешь мне лапшу на уши вешать, что он нормальный мужик? – Нормальный! – упрямо сказала Игнашка. – Его Федорыч знает. – Это критерий, – саркастично отозвался Тихон. – Что-то си-ильно мне кажется, что у мужика губа не дура, и мысли у него самые что ни на есть корыстные. Потом он еще раз тебя на ночь глядя к себе затащит, потом чего доброго вы в командировки начнете ездить по разным врачебным симпозиумам, а я как верная жена буду сидеть тут и обеими руками голову поддерживать, чтобы шея от рогов не переломилась? Она уставилась на него. – Что ты придумал там? –осторожно спросила она. – При чем здесь рога? – Что я придумал? Вечером на ночь глядя в гости к непонятному мужику переться, который, видите ли, о тебе статью писать будет. Раньше режиссерами представлялись и звездную карьеру обещали, или там топ-моделями, а теперь вишь ты чего придумали. А супергонщиком тебе стать не предлагали? – рявкнул он, наступая на нее. – Тоже, знаешь ли, буквально за одну ночь. Вот буквально перепихнулись, и все – ты проснешься супергонщиком. У Игнашки покраснели уши. Она отступила от него на пару шагов. – А в глаз? – беспомощно сказала она. – В общем так, Сипуха. Ты кончай дурить, и чтобы этого мужика духу около тебя не было. Игнашка угрюмо что-то обдумывала. – Ты придурок, – наконец сказала она. – Мне глаза выковыряют, а ему яйца оторвут, если он чего-то такого посмеет. И вообще, тебе на работу надо, а на сегодня было обещано, и я отказываться не буду. – И кто же ему яйца оторвет? – зло отозвался Тихон. – Я, конечно, с удовольствием, но хотя бы адрес дай. – Друг его, – тихо буркнула Игнашка, втягивая голову в плечи и отступая. – Друг его? И с какой радости его друг будет тебе глаза выковыривать? – скептически спросил он. Игнашка отошла еще дальше. – Ну... – замялась она, заплывая краской все гуще. – Он не такой друг. Он, ну, другой. Ну, в общем... – и она шепотом, почти неслышно, выдавила: – любовник. Тихон ворвался к Федорычу. – Какой такой врач об Игнашке статью писать будет? – с порога рявкнул он. – Женька, что ли? – Федорыч вздрогнул, когда Тихон распахнул дверь, но справился с неожиданностью и с интересом уставился на него. – Рахманов, Евгений Валерьевич. Заведующий отделением андрологии и урологии в нашей областной больнице. Интересуешься на предмет попасть на прием? Так только если следующим летом. Он у нас человек зело занятой. – А на Игнашку у этого зело занятого человека времени хватает?! – разозлился Тихон. – Да ты знаешь, на Игнашку у многих врачей времени хватит, – усмехнулся Федорыч, ставя чайник на стол. – Случай больно интересный, как ты понимаешь. Садись. Простое слово прозвучало в устах Федорыча как приказ. Тихон заскрежетал зубами, но подчинился. – Случай интересный? – недовольно пробурчал он. – И чем же он такой интересный? – Это даже не остроумно, Шведов, – вежливо произнес Федорыч. – Кончай строить из тебя униженного и оскорбленного. Бери печеньки. Тихон молчал первые два глотка. Затем снова вскинулся и начал возмущаться, пытаясь аргументировать свое возмущение тем, что это вообще просто неприлично, так поздно в гости ходить. Федорыч наслаждался. Он благоговейно выслушивал Тихона, который время от времени приподнимался на стуле и с жаром доказывал, что человек, который подвизается в такой без сомнения двусмысленной области медицины, не может не быть насильником, развратником и извращенцем, и со стороны Игнашки будет верхом неблагоразумия идти в гости непонятно к кому, да еще в четверг. Дверь снова