О доверии и прочих тараканах

*** Мне всегда было интересно, как люди решают жить вместе. Не так чтобы в условия были поставлены, что выбора нет, как в общежитии, или как в семье, а когда сами решают, что можно. Или нужно? Или как это – судьба сводит, понимают, что не могут жить без друг друга и все, небо в алмазах, розовые пони скачут по радуге, в туалете после избранника фиалковое амбре, а питаются блаженными вздохами. Вот как? На самом деле на моих глазах проходили разные истории. Была одна знакомая, которая уже на второй день съехаться готова была, а потом так же легко съезжала, или там другие, которые только что за ручку ходили, «дружили», а вот уже гладильную доску ездили вместе в хозяйство покупать; ух потом она и рассказывала, как это тяжело. Ну прямо как моя бабка вздыхала: тяжело-то как жить с моим-то хозяином, а у самой нос от самодовольства лоснится. А неосчастливленные сожителями в унисон вздыхают, да, действительно тяжело. Вот как принимается такое решение, чтобы только что просто встречаются, а потом – вроде как постоянная пара? С Федорычем у меня все ясно. Он благодетельствовал. Снисходил. Даровал. Уж не знаю, что за моча ему в голову стукнула, когда он меня под свое крыло взял, но как-то ясно было, что он вожак стаи. А я приживала. Ну или маленький и слабый член стаи, которых, допустим, те же бизоны в центр стада запихивали, чтобы молодняк не потерзали. Недочлен, короче. Нет, мы потом партнерами были будь здоров, везде, и он сам говорил, что не будь у меня столько тараканов на предмет всяких там «не хочу на рожон лезть» и «неудобно», можно было бы меня директором сделать. Или главным инженером. В общем, руководителем, а он бы был свадебным генералом. Но мне делать больше нечего как только в руководители лезть, поэтому он и страждет на своем Олимпе за старым инженерским столом, в то время как я вкалываю на благо цивилизации. Но все-таки тут другое. Тут мы какая-никакая, а семья. Иными словами, не отделаешься. Можно сбежать куда-нибудь, можно делать вид, что незнаком или еще чего, а только все равно знаешь, кто вы друг для друга. Но два посторонних человека? Вот как они решают вместе жить? Мне как-то не сразу понятно стало, что Тихон действительно и серьезно стоит за своими словами. То есть мне действительно не думалось, что когда он говорит, что мол, вот дом, вот будем там с тобой жить, будем вместе, поженимся, это он серьезно. Ну как, прикалывался. Редко ли мне, что ли, говорили, что меня полезно в хозяйстве иметь, вот возьмут и женятся? Ну а что: не скандалю, работать не боюсь, говорить не люблю, все больше помалкиваю, еще и готовить умею. Нормальный такой робот. И как бы ясно было, что веселились. Потому что смеялись дружно. Ну понятное дело: вот с теми, которые там волосы в блондинистую солому красили, ногти опять же со стразиками, юбки на детскую ладошку шире пояса, каблуки – с ними нормально встречаться, выйти прогуляться, ну там сводить куда. Понятно ведь. А я потому, что мне удобно о них рассказывать. Лучшая подруга, которая лучший друг. Рассказал, поделился, взвыл: что этим бабам от нас, мужиков, надо, ну там пожаловался, типа совета спросил. Сделал все равно по-своему, но это уж своя голова на плечах. И обязательно в конце: блин, я бы на тебе женился! Типа комплимент сделал. А тут другое. До меня как до той утки со знатной задержкой доходить стало, что Тихон действительно серьезно думает о таком, даже не тогда, когда он меня родителям своим сдал в первый раз, а когда он потащил меня шторы выбирать и попутно остальные примочки. Меня – и шторы. Или он наивный, или издевался, или действительно решил, что мой долг и святая обязанность уметь выбирать шторы. Прямо даже интересно: а все вместе быть не может? Нет, что он искренне там, ну или не знаю даже как обозвать, но действительно удовольствие получал и от времени с собой и от разговоров, это понятно. Что ему даже нравилось, что я вот так с ним, это тоже. Вообще он не такой чтобы совсем сложный человек, обычно можно сказать, что он думает; хитрый он – да, двуличный – нет. Вот