О доверии и прочих тараканах

Мир медленно, но верно сходил с ума. Тихон знал это все почитай три десятка лет своей жизни, но убеждаться в этом ему еще не приходилось так основательно, обстоятельно и проникновенно. Природа подкидывала один катаклизм за другим, и день, хваставшийся почти октябрьской – той, из бабьего лета, погодой, теплой, уютной, солнечной, резко мутировал в нечто отвратительное, ненастное; мокрый снег ошметками слетал с неба и со злорадным удовольствием обосновывался на земле в виде грязной, аморфной, всепроникающей каши. Тихону в голову невесть откуда забрело дурацкое сравнение: как будто из личинки осени пытается вылупиться зима, но кокон то ли закостенел не на шутку, то ли развитие этой самой личинки пошло совсем не по сценарию, и лезет она наружу, и старается, а не получается целиком – только по частям. И приходилось месить ногами, колесами своего вольво или служебного микроавтобуса эту невнятную материю, которая совсем не материя, не жидкая, не твердая, не светлая, не темная, никакая, но до отвращения противная. И тем более тяжело воспринималось это издевательство над удобствами, что дело было в самом начале декабря, а значит дни все сокращались, угрюмых ночей было все больше, и вообще – впереди дохрена месяцев зимы. Она такая, эта дамочка: приходит в гости как бы с опозданием, а потом решает, что ей рады, и рассиживается до тех времен и тех состояний, в которые приходят хозяева и для которых даже ярость оказывается слишком слабым определением. Небо нависало над землей, земли самой не было видно под непонятной кашей, непонятная каша хлюпала под ногами с противными и злорадными звуками, да еще и городское начальство подыгрывало этой высокомерной дамочке, которая зима, пытаясь сделать вид, что борется с непогодой, а на поверку всего лишь ссыпая что ни попадя в общую кашу. Тихону доводилось вживую слушать официальные речи руководителей, в которых ведется плановая борьба с непогодой, принимаются меры, улучшается, повышается, осуществляется, и прочее, прочее...; доводилось вживую слушать и другие речи, в которых тональность менялась в полном соответствии со словарным запасом и скатывалась в нечто малоцензурное и ассонансное, приправленное авосем. От всепроникающей слякоти ни те, ни другие речи администрации город не спасали, и оставалось надеяться, что все решится само собой в естественном, так сказать, порядке вещей. Еще бы расхлебаться с этими дурацкими праздниками... Тихону давно хотелось приходить домой, а не в квартиру. Иногда он понимал относительно внятно, что это за желание, когда вваливаясь в нее после долгого дня, мог улыбаться свету из прихожей и Игнашке, выходившей из кухни или гостиной. Энергичное Игнашкино появление оказывалось особенно ценным, потому что развешивая куртку на плечиках и сбрасывая ботинки с молчаливым обещанием, что вот отдохнет и сразу пойдет их чистить, он мог рассказывать, возмущаться, негодовать, в общем облегчать душу и совесть. А из кухни доносились аппетитные запахи, а она стояла вблизи – только руку протяни – такая родная и такая желанная. Тихон и тянулся к ней, забывая о наболевшем, потому что прижаться к Игнашке, прижать ее к себе казалось куда более важным, чем все эти проходные неприятности. Пройдут же они, как и многое другое, чему только предстоит прийти, а она – вот она, родная, стоящая у стены, наклонив голову, и слушающая его. С Игнашкой квартира оживала, становилась уютнее. С Игнашкой и дом, в который Тихон собирался въехать по весне, казался уже обжитым. Потому что с Игнашкой не особо интересовали стены, потолок и светильники, с ней интересовала она сама. Он легко привык к ней у себя дома, почти не удивился тому, что его вещи если и были потеснены, то самую малость, самую непривычную малость, а в ванной так и вообще ничего не появилось такого, что бы говорило: да, в этом доме живет женщина. У Игнашки был мужской дезодорант, душ-гель со многозначительным названием «Спортивный», а