О доверии и прочих тараканах

Игнашка послушно плелась за Тихоном, отвлекаясь на самые разные мелочи по сторонам. Например, освещение над головой в торговом центре оказывалось для нее куда более интересным, чем светильники, которые Тихон присматривал в спальню. А настоятельное требование этого мучителя тщательно обдумать, что за плитку подобрать в гостевой туалет, навело на нее истинно ноябрьское уныние, которому даже Федорыч, пребывавший в самом что ни на есть мрачном сплине из-за болезни ПалПалыча и соответственно сорванной субботней партии, мог бы позавидовать. Хорошо смартфон был под рукой. Можно было хотя бы немного отвлечься от этой суеты, чем Игнашка и занималась, уткнувшись в экран, пристроив сумку на бедре и вцепившись в нее свободной рукой. Тихон попытался расшевелить в ней инстинкт домовитости, затащив в магазин кухонной утвари, но ее вытянутое лицо было слишком красноречивым, чтобы его так просто проигнорировать. Из чувства мстительности он решительно направился за шторами, но тетки там работали слишком основательные, чтобы отвлекаться на всяких там посетителей от важнейшего дела – обсуждения сериалов, а Игнашка косилась на него с откровенным злорадством, и он, обойдя магазин еще раз по периметру, потеребив тяжелую портьерную ткань, тяжело вздохнул. – Ну что, за едой и ко мне? – разочарованно предложил он. – Давно пора, – буркнула Игнашка. – Вообще-то я для нас обоих стараюсь, между прочим, чтобы ты была в курсе, – с легким упреком произнес он. Игнашка уставилась на него исподлобья. На ее лице отчетливо читался скепсис, и Тихон не сдержал смешка. – Если ты не забыла, мы вроде как жениться собираемся, а потом будем жить в том самом доме, благоустройство которого ты так упрямо саботируешь. Игнашка вздохнула обреченно и пошла к выходу. – Поехали за едой, что ли, – бросила она. Тихон развеселился. – Какая феноменальная безответственность, – догнав Игнашку, начал шутливо выговаривать он. – Какое уникальное отсутствие инстинктов по витью гнезда! Где азарт и увлеченность, направленные на все эти драпировки-оборочки-рюшечки? Где охотничий блеск в глазах при виде столовых сервизов? – обняв ее за плечи, добродушно скалил зубы Тихон. – Давай я тебе лучше колеса отбалансирую, – почти дружелюбно предложила она. – Куда больше пользы будет. – Пусть в сервис-центре этим занимаются. А я бы с куда большим удовольствием посозерцал тебя за иными, более доступными обывательскому мозгу занятиями. – Синхрофазотроны собирать не умею, – предупредила Игнашка. – Могу пирог испечь. Хочешь? – Еще как! – обрадовался Тихон. Его радости хватило ненадолго, ровно до кассы супермаркета. Игнашка гневно сказала: «Убери!» – когда он достал бумажник, чтобы рассчитаться за продукты. Она сказала: «Чего ты лезешь?» – когда он попытался выхватить у нее пакет. – И как я буду выглядеть – моя подруга несет сумку, а я иду рядом налегке и посвистываю? – раздраженно произнес Тихон, размашисто шагая в направлении к машине. Игнашка шла практически в ногу с ним. И почему-то это тоже было неправильно. От его слов она сбилась с ноги и повернулась к нему. – Это ты о чем? – уставилась она на него. – Можешь не посвистывать, если так сильно не нравится. Тихон развернулся к ней, осмотрел. Ему даже глаза не пришлось опускать – ее лицо было почти вровень с его взглядом. И подозрительно изучавшие его глаза с почти родными желтыми лучиками, расходившимися от зрачков, и строго сдвинутые к переносице брови, и плотно сжатые губы над тяжелым подбородком – знакомые и почти родные. И не изнеженные. Одежда на ней тоже была не изнеженная, надежная, неприметная, на которую смело можно было навешивать ярлык «унисекс». Что куртка – мешковатая, лишавшая ее фигуру всякого намека на грудь-талию-бедра, что джинсы, выхолащивавшие томительную щедрость ног, что ботинки, в которых удобно месить грязь. И эта дурацкая