Федорыч – совсем другой разговор. Он лицемерит часто. Надо, правда, хорошо его знать, чтобы понимать, когда он говорит серьезно, а когда издевается. И тонко ведь издевается, гад, не поймешь сразу, что он там себе на самом деле думает. А Тихон не такой. Ему не нравится – он говорит. Ему нравится – он тоже говорит. Ну или там как-то показывает. И ему нравится со мной. Нет, не так: я ему нравлюсь. Вот. Как-то непривычно, если честно. Вот даже интересно, ну что ему во мне нравиться может? Волосы, к примеру, жутко жесткие, мне с ними делать что-то бесполезно, они как у кобылы хвост, палками висят и все. И толстые. Ну там челку можно сделать. Толик пытался в парикмахерскую затащить и мелирование сделать, типа будет красиво, сразу внимание обращать будут, я себя по-иному ощущать начну. Но он сам стильный парень, у него на голове такой ужас творится, что какаду обзавидовались бы. Так что пусть запьет водой. И вообще, какое отношение имеет прическа к богатому внутреннему миру? Или все-таки имеет? Вот розочек навертела из ленточек, хвост ими нашпиговала, сверху вуальку приторкнула – и все, возвышенная дева? Но это ерунда. Волосы Тихону все-таки нравятся как есть; он ими играться любит, то за ухо заложит, то пряди пальцами перебирает, прямо хочется заурчать. Или любовный романс спеть, хотя это страшное дело будет, голос у меня как у простуженного петуха, такого баритона задам, что ужас. Нравится мне, как он это делает; нравится мне, что он это делает, хотя и непривычно, и непонятно тоже – ну волосы как волосы же, чего особенного. В общем, Толик еще раз порывался меня оцивилизовать, а потом долго дулся, что я не понимаю ничего в высоком искусстве. Пень с ушами. Тут другая проблема. Мне же всегда гардероб комплектовался, чтобы встать, руку протянуть, натянуть что попалось, и можно куда там надо отправляться. Ну, чтобы неярко и попросторней. И еще штаны пожестче. Потому что у меня хоть и мал свисток, но есть там, где его быть вообще не должно. Не, мне пришлось учиться как-то его контролировать, он не возбуждается так легко, как раньше, но все равно лучше не рисковать. Потому что одно дело конский хвост у драгуна на шлеме, и другое – на фуражке у дэпээсника: его не должно там быть, и в глаза бросается. Вот и мне напялить что-то такое, так случится эрекция – от разговоров будет! Приходится поэтому шароварами отделываться. Хотя хочется что-то другое, просторное, но чтобы не брезентом стояло, а... фривольное, что ли. И джемпера-свитера тоже. Когда они отбирались, то главное, чтобы просторно, потому что мне с грудью моей долго смиряться пришлось, еще и показывать ее не хотелось совсем, а материал потолще оказывался очень даже выгодным в этом плане. Все скрывает, ничего не показывает. И смотрят на это дело тоже соответственно; такая одёжа как будто категорично говорит: подо мной ничего толкового скрываться не может. А может, в нее отводящие взгляд чары заделываются? Не знаю. Но помогает-действует. За что спасибо. Ну или было спасибо. Потому что Тихон как рукой волосы гладит, так и глазами лицо и тело. И хочется, чтобы он не только на фуфайки эти натыкался, но и на что-то поприглядней. Ему-то типа все равно, мол во всех ты, душенька, нарядах, хороша, но только если ему на самом деле так все равно, то чего он и костюмы такие носит, и ботинки, и галстуки с заколками? И носки у него правильно подобраны, кстати, тоже. Он в этом плане Федорычу форы может дать. На него здорово смотреть, потому что даже когда он в кэжуале дефилирует, это все равно какие-то такие шмотки, хорошо выделанные, с изюминкой, что ли, и подобранные хорошо. Надо соответствовать. И вообще, хочется, чтобы он мной тоже любовался, а не только жаждал овладеть, вкусить, так сказать, прелестей единения тел. Он вообще ненормальный какой-то. Вот знакомые у меня нормальные, то есть такие, среднестатистические. Познакомились, сводили куда, ищут хату, где можно перепихнуться. Романтика. А он вокруг меня выплясывал. Тут как бы и шаманом не надо особо быть, чисто оглянуться, как он носился: и туда сводит, и