по Тихону – так неотличимый по запаху от пафосного «Для него», которых у него на полке красовалось три разных флакона от трех разных фирм – отчего-то женщины именно такими подарками отделывались на проходные даты; более того, в его душу закрались подозрения, что какой-то из этих «Для него» Игнашка и приглядела для себя, по крайней мере, пахла она чем-то похожим. Это было приятно, это вызывало умиление, и это было как-то – нормально? Правильно? Верно? Мужские запахи не пахли на ее коже противоестественно, а напротив, очень даже напротив, и было до теплой волны приятно, что не будет бесконечных тюбиков, флакончиков, кисточек, аппликаторов и прочей декоративно-косметической дряни, а будет нечто простое, понятное и основательное. Она не доверяла ему полностью; вообще Тихон подозревал, что тот же Лёнечка знает о ней куда больше, чем положено просто другу. Например, откуда у нее появились чудесные джемперы и ботинки, которые были не функциональными – изящными. Что такое случилось с этой букой, что у нее волосы не паклей лежат на плечах, а волной льются, под пальцами струятся; кто ее надоумил, даже научил полировать ногти и мазать руки-ноги всякими кремами, и откуда взялось нечто неявное, неуловимое, почти неопределимое, но осязаемое и понимаемое, что меняло ее? Игнашка иначе начала смотреть, и снова Тихон спотыкался в своих неловких попытках объяснить себе самому, что изменилось в ее взгляде. Она не смотрела исподлобья так часто и так привычно как раньше; постепенно посадка ее головы менялась, и становилась ли она более женской, Тихон сказать не мог. Но Игнашка смотрела прямо, иногда даже откидывая голову назад и поднимая подбородок – это было непривычно, иногда неожиданно, но он находил это притягательным. А иногда она щурилась недовольно и чуть поворачивала голову вбок, и это было женским, совершенно женским, потому что до этого она бы набычивалась, как его друзья набычивались, прижимая подбородок к груди, хмуря брови, угрожающе щуря глаза; за те месяцы, что он ее знал, как-то незаметно Игнашка отошла от этой привычки, сменив ее на более объяснимую, и Тихон был удовлетворен, радуясь, что она все-таки находит в себе что-то именно такое, правильное, уместное. Определенное. Лёнечки, этой пиявки, которая даже у эксцентричного Федорыча оскомину вызывала, бывало в Игнашкиной жизни слишком много. Ладно, он решил, что Игнашка ему должна, что он супер-ВИП-клиент и прочее, тем более она сама только пожимала плечами и многозначительно-криво ухмылялась. Но почему Игнашка должна постоянно составлять ему компанию в походах по магазинам или на телефоне висеть постоянно, выслушивая его чириканье? А она относилась к данным делам ответственно, она вообще была ответственной, его Игнашка. Конечно, он благодарен (наверное) Лёнечке за новые шмотки, которые Игнашка начинала тягать; даже его мать отметила, что хорошо, что Игнатия за собой следить стала. Прозвучало это так, что не поймешь, то ли похвалила, то ли нахрен послала, а Тихон поостерегся уточнять – помнились ему кое-какие скандалы, которые маменька устраивала отцу, когда тот вот так не до конца подумав брякал что-то легкомысленное. Никогда его Сипуха не давала повода подумать, что имеет только смутное понятие о гигиене. А Лёнечка, обладающий просвещенной интуицией, четко знал, когда можно появиться пред светлы очи Шведова, а когда держаться от них подальше; как-то он умудрялся понимать по Игнашкиной интонации, будут ли у нее проблемы или нет. Тихона это отчасти развлекало, но сама мысль о том, что у них могут быть тайны от него, не радовала. И было еще одно – червоточивое: слишком вызывающе жеманным был Лёнечка, слишком геем. Тихон не мог ничего с собой поделать, но пожимая ему руку, делал это с опаской и с трудом удерживался, чтобы не обтереть ладонь. Он и чувствовал себя неловко под насмешливыми Лёнечкиными глазами, и испытывал к нему непроизвольную симпатию, но и поделать с собой ничего не мог. Тихон