распахнулась. Игнашка впрыгнула в контору, держа в руке телефон. Она решительно подошла к Тихону и ткнула пальцем в грудь. – В восемь вечера идем к ним. Я заеду. Она развернулась и без лишних слов вышла. Федорыч тихо хрюкнул, пытаясь сдержать смех. Тихон вполголоса чертыхнулся. Дом, в котором жил этот самый злосчастный развратник Рахманов, был новым, располагался в самом-пресамом новом микрорайоне, был Тихону очень хорошо знаком и спровоцировал двусмысленный свист, который мог многое значить: от «а у него губа не дура» до «нифига себе у нас врачи зарабатывают». Игнашка открыла заднюю дверь машины, достала орхидею и пакет с вином и подошла к Тихону. Пакет она без лишних слов всучила ему. – Врачу – вино? – заглянув туда, скептически хмыкнул он. – Именно. Им обычно что покрепче впихивают, – высокомерно отозвалась Игнашка. - Так что будем оригинальными. – А цветок кому? – спросил Тихон, постаравшись прозвучать как можно более миролюбиво – Игнашка по-прежнему злилась на него. – Его другу. Он их разводит, – снизошла она до пояснений. Тихон постарался сделать мину подружелюбнее, чтобы не сильно испугать этого самого Рахманова, но кулаки у него чесались. Виданное ли дело, заманивать в свои сети невинного человечка, который шел в гости с душой нараспашку и даже вон, с орхидеей. Почему-то именно это больше всего возмутило его. Додуматься: орхидею – мужику! Дверь открыл человек, который едва ли был тем самым злосчастным эскулапом, ибо был юн, ослепительно красив и не менее ослепительно разодет. От яркости расцветок, джинсов ли, рубашки, блондинистого ли чубчика слепли глаза. Не меньше они слепли и от ослепительной улыбки. У Лёнечки были невероятные ямочки на щеках, и вдобавок ко всему – серьги, маленькие голубые камешки в мочках ушей, которые почему-то взволновали Тихона до самых сокровенных глубин души. Тихон почти не дрогнул, пожимая ему руку. Ну, примерно так и должен выглядеть приживалка у супер-пупер-мега-завотделением, цинично подумал он. Лёнечка недолго думая потянулся игриво чмокнуть Игнашку в щеку; она не отпрянула, но подозрительно на него покосилась – так и не привыкла к обиходным прикосновениям, лапуля, с нежностью подумал Тихон. А Лёнечка знай себе щебетал, как рад их видеть, похлопывал ее по предплечью, тянул его в комнату и ворковал над орхидеей. Рахманов стоически сносил порывы умиления, которыми щедро одаривал его Лёнечка, то заставляя нюхать орхидею, то требуя, чтобы он ей повосхищался, то приволакивая еще одну, почти похожую, но совершенно другую, то в отчаянии заламывая руки, что для такого сокровища у него нет подходящего горшка. Тихон поначалу верил в искренность беспросветной блондинистости Лёнечки и его утрированной жеманности, но его сдерживало скептическое выражение Игнашкиного лица – она явно не ждала этого от него. Рахманов немного поразвлекался за Лёнечкин счет, предложил кофе, который сам же и делал, и открыл вино, которое Тихон ему вручил, сопровождая свой жест вежливыми комментариями с двойным дном. Он только ухмылялся скупо в ответ и парировал не менее двусмысленно. В общем, начало вечера было той еще эпопеей. Постепенно и Лёнечка успокоился, и Игнашка расслабилась, и Тихон признал, что этот Женечка вполне нормальный мужик. Рахманов поинтересовался, чем занимается Тихон, обменялся с ним историями о местных бонзах, после которых Тихон был не в состоянии и дальше таить на него зло, и закатил глаза, когда разговор коснулся Федорыча. Игнашка вредно ухмыльнулась в чашку, а Лёнечка мрачно