шапка, которую она надвинула на лоб. Игнашка недовольно смотрела на Тихона, явно недоумевая о причинах его вспышки. Тихон сжал челюсти. Объяснять ей – ей, чья работа на добрых семьдесят процентов состоит из основательных физических нагрузок, а оставшиеся тридцать процентов – те же нагрузки, но полегче – что он так воспитан не позволять женщине носить тяжести, которые Игнашка и не считает тяжестями, что ему воспитание не позволяет разрешить ей расплачиваться, что он не просто привычен к джентльменским замашкам, они для него естественны – как? Игнашка выжидающе смотрела на него. – Пошли, – резко бросил Тихон. Она шумно втянула воздух, и ему показалось даже, что зубами заскрежетала. Рядом с машиной Тихон остановился, нажал на кнопку на ключе. Машина моргнула габаритами, Игнашка поставила пакет в багажник. – Иди за руль, – бросил ей Тихон. Она застыла на секунду и посмотрела ему в спину, вытянув шею. Затем согласно кивнула, тактично сдержала удовлетворенную усмешку и пошла к водительскому месту. Усевшись, Игнашка кротко посмотрела на него и вопросительно подняла брови. Тихон выдохнул и протянул ей ключ. По своему обыкновению, которое не скрылось от Тихона, Игнашка аккуратно выстроила обувь, поправила верхнюю одежду на вешалке и отволокла пакет на кухню. Помявшись немного и растянув рот в улыбке, которая могла обозначать все, что угодно, от «здорово, что мы дома» до «жрать хочу, сделай чего-нибудь вкусненького», она ушлепала в ванную. Тихон опустил голову. Его внезапная вспышка казалась глупой и совершенно неуместной, и его счастье, что Игнашка неспособна на обиды и капризы – канули бы его многоэтажные планы на выходные в лету. Он начал разбирать продукты, постепенно выныривая из глубин своих упаднических настроений. Игнашка зашла на кухню. Тихон повернулся к ней от плиты и улыбнулся. Она осторожно приблизилась к нему и стала рядом. Тихон потянулся и чмокнул ее в щеку, а затем отстранился и начал осматривать с довольной улыбкой на лице. Игнашка сняла джемпер; на ней была только темно-серая майка, натянутая, судя по всему, поверх другой, и короткие рукава совсем не скрывали руки – сильные, крепкие, неженские, в общем, руки. Она постояла немного, посмотрела на священнодействия Тихона и сказала: – Я за тесто примусь. Тихон угукнул, провожая ее взглядом. Хорошо, что он не молоко кипятил, а так бы сбежало оно, пока он вожделеюще пялился на красоты, которые она в своей неискушенности так легкомысленно и так мудро ему открывала; Тихон наконец повернулся к плите и покачал головой, усмехаясь своим ощущениям. Присев на подоконник, Тихон лениво ковырялся в тарелке, глядя, как Игнашка вымешивает тесто. Руки у нее были спорые, ловкие; на них энергично напрягались мышцы, длинные пальцы проворно обминали тесто, и Тихон забывал о еде, потому что у него начинали ныть зубы от предвкушения тех ощущений, которые эти самые пальцы могут подарить ему. Он расказывал о том, что деялось в его жизни, задавал вопросы об Игнашкиной учебе, о работе, о том-сем, другом-третьем и время от времени забывал еще и в ответы вслушиваться, любуясь ею. Игнашка стянула волосы на затылке шнурком, открывая ему лицо. И Тихон снова и снова возвращался к нему, отрываясь от творящих волшебство пальцев. Игнашка была почти безмятежной, сконцентрировавшись на тесте под руками, но не хмуря брови, не поджимая в приступе недоверчивости губы, вслушиваясь, но не слишком сильно увлекаясь. Она изредка поднимала на Тихона серьезные и самую малость отрешенные глаза – почти круглые, внимательные, любопытные, односложно отвечала и спрашивала сама; милый почти семейный вечер с милыми почти интимными мелочами. Игнашка опускала глаза на стол и склоняла голову; надбровные дуги скрывали глаза в тени, смиренно уступая искусственному свету на кухне, под ними ярче проступали скулы, переходя в обрывы щек, и Тихон снова оказывался на