туда, и с Федорычем дружится, его тараканов подкармливает, и со мной возится. А физиологию-то никто не аннигилировал ведь. Видно, кстати, было, что ему иногда тяжеловато приходилось. Ну не совсем же у меня на глазах пелена. Изо всяких там сомнений, самокопаний и недоверий, как Федорыч любит выражаться. Он вообще считает, что я типичный пример интроверта, и из моих попыток докопаться до ядра моей личности можно смело изобразить либо Нобелевку по психопатологии, либо полное собрание сочинений Достоевского. Болтун, короче. Только это не перекрывает тот дурацкий факт, что Тихон все-таки неслабо себя в узде держал все это время. И наверное, скажи я: ой, не надо, мне, наверное, стоит передумать – он бы зубами заскрежетал, но подчинился. И ходить бы мне до конца жизни, не познав прелестей этого самого наслаждения. Потому что кого еще смогу подпустить так, как его? Ну страшно же, жутко страшно. Он как бы и ловушку устроил, вечер, то-се. Свет приглушенный, вино. Свечей-цветов не хватало, чтобы все по канонам. И скрипичный секстет под окном, чтобы поразить в самую селезенку. Ну фильм. Легкий, с красивой картинкой, неплохой такой, расслабляющей музыкой. И в общем, в ловушке я, но как бы не в ловушке. Типа, вот он я, предлагаю, а ты дальше решай самостоятельно. Ну понятное дело, что выбора особого нет. Особенно когда он так эффектно лишил себя джемпера. А хорош ведь он. Следит за собой, мышцы такие, хорошо развитые, тренированные, и пахнет от него не «настоящим мужчиной», а туалетной водой и чистым телом, и вообще уютно с ним. Сбежать в ужасе можно, конечно, только мне вроде уже не пристало рыпаться, он согласие от меня получил, что мы типа встречаемся, и я не какой-нибудь там викторианский джентльмен, который шизофренично ко всем этим плотским наслаждениям относится. В общем, мне и хотелось сбежать, и жутко интересно было. Лёнька, хихикая, полушутя-полусерьезно советов надавал, и куда более полезных, чем Рахманов. Уж не знаю, само оно так получилось, или это Рахманов так сдирижировал, но как-то полезно оказалось, на что там Лёнька намекнул. Ноги-то я само собой брею, всяко приятнее как-то. Ну и остальные процедуры, которых не так чтобы очень много. А за его шуточки насчет семейников посимпатичней очень сильно захотелось ему в нос дать. Вот откуда этот жук знает?! А мне нравится. Плавки, может, и удобней, когда там работаешь и все остальное, а шелк, между прочим, еще и теплый. Зимой – нормально. Ну как-то получилось типа невинно поинтересоваться, а если семейники, допустим, не с бантиками-сердечками-в горошек будут, а какие-нибудь персиковые, то как это будет смотреться? Ну он мне там еще с оборочками посоветовал прикупить, а потом требовал показать. Гад, честное слово гад. В общем, Тихон одобрил. Ну как-то и повелось, что почти все выходные мы с ним у него. Кроме тех случаев, когда я в смену выхожу. Интересно так, мне в ночь, а потом я домой, то есть к Тихону домой, а он ждет уже. Типа без меня не спалось. Приятно, однако. Только выходные – это все-таки одно. Ну там еще Федорыч не против был, чтобы мне и среди недели у Тихона зависать. Он вообще сказал, что рад, что мне от скорлупы хватило смелости отказаться. Ну сказал, что это жизнь, и чтобы мне не слишком на этом зацикливаться, на этой дурацкой любви свет клином не сошелся, и чтобы помнить, что в мире полно нормальных людей, например Лёнечка. Лё-ё-ёнечка. Но в общем, будет нелегко. Но это всегда, с людьми как с человеками, они ведь тоже имеют право чокнутыми быть, не только я. Ну побрюзжал немного, куда без этого. Вышел потом провожать в ночь, только что платочком вслед не помахал. Повезло мне с ним, все-таки. Он как-то вскользь еще сказал, что с Димкой Сипухо созванивался как-то, так он интересовался, как у меня дела. Блин, прямо комок в горле. Он ведь всегда интересуется, а мне страшно решиться с ним встретиться, потому что вдруг он хочет настоящую дочку, а тут ему такое чучело предстанет? Страшно, если он разочаруется. Ну буркнуто было в ответ, чтобы и ему тоже привет. Хорошо есть куда сбежать. Тихон потом