заметил, что больше никогда с этим уродом играть не сядет, у него даже в дурака выиграть невозможно, не то что в шашки. Тихон сам не понял, как оказался на балконе с Лёнечкой. Игнашка сидела в гостиной рядом с Рахмановым, изучая журнал. Тихон отвернулся от окна и поднял глаза к небу. – Как-то лихо погода портится, – тихо пробормотал он. Лёнечка хмыкнул и выпустил дым. – Можно подумать, вы впервые сталкиваетесь с ноябрем в средней полосе России, – легко отозвался он. – Да нет, не впервые. Но надеяться-то хочется. – На климат Майорки? – Лёнечка повернул к нему задумчивое лицо. – На него даже на Майорке не всегда надеются. Тихон усмехнулся и снова покосился в окно на Игнашку, которая внимательно слушала Рахманова. Тот откинулся на спинку кресла и неторопливо, размеренно, уверенно что-то ей объяснял. Лёнечка посмотрел туда же. – Я никогда не сомневался в ловкости Евгения Валерьевича как переговорщика, – хмыкнул он. – Он как хорек куда хочешь влезет и кому хочешь зубы заговорит. Во-от. – Лёнечка снова затянулся. – Пока Игнатия свет Дмитриевна изящно так не умудрилась противостать его таланту негоциатора. – Она же согласилась в итоге, – заметил Тихон. – Ага, – радостно отозвался Лёнечка. – Потому что это не противоречит ее убеждениям. Кремень человек. Женя потом полночи бродил как призрак отца Гамлета, пребывая в неподдельном восхищении. Потрясающий человек. Слушает – нифига не понятно, что при этом о говорящем думает. Вопросы задает – мурашки по коже, какие вопросы задает. Благодарит – до мозга костей искренне благодарит. Вот бросит меня Женечка, отобью ее у вас. – А он тебя бросит? – скептически отозвался Тихон. Лёнечка затушил сигарету и нащупал в кармане жвачку. Он посмотрел через плечо на Рахманова и Игнашку и отвернулся. – Не знаю, – беспечно пожал он плечами. – Может. Рахманов встал и вышел из комнаты. Лёнечка поволок Тихона в комнату и плюхнулся на диван рядом с Игнашкой. Тихон сел с другой стороны и обнял ее. Она покосилась на него, почти простив, и принялась осматривать комнату. Рахманов вернулся с кофе. Лёнечка перепорхнул к нему на кресло. Лёнечка впихнул Игнашке остатки бисквита, который сам испек. «Артуру Теодоровичу», – умильно улыбнулся он. Игнашка расплылась в ответной широкой улыбке и приняла сверток. Рахманов пожал руку Тихону, затем Игнашке, пожал и задержал ее в своей руке. Тихон положил руку ей на плечо и угрожающе посмотрел на него; она при этом дернулась, явно недовольная тем, что он так открыто и так беспардонно афиширует их отношения, но удержалась от того, чтобы высвободиться из его хватки. У Рахманова заискрились весельем глаза. – Я рад, что мы познакомились, – почти без насмешки произнес он, улыбаясь. – А уж я-то как рад, – протянул Тихон. – Буду рад оказаться полезным, – дружелюбно сказал Рахманов. – Можете смело обращаться напрямую. – Буду куда более рад, если до такого не дойдет. – Не могу сказать, что удивлен слышать это, – усмехнулся Рахманов. Он похлопал Игнашку по предплечью. – Ну, мы созвонимся. Игнашка кивнула в ответ, недовольно покосившись на Тихона. Почти до самого дома Тихона они ехали молча. – Я все-таки не понимаю, на кой тебе это надо, – наконец сказал он. Но уже не агрессивно, убедившись воочию, что за вменяемый и в меру порядочный человек заявил на нее права. Что-то точило его в этой истории, но пока этот червячок был совсем маленьким и неопределимым. То ли не нравилось, что его Игнашка становится еще одним случаем в практике, пронумерованным, препарированным, что-то