неуступчивых Игнашкиных губах, которые если и расщедривались на ласки, то как бы снисходя, не требуя благодарностей, не разбрасываясь ими – даруя. Почти привыкнув к добротности, основательности ее фигуры, Тихон, заполучивший Игнашку в распоряжение не только на условно-романтичных условиях, но и в самых что ни на есть бытовых, получив возможность осмотреть ее по-хозяйски, сквозь призму абсолютной уверенности в их причастности друг к другу, воспринимал как нечто само собой разумеющееся и эту ее угловатость. Память робко намекала Тихону, что он знал и другие шеи – почти лебяжьи в своей утонченности, другие плечи – поуже и с острыми ключицами, другие руки – тоньше и с куда более плавными линиями, да еще и пальцы не щеголяли ссадинами, бедра – и те другие, иные бедра, шире, более вызывающие, более загадочные, многообещающие; только обращать внимание на память, которая и сама увлекалась иными картинами, которых Игнашка уже обеспечила немало, и находившееся перед его глазами запечатлевала поосновательней, ему не хотелось. Потому что она была на своем месте на этой кухне, в его квартире, его Игнашка. Поднимавшая внимательные совьи глаза, хмурившая неуступчивые брови, требовавшая основательности во всем, даже в том, как она огрызалась, и доверявшая ему все больше и больше. Тихону хотелось послать к чертям собачьим и этот пирог, и трапезу, которая благодаря ему перемещается за полночь, и уволочь ее в другую комнату, на кровать, на которой было застлано чистое – да что там, новое белье, а в прикроватной тумбочке припасены самые что ни на есть необходимые вещи. И хотелось стоять на кухне бесконечно, делясь планами на следующий год, поругивая администрацию, банки, инспекции, перескакивая на дезигнеров, которые чуть не устроили в его доме супер-мега-евроотделку в вырвиглазных тонах, и требовать от Игнашки сокровенного. Она неохотно делилась своими желаниями, например, что хотела бы прокатиться на настоящем Феррари, но под задницу себе хочет немецкую машину, что ей хотелось бы стать инженером, но кто его знает, как повернется, Федорыч почти не скрывает, что она его единственная наследница, которую он готов признать, пусть и есть племянники куда как ближе по степени родства. Что с семьей отца хотелось бы познакомиться, но страшно. И что хочется туфли на каблуках и льняные брюки. К немалому развлечению Тихона именно на последнем откровении ее уши красноречиво заполыхали; он даже подался вперед, чтобы заглянуть ей в лицо и отпустить легкомысленную шутку. Игнашка угрожающе засопела и замахнулась на него кулаком; Тихон отпрянул в шуточном испуге и засмеялся, снова усевшись на подоконник. Ужин, предварявший пирог, который наконец оказался в духовке, привел их обоих в благодушное настроение. Игнашка вытянула одну ногу, пристроила на стуле другую и с тоской в глазах слушала Тихона, который листал каталог обивок для мягкой мебели. На его негодование, мол для них же обоих старается, неблагодарная Сипуха могла бы и повнимательней отнестись к такому серьезному делу, она отвечала виноватыми междометиями и куда больше интересовалась пирогом в духовке. На голову Тихона, ему позвонил Тимка, и только обещание выбросить его из окна, если припрется, причем не целиком, а по частям, успокоило Тимкин пыл, с которым он непременно хотел поздороваться с Игнатией и вкусить пирога. Но буквально через несколько минут позвонил отец и извиняющимся голосом потребовал, чтобы он и Игнатия прибыли на семейный обед. Можно с пирогом. Игнашка в ужасе смотрела на Тихона, который агрессивно отбивался от Тимки и практически через пять минут вполне добродушно перешучивался с отцом, почти мгновенно соглашаясь. Откладывая телефон, он подмигнул ей, смотревшей на него выпученными глазами. – Да не боись ты, второй раз как-никак, не первый. Посидим, потреплемся, поближе познакомимся, – довольно улыбаясь, говорил он. – А