сказал, что он его не знает, а его родители – да и очень неплохого о нем мнения. Только Таисии Васильевне его жена не очень нравится, типа зазнайка. Хотя Таисии Васильевне многие женщины не нравятся, это, наверное, женское. Я ей тоже не так чтобы нравлюсь. Тимка это тоже подметил и тихо так сказал, что реши Тихон на принцессе Монакской жениться, так ей будет в вину вменено, что она пельмени лепить не умеет. А профессиональному повару – что она бриллианты не умеет носить. Ну и мало ли чего придумать можно. Но она вообще неплохая, Тихон хоть от меня отлип с этими ламбрекенами. И все-таки: вот как люди решают, что они могут и должны быть вместе? Как-то сильно не хочется решиться, а потом расхлебывать, потому что фигня это решение, и сожительство – страшный и ужасный кошмар. *** Игнашка долго пыталась осознать, как она оказалась чуть ли не личным шофером наглого скворца по имени Леонид Берзинс. Подонок не гнушался звонить в диспетчерскую и в случае необходимости устраивать скандалы, требуя именно экипаж с водителем Сипухо И.Д., и не сметь ему перечить, клиент всегда прав. При Тихоне ей возмущаться было не особо уместно, потому что его толерантность была очень чувствительно именно к этому фрукту. Ориентация Рахманова была воспринята им в меру легко, а Лёнечка был слишком, вызывающе, напоказ голубым, цвета берлинской лазури. И воспринимался он почти с таким же недоумением. А если еще и чудилки его в разговоре всплывали, например, требование освежителя воздуха определенной фирмы, требование устанавливать обогрев сиденья на строго определенную цифру, причем каждый раз разную, или настоятельное требование заехать на базу, чтобы там в предрассветном сумраке посмотреть, не появились ли новые цветочки, умиления у Тихона такие рассказы не вызывали. Напротив, очень даже напротив. Федорыч же фыркал и говорил, что ну да, при Рахманове не просто выжить, а еще и зацвести – многого стóит. Игнашка с ним полностью соглашалась, познакомившись с Рахмановым поближе. Первые встречи, окрашенные благодушием, вежливостью и старомодной учтивостью, сменились рабочими, когда он оказывался раздраженным, болезненно язвительным и высокомерным. Очень не хотелось знать, как страдают его студенты-интерны-подчиненные. А они страдали, наверняка страдали. Просто удивительно оказывалось, насколько разными могут быть люди; насколько разными оказывались те же Женечка и Лёнечка. Как будто у них в шкафах висели маски, которые отбирались строго по сфере функционирования: вот эта – для работы, эта для случайных знакомых, эта для близких друзей, эта – для НЕГО. Именно так, с придыханием, закатывая глаза и в восторге заламывая руки, произносил это слово Лёнечка. Игнашка покосилась на него и спросила: – А передо мной тоже обязательно выделываться? Лёнечка фыркнул и нормальным голосом сказал: – Нет в тебе романтики, Игнашка. Ни на йоту. Ни на полпальца. А ведь могла бы, – и он снова вдохнул полную грудь воздуха, заломил руки, закатил глаза и в упоении начал вещать о НЁМ, на сей раз о Тихоне. Игнашка остановилась на светофоре. – Мне вот интересно, если Рахманов вдруг такую бредотень о тебе нести начнет, как резво ты его в дурку упечешь? – хладнокровно спросила она. Лёнечка застыл в неудобной позе и уставился на нее все теми же романтически выпученными глазами. Наконец опустив руки, он сказал, и снова нормальным голосом: – В дурку он пусть сам себя упекает. А я буду искать себе иной объект обожания. – Да? – скептически произнесла Игнашка. Лёнечка молчал. И еще молчал, и еще. Игнашка остановилась у дома и развернулась к нему. – Нет! – наконец рявкнул Лёнечка и открыл бумажник. Открыв дверь, он внезапно развернулся: – Скажи мне, Игнатия... – Мне, – угрюмо отозвалась она, исподлобья глядя на него. – Спасибо, дорогая. А что ты делаешь завтра весь день? Игнашка набычилась. – Херней страдаю, к сессии готовлюсь, – мрачно призналась она. – Что так пессимистично? Ведь что может быть прекраснее тяги к знаниям? Как можно не ликовать в предвкушении снова встретиться с богатым миром науки? Как можно не жаждать