даже истребовал как-то Тимку для душеспасительных бесед: проще говоря, позвонил и сказал, что есть коньяк и есть пирог, а Игнашка ушла в ночь, поэтому не будет ли любезен мелкий, если ему позволяет карма и отсутствие подружки, доставить свою царственную задницу к нему домой. Тимка обрадовался развлечению и оказался у него куда раньше, чем Тихон мог предположить. И еще в прихожей, осматривая Тимку, он думал: а вот скажет его мелкий, что у него друг заведется, и приведет, допустим, на шашлыки по поводу Тимкиного дня рождения такое, лёнечко-образное чудо, и что он? Как отреагирует? Откажется здороваться, потребует выгнать и не осквернять дом – отчий очаг, и прочее, прочее? Что родители мученически вытерпят присутствие такого чуда – факт, будут лишь скорбно поджимать губы, вздрагивать, когда это чудо будет обращаться к нему, отвечать излишне вежливо, так, чтобы все поняли, каких страданий им стоит такой ответ, зато потом терновый венец мученика по праву перейдет к Тимке, которому они выскажут все. И неизвестно как отец, а мать будет высказывать еще долго. А ведь она неплохая, его мать – хорошая, надежная, к которой всегда можно прийти за поддержкой. С пониманием, конечно, не факт, что получится, но ее ли это вина? А у Тимки были выбриты виски и дикообразья щетина платинового цвета начиналась надо лбом и шла широкой полосой через весь череп к самому затылку. – Это что? – настороженно спросил Тихон и ткнул пальцем в «прическу». – Ты не понимаешь великого искусства, бро! – Тимка отвел его палец. – И вообще, мама тебе разве не говорила, что показывать пальцем неприлично? – Кстати о мамах. Что она сказала по этому поводу? Тимка замялся. – Да блин, еще ничего. Не видела она, – признался он. – Сегодня в хобзе был типа конкурс парикмахеров. Вот, – Тимка провел рукой по щетине, – и я там был. – Тебе хоть заплатили? – практично поинтересовался Тихон, вспомнив свою молодость – всякое на голове нашивал, главное, чтобы платили. – А как же! Копейку и два рубля, – оскалился Тимка. – Бюджет, видишь ли. Зато наливали нахаляву. И пожрать дали. Тихон хрюкнул. – Куда в тебя лезет только, глист-заморыш? – риторически вопросил он. Коньяк заканчивался медленно, но куда медленнее, чем пирог. Тимка только что не урчал, его уплетая. Тихон лениво листал каналы, время от времени интересуясь его учебой, работой, личной жизнью – всем подряд. Время от времени он рассказывал что-то свое, но обтекаемое, безличное, что можно услышать от тысяч других людей. – А где Игнатия? – наконец поинтересовался Тимка, решив, что больше в него просто не лезет. Он откинулся на спинку дивана и с довольным видом положил руки себе на живот. – Работает. – Тихон тяжело вздохнул. – Она у тебя непривычно независимая, – неожиданно и с непонятным уважением сказал Тимка. – Это ты о чем? – Тихон повернулся к нему. – Да о том же, – Тимка взял стакан с соком. – Понимаешь, какая фишка: измельчал нынче молодежный народ, опаскудился даже. Вот смотри: твое поколение: они же все вертелись чуть ли не с двенадцати лет. Там, то ягоды с грибами собирали на продажу, то на прополку бегали, ну мало ли что. Это так, навскидку, например. Мать много такого рассказать может, кто и чем подрабатывал. Про тебя вообще молчу, маман тобой гордится, только что от гордости не лопается, твой маленький гешефтец тогда в школе для нее чуть ли круче биографии какого Рокфеллера. Или Джобсов всяких. Вот. А сейчас что имеем: вроде и работы много, а у меня в группе работают хорошо если пара человек. Остальные сидят на шее у родителей и ножками помахивают. И я тоже, – грустно признался Тимка. – Ты чего расселся, блин, хозяин? Может, нальешь, что ли? Тихон задумался и потянулся за бутылкой. – Так все же работали. Жрать хотелось и джинсы, – хмыкнул он. – Да и возможности были, грех не воспользоваться. – Да они всегда есть, по крайней мере никуда не деваются. – Тимка взял бокал с коньяком. – Ну, за успех безнадежного дела. – Ёмко, ничего