еще. То ли ему не нравилось узнавать о ней что-то новое, причем неожиданно новое, выбивавшееся из ряда привычных представлений о нормальной, упорядоченной жизни. То ли было почти непонятно, как Игнашка может так остро реагировать на его попытки вытряхнуть ее изо всех одежек и сопротивляться им с красноречивой страстностью и вдруг так спокойно говорит об обследовании у врача. Тихон подозревал: что бы там Рахманов ни написал в своей работе о его Игнашке, какие бы дифирамбы ни пел ее случаю, Тихон не захочет это читать, пусть даже Рахманов за это Нобелевскую должен будет получить, или что там региональное из наград в медицине вручают. Игнашка подруливала к дому Тихона. – Ты же можешь спокойно жить без этого, и никто тебе слова не скажет. Рахманов тоже не особо удивился бы, если бы ты вдруг сказала, мол, извини, передумал. А так, блин, о тебе писать будут, – глядя в боковое окно, сказал он. – Это анонимно, – безразлично сказала Игнашка. – Он не обо мне писать будет, а о чем там он задумал на моем примере. Да и уже обещано, что теперь, от обещания отказываться? Тихон тяжело вздохнул. – Зайдешь ко мне? Чаю попьем, – наконец сказал он. – Домой надо, – угрюмо ответила Игнашка, опуская голову. – Завтра на работу. И тебе тоже. Тихон потянулся, накрыл ладонью ее руку, которая лежала на рычаге, и поцеловал в шею. – Увы. Но в пятницу же я тебя встречаю? С вещами, не забывай, – прошептал он, прикусывая мочку уха. Игнашка задержала дыхание и подставила ему шею. Тихон провел по ней губами и бережно сжал в пальцах мочку ее уха. Почему-то подумалось, что голубые камешки в ней смотрелись бы странно. А вот кроваво-красные – самое то. Тихон чмокнул ее в губы. – Ну чего нахмурилась? Какие-то жалкие двадцать часов, и мы снова вместе, – бодро воскликнул он. Игнашка усмехнулась. – Ты еще минуты посчитай, – отозвалась она. Тихон с умным видом посмотрел на часы, поднял глаза горе и сказал: – Две тысячи четыреста тридцать, если не возникнет форс-мажор. Пошел обратный отсчет, Сипуха. Игнашка торжественно кивнула. Она постояла еще немного, глядя за тем, как он перебегал дорожку к подъезду, попыталась высмотреть его в подъезде, дождалась, когда в его квартире зажжется свет, и поехала домой. Федорыч уже спал, и она накрыла бисквит салфеткой. Затем, подумав и злорадно прищурившись, взяла карточку, на ней написала: «Артуру Теодоровичу от обожающего его Лёнечки», положила поверх салфетки и с чувством исполненного долга отправилась в ванную. В ванной Игнашка долго стояла перед зеркалом, изучая себя. Она повертела головой, погнула шею, изучила подбородок на предмет лишней поросли и стянула майку. Держа ее на груди, Игнашка попыталась оценить, как она смотрится. Наверное, ничего, наконец решила она и отвернулась от зеркала, затем привычно начала стягивать одежду, избегая смотреть на себя и лишь изредка контролируя свои действия сквозь узкие щелки между веками. Несмотря на давно устоявшийся ритуал, ее тело ощущало себя совсем по-новому, воздушнее, атласнее, отзывчивее, томилось в воспоминаниях о прикосновениях и было готово отозваться на их новую порцию благодарной дрожью. Игнашка натянула на себя пижаму и осмотрела ее, а затем в голову забралась совершенно идиотская мысль: а вот, допустим, она и дальше оставаться у Тихона будет, и что, эту серую робу с собой тащить? От таких мыслей у нее загорелись уши; Игнашка строго отчитала себя за дурацкие мысли и чуть ли не вприпрыжку побежала спать, пытаясь сдержать дурацкую широкую улыбку.