в упоении еще глотка информации? Что, Шведов в командировке? – Ага, – выдавила она. – Ура! – заорал Лёнечка и полез обниматься. – Сестра! То есть брат! То есть ближайший родственник неважно какого пола по горизонтальной степени родства! Да здравствует! Рахманов, сука, на симпозиум свалил, и я один-одинешенек, – пояснил Лёнечка на бешеный Игнашкин взгляд и аккуратно отвел кулак, который она сунула ему под нос в лечебно-профилактических целях. – Не хочешь устроить разврат? – Не хочу, – Игнашка тут же задрала нос, оглядывая Лёнечку попристальней. Макияж он почти стер, блондинистые волосы, которые явно не одну сотню рублей стоили, стянул в целомудренный хвостик на затылке, и на нем был невероятный, роскошный, ослепительных расцветок шарф, который был замотан на шее с примечательной ловкостью. – Но мы можем пойти на компромисс. Что ты понимаешь под развратом? – Эклеры, ликеры, кофе с коньяком и шоколадом, просмотр «Красотки», – радостно предложил Лёнечка. – А если серьезно? – Предлагай, – легкомысленно пожал плечами он. Игнашка осмотрела его еще раз критическим взглядом, попробовала ткань на куртке, осмотрела джинсы. Лёнечка тут же кокетливо положил руки на пах. – Ах ты проказница! – игриво произнес он. – Мне джинсы надо. Или брюки. И ботинки. Или туфли, – помявшись, сказала Игнашка. – И джемпер. Или блузка. И куртка. Или пальто, – подхватил Лёнечка. – У тебя колеса будут? – Будут конечно! Тихон ключи от машины оставил, – почти не скрывая гордости, сказала Игнашка. – Окей. Но потом разврат! – пригрозил Лёнечка. – Ликеры пей сам. И эклеры тоже, – предупредила она. – А буженину будешь? – коварно поинтересовался он. – Буду. Выметайся, – коротко отозвалась Игнашка. Игнашка еще раз пересмотрела свой гардероб, пересчитала нычку, засунула ее в нагрудный карман куртки и положила пару купюр в бумажник. Хороший такой, Федорычем на самый первый день рождения тут, в этой квартире, подаренный. Обтрепался изрядно, а заменить духу не хватало. Можно, конечно, предположить, что ему самому он достался похожим образом, но когда Игнашка вспоминала тот бант, который Федорыч навертел, делая подарок, улыбка тут же расползалась по лицу. Как-то никогда такого у них не было принято, что даты должны были быть еще и праздниками; и когда Федорыч устроил ей настоящий гламурный завтрак с шампанским, на батистовой скатерти, с маленькими серебряными вилочками, которыми нужно было есть восхитительно свежие пирожные, Игнашка растрогалась до слез. Она впервые смирилась тогда со своим днем рождения и в память о замечательных воспоминаниях хранила верность бумажнику. Федорыч пребывал в неге. Он возлежал в кровати, читая, рядом на подносе стояла чашка кофе и блюдце со ржаными тостами (эстет, блин, хмыкнула Игнашка) и неохотно посмотрел на нее поверх очков. – В такую рань, и ты собираешься прочь от очага? – почти неехидно поинтересовался он. – Мы с Лёнькой едем по магазинам, – довольно призналась Игнашка. – Ах ты же моя бедняжечка! – Федорыч по такому поводу отложил книгу и сложил руки на груди. – Ах ты же моя бедная деточка! Корвалольчик-валерьяночку-валидольчик-переносную гильотинку не забыла? – Битой обойдусь, – решительно отозвалась она. – Рахманов тоже, оказывается, свалил в ночь. – Осведомлен, – согласился Федорыч. – И вроде на изрядный срок. Так что ты от той пиявки поэнергичней избавляйся, если что. Игнашка дернула плечами. – Разберемся, – мужественно призналась она. – До вечера тогда. Игнашка чувствовала себя страно воодушевленной, немного перевозбужденной и почти счастливой. Что такое шопинг, она была в курсе, даже участвовала пару раз, в основном как статист. Или на этих дурацких строительных рынках с Тихоном. До чего хорошо было с Федорычем: он всего лишь ставил ее в известность, что они будут покупать и где; до чего нескладно получилось с Тихоном – он еще и ее мнения хотел, а откуда Игнашка знает, не попробовав? А тут, да еще когда Тихон вдали от нее, было скучно, эти дурацкие желания изменить что-то в себе понуждали на безрассудства, и Лёнечка со своими примечательными вещами