не скажешь, – оскалился Тихон. – А то! Эрудицию пальцем не заткнешь! Тихон только засмеялся в ответ. – Ну хорошо, а Игнашка при чем? – отставив бокал, спросил Тихон. Его неимоверно забавляли Тимкины рассуждения. Вроде и взрослый парень, но иногда тянет от него истинно юношеским максимализмом. Он вроде и вырос, а вроде и цепляется за свое детство. Хорошо, что он может себе такое позволить. А еще хорошо, что Тихон под чрезмерным градусом предпочитает завалиться спать и не тянет его на философствования, как Тимку – а так бы наоткровенничался. – Да при том, что она не гнушается работать, блин! – Тимка со стуком опустил бокал на столик. – Я когда знакомым рассказал, чем у брата девушка занимается, ты бы видел, какие рожи там скорчили! Ты понимаешь, за нас за всех платят родители, мы же на их шеях живем, как бы из себя взрослых ни строили. А девок либо папики на работах привозят, либо мужья за них платят, понимаешь? Эти дуры выскочили за не пойми что, абы деньги были, и рады, типа устроились. И когда появляется человек с шершавыми руками, которые не отмываются от всех этих мазутов, который знает и как... блин, не знаю, кардан перебрать, дюбель в стену вогнать, стиралку починить, начинается: фи-фи-фи, он не умеет устраиваться, фи-фи-фи, он не делает себе маникюров, в солярий не ходит, сам себе на жизнь зарабатывает, ха-ха-ха, этого только на хлеб без масла хватает. Уроды, блин! – Ты чего волосы на жопе рвешь? – Тихон недоуменно посмотрел на него. – У тебя специальность же такая, элитная, сам же говорил. Ну вот у тебя элитные и водятся. – Какая она там элитная, штаны просиживать, – обреченно вздохнул Тимка. – Я на выходе ничего не буду уметь, только что свободно лапшу на уши вешать. Не специальность, а так, профанация. Надо было в инженеры идти или там в информатики какие, как батя хотел, и не выёживаться. – А ты думаешь, там все просто, прекрасно и розово? – фыркнул Тихон. – Знаем мы таких выпускников. Их не то что переучивать, заново учить надо, придурков. Игнашка вон бурчала после сессии, каких к ним преподов засылают, ни объяснить толком, ни на вопросы ответить. А туда же, со степенями-званиями. Чему они могут научить? Тимка только вздохнул в ответ. – Я вообще думаю еще одно образование получать, – наконец признался он. – Ты придурок, – тут же отозвался Тихон. – У меня совершенно левое высшее образование, полученное очно-заочно, и не спрашивай, сколько я бабла и бухла туда перетягал. Оно мне сто лет не надо, мне нужны были корки, понимаешь? Я чуть ли не больше всех этих преподавателей знал – они там свои бумажки перекладывают, умные учебники пишут, а мне в этом жить приходилось и со всяким сталкиваться, так что зачеты-экзамены ставили, и ладно. Так что одно у тебя образование, два, пять – фигня, главное, чтобы ты хотел работать. – Ага, а Игнатия вон даже в Москву ездит за образованием, – тут же отозвался Тимка. – Она вот хочет работать и при этом такие бабки на учебу в Москве выкидывает, что, плохо? Тихон пробормотал что-то невразумительное, не желая еще и об этом говорить. Потому что ей предстояла сессия, а это значит, что Тихон лишится ее общества; он заводил разговоры, пока легкомысленные, о том, что это сильно далеко и накладно, но на предложения Тихона перевестись в местный вуз на схожую специальность она ответила категорическим отказом. Тихон пытался потешить себя мыслью, что еще сможет ее переубедить, но он уже был осведомлен об Игнашкином упрямстве. И кроме этого, ей нравилось. Что тут поделаешь? – Она молодец, – снова сказал Тимка. – Вон как вертится. Тихон закивал головой и взял бутылку. Тимка попытался развить тему, о жажде знаний, квалификации и прочем, о централизации жизни и вымирании провинции, но его речи особого отклика у Тихона не вызвали, и он приумолк и снова принялся за пирог. Телевидение – зло, но телевидение – и благо, подумал Тихон, когда, указав на какого-то блондина, обвивавшегося вокруг певички, он пробормотал, что