Тимке я башку все-таки оторву, комбинатору хренову. – Да что мне там делать, – тихо орызнулась она. – Семейный же обед, чего я мешать-то буду? – Ну снова здорово. А ты кто? – невозмутимо спросил Тихон. Игнашка растерянно уставилась на него и осторожно пожала плечами, и надеясь и страшась его ответа. – То-то же, – снисходительно сказал он. – Ну-с, как там пирог? Игнашка устроилась рядом с Тихоном на диване, вытянула ноги, положила на стол рядом с его ногами, смотрела фильм, жевала пирог и чувствовала себя умиротворенной. Спокойной. Облагодушенной. Почти удовлетворенной. Почти – потому то недаром же она у него ночевать остается, как-то и страшно, и хочется надеяться, что наконец свершится то самое страшное, после чего Тихон либо сбежит в ужасе, либо что-то изменится между ними, сделает их отношения более стабильными. Хотелось, по крайней мере, именно в это верить. А Тихон уплетал пирог, старательно выковыривал мясную начинку, с шутливо-жертвенной миной жевал основу и требовал, чтобы Игнашка угостила его кусочком полакомей. Она закатывала глаза, но отрывала и осторожно вкладывала ему в рот кусок пирога, замирая в ужасе от собственной дерзости; Тихон коварно перехватывал ее запястье и направлял руку к своему рту, мимоходом касался губами пальцев и торжествующе глядел на нее. Игнашка разрождалась беспокойным смешком, видя, что он доволен, но не доверяя своим глазам; Тихон успокаивался, и они снова пытались смотреть фильм, каждый отгоняя от себя схожие мысли, окрашенные разными модальностями. Тихон чмокнул ее и сказал, что он отлучится на пару минут в ванную. Игнашка кивнула головой, не отрывая взгляда от экрана. Он прошел мимо нее, она сжала колени и сдавила между ними руки, начавшие предательски подрагивать. Кажется, это можно расценить как руководство к действию. Кажется, время пришло. Он вернулся, попутно выключив почти все светильники, оставив один над их головами, уселся рядом и положил руку ей на плечи; Игнашка осторожно покосилась на него и сдавленным голосом сказала: «Сейчас приду». Тихон отозвался ленивым «ага», провел рукой по ее щеке, внимательно глядя на нее. Игнашка еще немного помедлила, встала, надеясь, что ноги не подведут, и поковыляла в ванную на непослушных ходулях. Счастье было, что зеркало в ванной только одно и совсем небольшое, шанс споткнуться о свое отражение совсем ничтожный. Напоследок засунув руки под ледяную воду и прижав их затем к пылающим щекам, Игнашка собралась с духом и вышла. Тихон смотрел фильм, вроде другой, потягивал себе вино и казался совершено спокойным. Игнашка села рядом; он почти привычным жестом обнял и притянул ее к себе. – Еще вина тебе подлить? – лениво поинтересовался он. Игнашка подумала. И еще подумала. Посмотрела поверх телевизора. Кивнула. Откинулась на спинку дивана, вытянула ноги, но не рискнула положить их на стол. Аккуратно вложив в ее руку бокал, Тихон не торопился убирать свою с ее руки, внимательно глядя на Игнашку, изучая; она хотела бы цинично сказать: прицениваясь, но это было бы неправдой. Наверное. Что там он увидел в полумраке, можно было только недоумевать, но Тихон тихо приказал: «Пей», – и снова переключил внимание на фильм. Игнашка сделала глоток; Тихон легкомысленно заговорил о режиссере, и голос у него был умиротворенный, бархатистый, мягкий. Игнашка сделала еще один глоток. У Тихона были ласковые пальцы – она убедилась в этом, когда он высвобождал бокал из ее пальцев. У него и губы были под стать, с привкусом вина, с мятным ароматом зубной пасты – Игнашка могла похвастаться похожим, ею же пользовалась давеча. А еще у него были жесткие волосы. Игнашка убеждалась в этом, проводя по ним пальцами, зарываясь в них, спускаясь по ним к шее. Потрясающее ощущение. Они вроде шелковистые, а вроде жесткие. Необычно короткие – у нее-то тоже не мех ангорских кроликов на голове растет, но длинные, как