О доверии и прочих тараканах

Тихон чувствовал себя отмщенным. Потому что на Тимкином лице было написано крупными неоновыми буквами такое недоумение, какого, наверное, отродясь не водилось. И подмывало спросить : а насколько он искренен, когда треплется с такой страстью о либеральных ценностях? – Я спать, – Игнашка подняла голову со стола. – С тобой прощаться? – хмуро посмотрела она на Тимку. – В смысле? – мгновенно присмиревший Тимка переводил взгляд с угрюмой Игнашки на самодовольно ухмылявшегося Тихона и пытался в сумятице мыслей если не былую дерзость восстановить, то хотя бы достойно слинять. – Долго еще здесь будешь? Увидимся еще сегодня? – пояснила Игнашка, вздохнув. – Я вечером только выползу. Тимка неуверенно пожал плечами, стрельнув глазами в сторону Тихона. Тот не спешил бросаться ему на помощь, сыто улыбаясь. Игнашка покосилась на него, недовольно покачала головой и встала. – Слушай, а я чего-то не то сказал? – не выдержал Тимка. – Откуда я знаю? – помедлив, отозвалась Игнашка. – Ты же там эту фигню изучаешь. Тебе и видней. Ладно, до встречи. – Я чего-то не то сказал? – повернулся Тимка к Тихону. – Чего с ней стало? Тихон пожал плечами. – Ты чего-то не то с вечера несешь, знаток человеческих душ, – лениво отозвался он. – Вот скажи мне, студент, ты хотя бы с одним представителем из этих самых трансов, агендеров, бигендеров или кого еще встречался? – А что, обязательно надо кого-то лично знать, чтобы составить свое мнение? – мгновенно ощетинился Тимка. Тихон развел руками. – Ты скажи мне, кот ученый, – усмехнулся он. – Между прочим, у меня есть знакомые-геи, – упрямо сказал Тимка. – Так что я знаю, о чем говорю. – И много из них пытаются вырваться за рамки мужской гендерной роли, навязываемой им социумом? – прищурился Тихон. – Между прочим, даже я ношу длинные волосы, а я не гей, – Тимка откинулся на спинку стула с торжествующим видом, снисходительно глядя на старшего брата. – Я уже не говорю, что мой стиль одежды, да и не только мой, но и моих друзей, а тем более тех, кто не являются натуралами, куда как далек от тех шаблонов, которые навязываются нам обществом. – Что, юбки носите? – ухмыльнулся Тихон. – Ты скажи еще, что просто потому, что вы там в КВНы ваши играете или капустники устраиваете, в которых с этими шарами кривляетесь, – Тихон обозначил впереди перед грудью арбузы, которые сходили бы у них за груди, – ты как раз и нарушаешь стереотипы. Что ты там вчера вещал о сути этого карнавального переодевательства? Оно ли не два раза в год имеет место? И какое отношение оно имеет к реальной жизни двадцать четыре часа семь дней в неделю? – Вот ты знаешь, есть же дизайнер, который демонстративно носит платья... – начал Тимка. – Ага. А шотландцы носят килты, а арабы-индусы свои рубахи до пола. И что это доказывает? Кроме того, что этот дизайнер чокнутый, а у этих шотландцев традиция такая, – уточнил Тихон, поднимаясь, чтобы поставить чайник. – Это почему это он чокнутый? – тут же обиделся Тимка. – Между прочим, очень талантливый, очень успешный, дофига зарабатывает, признанный во всем мире... – А они все чокнутые, – Тихон невозмутимо пожал плечами. – Ну вот! – воспрял духом Тимка. – Ну вот! Тебе нечего сказать, и поэтому ты скатываешься в стереотипы! Это доказывает твою слабую позицию в споре, между прочим, – злорадно закончил он. – А каким макаром моя слабая позиция в споре доказывает твою правоту? – развеселился Тихон. – И кстати, раз ты на этой самой суперпозиции мужского и женского пытаешься настоять, слабо тебе на занятия в юбке походить? Тимка приоткрыл рот, чтобы ответить, и снова закрыл. – Ну вот то-то же, кимвал