оказался так кстати, вдохновив на воплощение в жизнь этих самых желаний. Он поджидал ее на парковке перед домом, лихорадочно перебегая от одного ее конца в другой, что-то щебеча по телефону. Игнашка почему-то решила, что Лёнечка именно щебетал, потому что он тянул губы вперед, умильно приподнимал бровки и даже рукой взмахивал вполне в общем духе – манерно, изгибая пальцы с явной целью воспротивиться законам природы и здравого смысла. Игнашка остановилась рядом и приоткрыла дверь. Лёнечка действительно щебетал. Она поначалу не вслушивалась в разговор, потому что все ее нутро отторгало такую манеру ведения разговоров, но наконец не сдержалась: Лёнечка отбрехивался, и вполне успешно отбрехивался от какого-то шоу, в котором ему обещали главную роль. – И чего ты не хочешь? – равнодушно поинтересовалась она. Лёнечка вздохнул. – И мотаться по городам и весям до второго пришествия? – нормально, абсолютно вменяемым голосом отозвался он. – О стеклянном потолке слышала? Ну так вот, это как раз будет такой вот стеклянный потолок. Выше него я не поднимусь. Да и триста двадцать дней в году вне дома – тоже фигня полная. – А чего ты хочешь? – после паузы осторожно спросила Игнашка. – А вот выпьем на брудершафт ванильного ликерчика, съедим одну эклерку на двоих, и расскажу, – нагло и заразительно заулыбался Лёнечка. – Кстати, в стройрынок поедем, мне кашпо надо посмотреть. – Ы-ы, – выдавила Игнашка и направилась ко стройрынку. Игнашке понравилось тягаться по магазинам с Лёнечкой. Ему действо доставляло искреннее удовольствие, она с чистой совестью отключилась уже в начале пути, послушно отправлялась примерять вещи, которые ей подсовывали, а ближе к концу эпопеи осмелела и освоилась настолько, что начала огрызаться и требовать. Лёнечка всплеснул руками и по-матерински прожурчал: «Растет, деточка, взрослеет, кровиночка!». Игнашка хрюкнула, впихнула ему брюки, которые должна была примерять, и потребовала такой же халатик, но с перламутровыми пуговицами. Гора покупок все росла, Игнашка, поначалу составлявшая в багажнике пакеты с чувством горделивого удовлетворения, начинала приходить в ужас. Она плюхнулась на сиденье и пробормотала: – Елки, это же все носить надо будет. – Ну вообще-то смысл покупки именно в этом, – охотно признал Лёнечка, склонившийся над своим телефоном. Игнашка сидела, хмуро глядя перед собой и барабаня по рулевому колесу пальцами. Лёнечка, ставший в ее глазах непререкаемым авторитетом, не мог не оказаться полезным и в еще одном. Она повернула к себе зеркало, поизучала себя и сурово начала: – Лёнька! Мне с волосами что-то делать надо? Он поднял голову и осмотрел ее, прищурившись. – А ты хочешь? Игнашка косо на него посмотрела, подозревая в насмешке. Но Лёнечка смотрел на нее серьезными, искренними и ясными глазами. Игнашке почему-то подумалось, что если тот гребаный доктор, Рахманов который, видит этого щегла и таким, то ясно, почему он так за Лёнечку держится. – Ну, чтобы... – Игнашка пожала плечами и снова посмотрела на себя в зеркало; потеребила волосы, тяжело вздохнула. – Облагородить, что ли. Он щелкнул пальцами. Игнашка вздрогнула. – Дитя! – торжественно произнес Лёнечка. – Ты истинно взрослеешь на глазах. Еще полчаса назад тебя куда больше интересовали охранные системы и как работают эскалаторы, а сейчас ты уже способна проникнуться величием судеб мира. Он ловко ухватил ее за ухо, потянулся и прилепил поцелуй на щеку. – Требовать от тебя еще и косметикой пользоваться будет чрезмерным? – деловито поинтересовался он. – Шею сверну, – пригрозила Игнашка. – Ну примерно это я и имел в виду. Так, сейчас. Лёнечка снова взялся за телефон и снова начал щебетать. Игнашка поморщилась как от оскомины. – Обязательно из себя пидорка строить? – недовольно пробормотала она в сторону. Лёнечка стукнул ее в предплечье и погрозил кулаком. Опустив телефон, он обличающе посмотрел на нее. – Ты носишь спецовку, я ношу образ декоративной собачки. Каждый защищается от мира по-своему, – вежливо сказал он и назвал адрес. У здания, в котором Игнашка опознала новомодный