раз хорошо Тихону в них зарываться, мельком подумала она, утопая в его ладонях. По Тихону пробежала мелкая дрожь, когда Игнашка скользнула пальцами по его шевелюре от затылка вверх, к макушке; она с детской радостью услышала беспомощный вздох. Как она при этом еще и звуки различать умудрялась? Чудеса, не иначе. Еще интересней, чем теребить волосы Тихона, оказалось поглаживать его плечи. Было боязно, вдруг он как-то не так ее поймет или подумает что-нибудь такое, нехорошее, но к тихой Игнашкиной радости, он подставлял под ее руки шею, поводил плечом, наконец отстранился, чтобы стянуть майку. Жест был естественным, совершенно бесхитростным; она одновременно обрадовалась и перепугалась такой естественности, съезжая вниз на диване и встревоженно блестя глазами. – Игнаш, – глубоким голосом прошептал Тихон. – Может, ну его нафик, этого проходимца? Пойдем в спальню? Игнашка могла сказать «нет», судя по тому, как он отстранился, давая ей возможность перевести дух и хотя бы немного прийти в себя. Они бы и дальше смотрели фильмы, Тихон бы и дальше вешал ей лапшу на уши своим интимным голосом; он бы даже отсел немного, дай она знак. И Игнашка упрямо прошептала: «Пойдем». Еще в гостиной она потеряла майку, под которой действительно оказался топ. Тихон медленно, но верно вытряхнул ее из джинсов, попутно избавляясь от своих, и старательно заласкивал ее, чтобы она не думала о всяких глупостях типа сомнений, чтобы она вообще не думала. На ней снова были боксеры, и снова шелковые, на ощупь определил Тихон, забираясь в них рукой, сжимая ягодицу, скользя по спине вверх и уговаривая Игнашке позволить ему еще и топ снять. Он замечательный, он восхитительный, он очень функциональный, но пусть он отдохнет от функционирования, шептал он. Игнашка хихикнула, по-девчачьи совсем, и подняла руки. Игнашке стало страшно без одежды. Прохладный воздух слишком уж нагло прохаживался по ее телу, руки Тихона не успевали его отогнать. А на смену прохладному воздуху еще и губы Тихона пришли; она запаниковала и натянула на себя одеяло. Тихон выдохнул и послушно забрался под него. В тепле, а самое главное – в норке под одеялом было не так страшно, Тихон снова взялся развлекать ее бессмысленными глупостями, которые провоцировали Игнашку на смешки, и она послушно расслаблялась, подставляла тело, не пыталась уворачиваться, не пыталась спрятаться. Да еще и тело стало почти чужим; оно выгибалось само по себе, ноги обвивались вокруг ног Тихона, руки искали его плечи, грудь упрямо прижималась к его груди. И почти понятна стала его эрекция, потому что чем-то похожим, только маленьким и кривым, могла похвастаться и она. По крайней мере, кровь упрямо собиралась в паху, пульсировала, требовала прикосновений, и оттого, что Игнашка понимала, было еще страшней. Тихон становился все более агрессивным, уже не только выпрашивая Игнашкино согласие – настаивая на нем. Он до боли сжимал Игнашкину грудь, яростно ласкал языком ее рот и вдавливал в кровать. Игнашка полыхала под его ладонями, жадно дотягиваясь руками до позвоночника, ощупывая мышцы на спине, дерзко спускаясь к ягодицам, закидывая ногу на его ноги, тяжело дышала, поднимала голову и следила за ним горящими глазами. Тихон навис над ней. -Ну? – упрямо спросила она, глядя прямо ему в глаза. Он потянулся за смазкой и презервативом. Тихон крепко прижимал ее к себе; Игнашка прижималась к нему спиной. Они оба были мокрыми, постельное белье не мешало поменять, хотелось еще свою пижаму натянуть – хорош доспех, как выясняется. Ощущения были стремными. Невероятная легкость, почти опустошенность смешивалась с ноющими ощущениями в теле, тянувшими вниз, руки-ноги были почти ватными; обрывки мыслей бродили в голове, изредка натыкаясь друг на друга и лениво разбредаясь; на ликование в духе «Свершилось!» сил не было. Мерное дыхание Тихона за спиной теперь воспринималось