и певичка за шест, и парнише место в стрип-клубе явно. – Блин, до чего на Леньку похож, – буркнул он, подытоживая. – Какого Леньку? – Тимка от усердия прикрыл один глаз и даже высунул язык. – На Леньку-стриптизера, блин, – пояснил Тихон. – В «Олимпе», что ли, работает, или еще где. Кто их знает, этих творческих личностей. Как его – Леонид Березинс, что ли? Не, Берзинс. – Леон? – Тимка даже подался вперед. – Тишка, откуда такие познания?! Ты в курсе нашей местечковой культурной жизни? И вообще, откуда ты Леона знаешь? – Знаю, блин! – Тихон закатил глаза. – Ага, знаю. Даже знаю, что он орхидеи обожает, – он свысока посмотрел на Тимку. – Ага, ему поклонники поближе именно их и дарят. Охапками, блин. Охрененный талант, просто охрененный. Говорят, что он чуть ли не всем там номера ставит. А работает как! – Тимка, ты увлекаешься мужским стриптизом? – Тихон уставился на него шутливо-вытаращенными глазами. – Э, что бы ты понимал, это тот уровень, когда не просто стриптиз, а шоу, реальное шоу. Он, блин, так работает, что пофигу, что он при этом еще и шмотки скидывает, понимаешь? Он истории рассказывает! Офигенный чувак! – Тимка приподнялся на диване, восхищенно глядя на Тихона. – Да ладно тебе, – скептически произнес Тихон. – Стриптиз и стриптиз, да еще мужской. Чему тут восхищаться. – Я тебе еще раз говорю, это искусство, понимаешь? Не гребаное шоу, не гребаный перформанс, а искусство, когда человек реально до кровавых мозолей работает, чтобы потом преодолевать земное притяжение! Ты думаешь, стриптиз – это реально чисто штаны стянуть под музыку? Нет, это постоянная и непрекращающаяся работа со зрителем, это дирижирование настроением, это создание особого настроения, особой атмосферы, это постоянное балансирование на грани... – Ты что, с ним пил, и он тебе это все в уши вложил? – перебил его Тихон. Тимка вздохнул и сдулся. – Не, знакомый знакомого работает в том клубе и с Леоном знаком. Он рассказывал, как чувак репетирует. И как помимо этого тренируется. Я тебе говорю, чтобы вот так красиво извиваться, охренеть сколько всего сочетать надо. А ты вообще зашоренный реакционер, понял? – он толкнул Тихона плечом и обмяк на диване. – Я, блин, пару его номеров видел. Если я хотя бы ногу так задеру, так меня на неотложке увезут с разрывом всего, что можно. Хорош, зараза... – Тимка снова вздохнул, на сей раз печально. – Ты, кстати, сходи и посмотри на его программу воочию, только не так, чтобы подрочить, а именно чтобы посмотреть, КАК он работает. Тихон издал недоуменный смешок. – Тимка, ходить на мужской стриптиз, чтобы подрочить?! Что-то не хочется, нет, спасибо. – Да ладно тебе! Ты в курсе, что женщины возбуждаются от женского стриптиза? А нормальные натуралы могут смотреть гей-порнушку и реагировать в духе порнушки? Так что подрочить на мужской стриптиз – вполне в современном духе, – Тимка неуверенно пожал плечами и потянулся за стаканом. Тихон внимательно следил за младшеньким, чтобы тот не натворил дел – координация у него явно соответствовала количеству выпитого спиртного. – Он – артист! Верный служеник искусства. А искусство не знает границ. Тимка наконец ухватил стакан и потянул его ко рту. Не разлил, не вывернул на себя. Тихон осторожно вытянул у него из руки стакан и поставил на стол; а Тимка сначала пристроил голову на спинке дивана, затем открыл рот и вскоре уже похрапывал. Наверное, в этом был смысл. Как там у Родари: у каждого дела запах особый... Нет, наверное, ничего недостойного в том, чем занимаются люди, если они свои занятия достойно выполняют. А он – старый пень и реакционер, что ратует за приличия и «чтобы было как раньше». Тем более Лёнечка, очевидно, к Игнашке искренне привязался, подарочки вон делает, советами мучит, опять же облагораживает гардероб. Может, и неплохо это, что он есть в ее жизни? Да и больно острый у Лёнечки был взгляд, чтобы принимать его поведение за чистую монету. Не дурак же он, если и держится в своем гадюшнике