бьюти-салон со всеми последствиями, она тихо сказала: – Не сердись, не было желания тебя обидеть. Просто от твоих сахарных речей зубы сводит. – Я не сержусь, Сипуха, – легко отозвался Лёнечка и похлопал ее по руке. – Пошли рушить дальше твою картину мира. Игнашка сосредоточенно смотрела на свое отражение в огромном зеркале. Лёнечка и стилист, еще один жеманный молодой человек с такими же, как у Лёнечки, ясными глазами, восторгались за ее спиной проделанной работой. Игнашка покосилась вправо-влево, осмотрела заинтересованные лица клиенток, оценила проделываемую этими засра... профессионалами своего дела PR-работу и развернулась. – Спасибо, – просто сказала она. Лёнечкин друг расцвел. – Ты мне должна, чурка бессердечная, – Лёнечка ткнул ее пальцем в грудь. – Поэтому предлагаю зайти в еще одно место, которым я скорее всего никогда не воспользуюсь по назначению, и повожделеть их продукта. Игнашка пожала плечами и послушно встала с кресла. Местом, которое Лёнечка собирался никогда не использовать по назначению, оказался тату-салон. Царствовал там мужик необъятных размеров и не менее необъятных татуировок, который засиял, как начищенный самовар, завидев Лёнечку. Они обменялись манерными поцелуями, и Игнашке показалось, что именно манерность, отъявленная, почти неприличная и насквозь фальшивая, и доставляет им максимальное удовольствие, и принялись листать альбомы, в упоении споря о том, куда лучше всего прилепить тот или иной шедевр. Игнашка сама не поняла, как оказалась объектом их интереса и как мало того что проболталась насчет своей фамилии, так еще и рисунки сов начала пересматривать, пытаясь определить, которая из них больше всего на сипуху тянет. Яростные переговоры Лёнечки и Бегемота анестезировали ее настолько, что она оказалась в кресле, с нее был стянут джемпер и оголено место на ключице. Достаточное, чтобы изобразить небольшую, хорошенькую, настороженную и решительную сову, пусть временную, пусть хной, но решительную. Бегемотовы похваления, что он не просто артист, а артист с большой буквы «сы», все-таки были небезосновательными. Лёнечка хихикал с Бегемотом, рассматривая эскизы; Игнашка стояла у зеркала и рассматривала сову. Наконец она подхватила джемпер и натянула его на себя; поколебавшись, она стала за Лёнечкиной спиной и присоединилась к ним. Федорыч позвонил вечером и поинтересовался, не в обезьяннике ли находится Игнашка и не скрутили ли ее спецназовцы до того, как она разрушила пару-тройку магазинов в порыве шоп-отчаяния, а то от нее ни слуху ни духу. Она торжественно пообещала попасть домой еще до полуночи и продолжила лениво потягивать коктейль. Лёнечка, сидевший на полу рядом с ней, вытянув ноги, смотрел телевизор и неторопливо жевал конфету. Игнашка осмотрела его еще раз и небрежно спросила: – А уши прокалывать больно? – Кому? – флегматично отозвался Лёнечка, подхватывая еще одну конфету. – Себе! – возмутилась она. Он рывком выплыл из блаженной неги и уставился на Игнашку. – Ты это, сначала хотя бы половину шмоток переноси и сову свою изживи, а потом и на эту тему поговорим, – беспечно отозвался он. – Ладно, домой пора. Спасибо за день. Ну и все такое, – неловко пробормотала Игнашка, поднимаясь. – Да пожалуйста. Обращайся, если что. Дядя Леонидик плохого не предпримет, – весело ответил Лёнечка. – Ловлю на слове, – пригрозила она. – Напугала ежа... ну этим самым, – хихикнул он. – Возьми своему дуэнье буженины, что ли. Федорыч с одобрением воспринял Лёнечкину взятку. Он даже снизошел до того, чтобы пересмотреть, что там такого они купили, и облагодетельствовал ее парой советов. А Игнашка долго стояла перед зеркалом в ванной, уже стянув с себя все, что выше пояса, переглядывалась в нем с совой и чувствовала себя упоительно дерзкой. Она бережно погладила ее, и еще раз, когда влезла в пижаму, пока еще старую – новую она постеснялась покупать при Лёнечке, и еще раз, когда натянула на себя одеяло. Она скользнула рукой к ключице, приласкала сову еще раз и удовлетворенно вздохнула. Не так уж это и страшно, принимать невероятные решения.