как свое собственное, его пальцы, пробегавшие по ключице, двигались все медленней, тоже ощущаясь, как нечто естественное, родное. Игнашка попыталась еще немного держать глаза раскрытыми, но безуспешно – веки были свинцовыми, лежать было так уютно, и она была сладко, истомленно уставшей. Тихон вслушивался в ее замедлявшееся дыхание сквозь свою собственную дрему и ласково улыбался. Наконец заснул и он. Первой мыслью Тихона утром было: как в моей кровати очутился пацан?! Он приподнялся на локте, оглядывая спальню, приходя в себя и осторожно обводя рукой контуры тела. Оно было непривычно упругим под его руками, непривычно ровным, без женских изгибов, и бедра были другими, и живот. Волосы Тихон опознал, заглянул в лицо – Игнашка спала, все так же прижимаясь к нему спиной, и чтобы увидеть лицо приходилось вытянуться и изогнуться, да еще и аккуратно, чтобы не разбудить. А рука скользнула по животу к паху и дернулась обратно в испуге. Все-таки знать и получать доказательства – разные вещи. Тихон собрался с духом и решился повторить эксперимент. Сначала ладонью вверх к груди, совсем маленькой, которой и на пригоршню хватает не так чтобы очень, затем провести ей по животу и дальше, чтобы долго колебаться от неожиданной робости, а затем решиться и дотронуться до ее члена. Игнашка дернула ногой и поджала ее; Тихон замер, прислушиваясь к ее дыханию. Она продолжала спать дальше, и он вздохнул с облегчением, опуская ладонь на ее бедро. Ее член был совсем небольшим, сам Тихон мог похвастаться таким лет в тринадцать, если не раньше. Но он был, вопреки законам природы, общества и чего там еще, и даже функционировал вполне себе по правилам. И скорее всего, именно его наличие и объясняло и Игнашкину нелебяжью шею, и руки ее неженские, и широкую талию с узким тазом, и даже ноги. Тихон потянулся еще раз провести рукой по ее бедру, подпуская к себе все ближе и ближе невеселую мысль, что все то, что его в Игнашке возбуждало, могло с тем же успехом принадлежать и парню. И совсем немного можно было разглядеть в ней того, что оставалось женским. Тихон осторожно вытянул руку из-под Игнашкиной головы, убрал волосы с ее лица, провел по нему ласкающим жестом, не сдержался и дотронулся до губ губами и решительно встал. Время было раннее, но спать больше не хотелось – переполняло радостное желание сделать что-нибудь этакое. Тихон убрал следы пиршества в квартире, полазил в интернете, выпил еще кофе, постоял неподвижно, справляясь с резко зачастившим пульсом, и ему стало скучно. А Игнашка нахально спала, вытянувшись во весь свой немаленький рост, распластавшись на животе, натянув одеяло на плечи и высунув ступни на воздух и подсунув руки под подушку. Тихон сел рядом. Он понимал все: воскресенье, выходной, такое дело они вдвоем провернули. Но сколько же можно спать? На его тормошения Игнашка отозвалась недовольным угуканьем и зарылась глубже в подушку. Тихон устроился рядом с ней, оперся рукой по другую сторону ее тела и с веселой улыбкой наблюдал, как она потягивалась, осторожно ерзала, явно не желая признаваться, что проснулась, и наконец тяжело вздохнула. – Ну воскресенье же, – донеслось угрюмое до него из недр подушки. – Кофе в постель? – весело предложил Тихон. – Лучше в кружку. – Игнашка полежала немного и уточнила: – Пивную. И сахара побольше. – Нету. А вот если Игнатия свет Дмитриевна присоединится ко мне на кухне, я сделаю две порции. Лично, – широко улыбался Тихон. Игнашка заворочалась, улеглась на спину, подтянула одеяло к подбородку и прижала его рукой. Со сна у нее была умилительно розовевшая кожа, припухшие, сонные глаза и пересохшая кожа на губах. Тихон потянулся к ним под растерянным Игнашкиным взглядом и осторожно провел языком. Она смотрела на него растерянно, боязливо, доверчиво; к этой смеси Тихон оказался неготов, и на него нахлынуло жаркое, щемящее чувство нежности. Она