на неплохом счету, оставаясь живым-здоровым-целым-невредимым, и Рахманов, этот уродский Рахманов, которого Тихон так и не смог возненавидеть, хотя и пытался, за Лёнечку так ухватился. Все-таки от его присутствия в ее жизни есть определенная польза. В конце концов даже мать одобрила шмотки, в которых видела Игнатию. Тимка еще раз подтвердил, что мать об Игнашке хорошее говорит, скрипя зубами. Вроде и плохого ничего о ней неизвестно, а что известно – так оно и очевидно: Игнашка слишком высокая для девушки, слишком самостоятельная, и эта ее профессия... И как это женщина отказывается заниматься обустройством быта? В общем, недовольна была Таисия Васильевна, что Игнашка не соответствовала ее представлениям об идеальной невестке. Но матери – они такие. Непонятные. Что у Люськи, что у Анюты свекрови – дамы старой закалки, а снохи у них барышни современные, продвинутые и ярма старшего поколения не приемлют; и вроде всем Люська с Анютой хороши, и самое главное – Андрюху с Мишкой устраивают, а свекрови ноют что-то там за спиной, что готовить не умеют (бред), что за домом не следят (двойной бред), что одеваться не умеют (сами бы на себя в зеркала посмотрели), и вообще – приворожили бедных мальчиков. Это было смешно, пока не касалось его самого, но вишь ты – коснулось. Мать остерегалась открыто говорить, что ей не нравится Игнашка, помалкивала, но в уши отцу вкладывала многое. Тимка сказал мимоходом, что ей не Игнашка не нравится, а не нравится, что у Тихона постоянная подруга появилась, и такая, которую он сам выбрал. Опять же, смысла в этом для Тихона не было, но Тимка мать знал куда лучше. Хорошо, что к материным шпилькам, которые периодически становились особенно острыми, его Игнашка была почти невосприимчива. Не сказать, что вообще не реагировала – ей все-таки хотелось признания, но и обижаться не обижалась. Хотя уж если он – толстокожий мужик – проникался ядовитостью Таисии Васильевны, то что говорить об Игнашке? А она только пожимала плечами и говорила: «Да нормальная она. Хорошо, что ты моей матери не знаешь. Вот где змея». «А узнаю?» – небрежно поинтересовался Тихон. Игнашка промолчала и опустила голову. Как-то именно это показалось ему особенно красноречивым. Игнашка вернулась со своей смены позже обычного. Тимка дрых в гостиной на диване. Тихон изучал журналы и потягивал кофе, поджидая ее. В таком утре было что-то особенно интимное, доверительное. И брат, с которым учишься говорить на одном языке, и человек, который возвращается к нему отовсюду, стоит в прихожей и смотрит на него, стараясь не показать, как ему приятно появление Тихона, а сам робко розовеет и поглядывает на него украдкой, чтобы еще раз убедиться, что это правда. Тихон смотрел, как Игнашка расправляет куртку на тремпеле, ставит ботинки на газету, выравнивает остальную обувь и подходит к нему, чтобы мазнуть губами по его щеке и скупо потереться всем телом. Она предусмотрительно держала руки сзади, чтобы не испачкать его, буде на них осталась рабочая грязь, а Тихон заправил блудливую прядь волос, вырвавшуюся из хвоста, Игнашке за ухо и прижал к себе. – Доброе утро, – промурлыкал он, радуясь, что у них есть немного времени перед понедельником. – Доброе, – удовлетворенно отозвалась она, положив на секунду голову ему на плечо. Глубоко вздохнув, наконец сказала: – Пойду в душ. Тихон неохотно отпустил ее. Тимка был рад видеть Игнашку, а она заполыхала, засмущалась, застыдилась, как будто ее за чем-то неприличным застали. Заерзав отчего-то на стуле, она сжала колени поплотней, положила на них руки, затем скрестила на груди, затем снова положила на колени. Тихон удивился, следя за ее движениями; ему захотелось узнать, что за тараканы засуетились в Игнашкиной голове. Не в первый же раз они с Тимкой встречаются, он так и вообще давно и обстоятельно осведомлен, что Игнашка живет с Тихоном – откуда смущение? Прекратить необъяснимое смущение Игнашки смог только Тимка, легкомысленно, по-детски