была сильной, его Игнашка, но таким ребенком еще. Перед тем, как наконец выбраться из дому и отправиться к родителям, Тихон с немалым удивлением следил за осматривавшей себя и недовольно ругавшейся себе под нос Игнашкой. – Неудобно же ехать в простой одежде к ним, – наконец печально сказала она ему, виновато глядя исподлобья. – Может, к Федорычу заедем, я что-нибудь поприличней натяну? – С чего ты взяла, что неудобно? – удивился Тихон. – Ну в гости же едем, – призналась Игнашка, краснея. – А на мне все обычное. – А ты собираешься переодеться в парадные джинсы и парадный джемпер? – хмыкнул Тихон. – Или давай, скажи мне, что у тебя есть совершенно шикарный парадный костюм, который ты и собираешься на себя натянуть. Игнашка саркастично закатила глаза и вытянула лицо. – Не издевайся, – огрызнулась она. – Ну так успокаивайся и поехали. – Неудобно, – не удержалась Игнашка от того, чтобы еще раз буркнуть, и с надеждой посмотрела на Тихона. – Точно нормально? – Абсолютно, – торжественно сказал Тихон. – Давай, не задерживайся, поехали. Тихон вел себя подозрительно. Он сам это чувствовал, но не мог ничего с собой поделать. Для начала улыбка упорно не хотела сходить с лица. Руки почему-то вели себя совершенно своенравно и так и тянулись привлечь Игнашку к себе; с ними в консонансе выступали и губы, которые тут же находили ее шею, щеку, иногда им везло и даже губы подворачивались. И никакие ее бурчания, попытки оттолкнуть и воззвания к разуму и здравому смыслу не действовали. Разум мирно дремал, а здравый смысл явно пребывал в коме где-то далеко в Зазеркалье. Тимка, выскочивший открывать им дверь, приоткрыв рот и с неподдельным восторгом на лице смотрел, как Тихон, нет, даже не так – КАК Тихон помогает Игнашке разоблачаться. У него складывалось стойкое ощущение, что о ее куртке Тихон и не вспоминал, зато активно освежал в памяти, какая на ощупь у Игнашке кожа и какие у ее тела контуры, как будто за две минуты он смог забыть. Тимка благоразумно помалкивал и тактично отворачивался, потому что красноречивее всяких огрызаний оказывались полыхавшие Игнашкины щеки и смущенная, но такая самодовольная кривоватая и растерянная усмешка. Пирог был оценен по достоинству, разговоры за столом текли ленивой неповоротливой рекой, Таисия Васильевна порывалась то шарлотку испечь, то еще бутылочку водочки принести, но успокаивалась после того, как Прокофий Иванович прикрикивал на нее; Тимка помалкивал, но с охотничьим блеском в глазах следил за старшим братом, которого впервые видел пребывающим в такой степени слабоумия. Тихон сидел, обхватив Игнашку покрепче, прижав к себе и положив подбородок на ее плечо и время от времени заглядывал ей в лицо, спрашивая о чем-то и выслушивая с блаженной улыбкой, когда она говорила. Игнашка, устроившаяся поудобней в его объятьях и явно забывшая, что в нормальном состоянии скорее бы смущалась неимоверно, оказалась в состоянии даже в разговорах участие принимать, хотя что бы она там знала по сравнению с жизненным опытом старших и Тимкиным образованием. И даже последнее испытание оказалось вполне по зубам: Прокофий Иванович и Тимка пошли покурить, и с ними же удалился Тихон, а Таисия Васильевна решила, что Игнатия просто обязана знать, где и что в их доме расположено и как это все было сделано. Игнашка почти отключилась уже на первых минутах, не без основания полагая, что Таисия Васильевна сама все расскажет, спросит и ответит и хорошо сама себя развлечет, и только и угукала и изредка восторгалась. Комнаты постепенно сливались в одну большую расплывавшуюся мозаику; Игнашка хоть убей не смогла бы вспомнить, какая мебель стояла, к примеру, в гостиной, какая в маленькой комнате наверху, а какая в спальнях, но инстинкт домовитости она признала – Тихон добрую половину субботы, а сколько раз до этого – не счесть! – обтачивал о нее свой. Спасение пришло с неожиданной стороны: Тимка категорично потребовал, чтобы Игнашка выступила третейским судьей. На негодование матери он сказал: – Игнатия же механик? Вот пусть она Тихона с батей и рассудит. Они там за зажигание спорить взялись. Игнашка виновато посмотрела на Таисию Васильевну, смущенно пожала плечами и степенным шагом отошла от нее. Отойдя на приличное расстояние, она вприпрыжку побежала в гараж, где с огромным удовольствием ввязалась в разговор. Тихон сдержал зевок и решил чайку выпить, с каковой целью отправился на кухню; и вскоре он уже вовсю обсуждал с матерью минимально необходимую комплектацию кухонь и где лучше всего заказывать шторы. Федорыч читал, устроившись удобно в своем любимом кресле. Игнашка сунула в комнату голову. – Сильно занят? – спросила она. Он посмотрел на нее поверх очков. – А ты не видишь, – ехидно прищурился он. – Конечно сильно занят. Чего нать? Игнашка просунула голову дальше, а вслед за ней и сама вошла. Федорыч с интересом следил за ней и только одобрительно крякнул, когда она поставила рядом с ним на столик поднос с куском пирога и двумя чашками кофе. – Мы вчера делали. Потом, правда, к его родителям ездили, так с собой брали. Но немного осталось, – пояснила она, усаживаясь рядом. – Хорошо съездили? – беспечно полюбопытствовал Федорыч, откладывая книгу. – Нормально, – деланно небрежно пожала плечами Игнашка. – Они нормальные люди, не страшные совсем, – внезапно с растерянным смешком призналась она. – Прошлый раз было жутко, а сейчас нормально. Только Таисия Васильевна задолбала об обоях говорить, – честно призналась Игнашка. – А ты как? – Ну у тебя и вопросы, коза. Я сидел дома, вон, читал. Ну, партейка в шахматы. То-се. Так что все окей. – Федорыч взял чашку. – Как вас к старшим Шведовым-то занесло? Игнашка рассказала. Федорыч слушал, одобрительно улыбаясь, и внимательно изучал ее. Игнашка была растеряна, самую малость перепугана и почти счастлива. Никогда она не улыбалась так часто и так легко, никогда не рассказывала так много о других людях, никогда не жаждала так поделиться и никогда не была готова к этому. А пирог не был пересолен, просто удивительно. На шутку Федорыча Игнашка мгновенно вскинулась: – У меня никогда не пересолено! – Да это шутка такая, Игнат Дмитриевич, – успокаивающе произнес Федорыч. – Знаешь, когда обычно пересаливают? Игнашка вспыхнула и потупила глаза. – Что ты издеваешься, – буркнула она самодовольно. Перед сном Федорыч еще раз заглянул на кухню. Из Игнашкиной комнаты доносились непонятные звуки, и он не утерпел. Стукнув по приоткрытой двери костяшками пальцев, он заглянул в комнату. Игнашка сгрузила всю свою одежду на кровать и недовольно ругалась, перекладывая ее и время от времени примеряя к себе. Федорыч приоткрыл рот, подумал и решил не острить. Он спросил вполне дружелюбно: – Ты чего на ночь глядя удумала? – Мне носить нечего! – негодующе выпалила она, уперев руки в боки. Федорыч хрюкнул и мужественно сдержал смех. – Выходной на шоппинг не получишь, – предупредил он. – И премию тоже. – Да фигня, у меня нычка есть. Мне лэптоп хотелось, но с ним и повременить можно, этот можно апгрейдить, – она кивнула в сторону своего. – А где обычно лучше покупать? – с надеждой уставилась Игнашка на Федорыча. Федорыч захохотал. Игнашка рассердилась и вытолкала его из комнаты. А через десять минут засовывала голову в его комнату. – Я у тебя журналов возьму? – умильно глядя на него, спросила она. – Бери, деточка, бери, – весело отозвался Федорыч. – Но в двенадцать отбой – завтра на работу. – Помню, – отмахнулась Игнашка, набирая стопку журналов. Через час отчаянного листания она сгрузила журналы на подоконник, спрятала их за шторой и улеглась. Закинув руки за голову, она пялилась в потолок с чувством, похожим на отчаяние. Как нормальные люди это делают? И где нормальные люди покупают нормальные красивые брюки?