искренне и с зашкаливающим энтузиазмом начавший восторгаться Леоном. – Твой Лёнечка, оказывается, звезда, – насмешливо пояснил Тихон. – Ну да, – Игнашка подозрительно осмотрела его. – И он не мой, ты в курсе. Тихон развел руками. – В курсе, – весело отозвался он и добавил двусмысленно: – Еще как. Тимка посмотрел на него вытаращенными глазами, воочию распираемый любопытством, но скис под угрожающим Игнашкиным взглядом. Ему только и оставалось, что тяжело вздохнуть и снова приняться за завтрак. Игнашка расслабилась. Она сама была жутко недовольна своей реакцией, и недоумение Тихона удовольствия по этому же поводу не добавляло. Ей все-таки не хватало опыта обращения с местами, которые она считала своими. Как-то не сложилось. У бабки, к примеру, у нее было что-то похожее на схрон, и об этом месте даже не подозревал никто; это было Игнашке на руку, и она могла проводить там немало времени, читая, мечтая, злясь, успокаиваясь, просто прячась. Хорошо, что ее схрон находился далеко от людских глаз, и в общем-то всегда можно было услышать, приближается ли кто. Чердаки – замечательная вещь, и мебель на них – замечательный факт. Потому что находиться двадцать четыре часа в сутки пусть и не под непрестанным, но потенциально всегда наличествующим контролем бабки с дедом было нелегко, а тут какая-никакая, а отдушина. Время в общежитии было ужасным, спрятаться было почти невозможно, только и отрада была, что спрятаться в читалке в библиотеке. Хотя какая там читалка и какая там библиотека в техникуме – зато не лез никто. Федорыч, спасибо ему большое, сам гостей не жаловал и от нее не требовал общинной открытости всем взглядам. Он с непривычным для провинциала уважением относился к закрытым дверям, причем и благоговения перед ними тоже не испытывал. Но язык закрытых дверей понимал. Игнашка и спрятаться могла, и попросить совета, и сама напроситься на разговор – и всё это благодаря дверям. А еще у них были редки гости, и они оказывались понимающими; Федорыч мог развлекать их в гостиной, а Игнашка прятаться в своей комнате, и всех это устраивало. И как-то незаметно она начала считать квартиру Тихона своим домом, своей крепостью, помня о том, что не она в ней главный человек, но не забывая и о том, что не последний. А к домам у нее были вполне определенные требования: чтобы спрятаться можно было. И тут на тебе, Тимка! Игнашка и не обжилась толком, и не определилась, как себя вести, все еще ощущала себя идущей по хрупкому льду, но обретала уверенность; это принималось Тихоном на ура, поддерживалось, но не сделало ее готовой к тому, что у него могут быть гости и что права спрятаться от них ей никто не даст. Да и еще странный этот статус: квартира – Тихона, она вроде как должна играть роль подруги, не выглядит ли это со стороны потребительством? Этого Игнашке хотелось в последнюю очередь. Она ведь и старалась, чтобы все поровну было, все закупки, все обязанности – все, чтобы Тихон не думал о ней ничего плохого, но что при этом могут думать люди? Вон бабка очень любила хаять и примаков и наглых баб, которые выходили замуж за человека с квартирой. Да и подруги ее тоже любили перемыть косточки тем, кто сходился со счастливым обладателем недвижимости и вселялся в его жилье. Наверное, Таисия Васильевна вообще нехорошо говорит, что Игнашка на все готовое появилась. И было страшно, что Тимка тоже думает похожим образом. И было неприятно, что он посмел вторгнуться на ее территорию. И опять было стыдно, что она так остро реагирует на якобы неправомочное присутствие Тимки на кухне в квартире его старшего брата. Когда же стало ясно, что умного, сообразительного, но не очень обтесанного делами житейскими мальчика Тимофея такие вещи если и интересовали, то в самую последнюю очередь, Игнашке снова стало стыдно. Потому что штаны на ней были неприглядные, давным-давно выношенные, до блаженного урчания мягкие и по-предательски хорошо облегающие ноги и пах. А ну как он заметит то, чего быть не должно? С задержкой дошла до нее мысль и о том, что майка тоже не самая толстая. Но еще и по этому поводу стыдиться уже не хотелось. Да и грудь на месте вроде как, ее там быть как раз должно. Хорошо Тимку куда больше интересовал сначала чай с лимоном, а затем и жареная картошка; и он совершенно не обращал внимания на Игнашкины телеса. Успокоившись, расслабившись, усевшись на не самом большом стуле по-турецки, Игнашка лениво следила за вялыми переругиваниями братьев. Между ними было много лет разницы, примерно как между ней и ее единородными, теми, которых отец прижил в другой семье. Помнилось, что они были озорными ребятами, дружными, ухоженными. Наверное, они бы тоже нашли общий язык, и хотелось рискнуть и узнать. Наверное, стóит. По крайней мере она будет знать, что пыталась, если не получится. А Тихон и Тимка словно продолжали незавершенный вчера разговор. Тимка вещал о современном искусстве. Тихон неохотно отбрехивался, подначивал братца, провоцировал его на очередную вспышку возмущения. Какое-то отношение к этому имел мужской стриптиз, зачем-то была вплетена социология ЛГБТ-сообществ, даже любопытно стало, откуда Тимка таких информаций нахватался. Игнашка даже оживилась ненадолго. А Тимка внезапно начал страстно доказывать старшему брату, что карнавальные переодевания в одежду противоположных полов, а иногда и в нелюдские образы оказываются чуть ли не ровесниками самой человеческой цивилизации и что в них заложен глубокий сакральный смысл. И даже теперь, когда и религиозность не та, и сакральный пафос не торт, они по-прежнему чуть ли не катарсическое значение имеют. – Да ладно, – ехидно протянул Тихон. – Так уж и катарсический. И по поводу чего катарсис? – Высвобождение своего внутреннего «я», отказ от шор и препон, да блин, мало ли! Просто развлечение на грани фола, бро, понимаешь? Это же адреналин! Это же кайф! У Игнашки вытянулось лицо; она покосилась на Тихона, с наслаждением внимавшего Тимке. – Да ты сам сходи, допустим, на травести-шоу и проследи за тем, как мужчины, к примеру, интерпретируют женские образы. Это же поэзия! Это же одновременно и сатира и ода, это же восхитительно! В наш век, когда можно все, но при этом такие оковы существуют, вырываться из рамок, бросать вызов приличиям – это же какая смелость нужна! – Каким приличиям, Тимка? Сейчас же можно все. Посмотри, как женщины одеваются. И как парни, – ехидно добавил Тихон, указывая глазами на его прическу. – Это разные вещи, бро! Ну ведь совсем разные же! – кипятился Тимка. – Ты говоришь о вседозволенности в рамках четко определенных и зафиксированных гендерных ролей. А попробуй ты вырваться за ее рамки и действовать в противоположной, да просто размыть границы этих и попытаться соединить, к примеру, маскулинное и фемининное – ведь мигом же во фрика превратишься, хотя ты всего лишь верен себе, своему самоопределению, понимаешь? Современное общество же всегда может четко сказать, женское это или мужское, черное или белое, и это ужасно, просто ужасно. Тимка перевел дух и сделал большой глоток чая. – И какое отношение это имеет к травести-шоу? – кротко поинтересовался Тихон. – Да прямое же! Они как раз и стараются размыть границы, осознать свою маскулинность через фемининность, так сказать, попытаться достичь суперпозиции, если хочешь, чтобы уже не мужчина и-ли женщина, а «и». Мужчина. И. Женщина. Понятно? Поэтому эти шоу так и привлекают. Хочется проверить, насколько это может быть успешным. Хочется пощекотать своего человечка противоположного пола, который в тебе дремлет. Понятно? В общем, если ты хочешь больше о себе узнать с точки зрения гендера, ты должен испытать себя через травести-шоу. Тимка с торжествующим видом скрестил руки на груди. – Окей, – невинно сказал Тихон. – Как раз в следующую субботу в этом же «Олимпе» что-то такое намечается. Идем? Тимка растерянно заморгал глазами. Игнашка тяжело выдохнула и со стуком опустила голову на стол.