звенящий, – довольно оскалился Тихон. – Чего? – недовольно протянул Тимка. – Бубен ты, говорю. Чай делать? Игнашка, вопреки ожиданиям Тихона, не спала. Она листала методичку. Тихон улегся на кровать рядом с ней и обнял. – Ушел этот демагог? – мрачно спросила Игнашка. – Да давно пора. Не будет же он до конца жизни у меня от матери прятаться. Рано или поздно придется к ним за денежкой ползти, – проказливо усмехнулся Тихон. Игнашка уставилась на него. – Игнаш, ну ты же видела, что у него на голове. Ему мать за дреды чуть эти дреды не оторвала, думаешь, эту хрень проще переживет? Он, блин, вечно, сначала делает, потом думает. Как только не убился где-нибудь во время своих экспериментов, охламон. Игнашка скептически шмыгнула носом и перевернула страницу. Тихон потянулся к ее шее, с наслаждением втянул Игнашкин запах и коснулся кожи губами. – Игнаш, – проурчал он. – Игна-аш! – Чего? – недовольно буркнула она. Вот только-только сосредоточилась на этих формулах, и на тебе. Отвлекают. – Покажи сову, – Тихон заглянул ей в лицо, поцеловал подбородок и довольно улыбнулся в ответ на ее обреченный взгляд. – Отстань, – поморщилась она. – Чего вяжешься? – Ну покажи сипуху, – жалобно попросил он. – Я ее уже целых двое суток не видел. – Да далась она тебе, – занервничала Игнашка. – Что ты как маленький? Она вжалась в спинку кровати и подтянула ноги к груди. Тихон осторожно оттянул ворот майки, чмокнул сипуху, прикусил ключицу и устроился рядом с Игнашкой. – Злая ты, – пожаловался он. – Жадная. – Детский сад, – тяжело вздохнула Игнашка. – Делов-то – птицу нарисовать, и у тебя крыша помахала шифером. – Это потому что она красивая. А хозяйка у нее вообще всем красавицам красавица, – проворковал Тихон, устраиваясь поудобней. – Но недобрая она, – снова пожаловался он, на сей раз сове. – Законного удовольствия выходного дня лишила. Игнашка отозвалась раздраженным бормотанием, отодвинулась от него подальше, попыталась прикрыться за брошюрой. Тихон тяжело вздохнул и покосился на нее, надеясь разжалобить. Но днем предаваться блуду и разврату, на который так яростно намекал Тихон, – на это Игнашка была не готова. И долго еще не решится, судя по всему. Он попытался отвлечься чем-нибудь выхолащивающим, благо как раз приволок домой кучу малу журналов для руководителей, бухгалтеров и прочих постановлений пленумов судов. Но одно дело прогрызаться сквозь эти дебри, когда он один в квартире, и другое – когда рядом Игнашка. – А чего ты на Тимку обозлилась? – беспечно спросил Тихон, бросив журнал на тумбу. Игнашка уставилась на него. Она попыталась сделать пару условных шагов назад и чуть более вооруженным взглядом оценить прошедший разговор. Тимка начал нести свою пургу, которую вроде учил то ли на выпускном курсе, то ли в магистратуре, то ли совершенно случайно нахватался благодаря своим сильно продвинутым знакомым и просто любопытству. Он так рьяно сосредоточился на искусстве, что забыл о том, откуда его несет и куда должно принести. С какой радости одно отдельно взятое шоу, да еще в таком одиозном заведении как ночной клуб, может нести гендерное просвещение в массы, прошло мимо наивного, в чем-то даже первобытного Игнашкиного сознания. Куда больше ее заставил нервничать тот факт, что они идут на самое сомнительное с ее точки зрения шоу. Хуже могут быть только петушиные бои или какие-нибудь гонки на ваннах. Как бы иллюзии этих «предпринимателей» не лопнули с оглушительным звуком. Судя по всему, Тимка очень смутно представлял, во что ввязался. А ведь «теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо». И Тихон тоже ожидал от этого мероприятия чего-то непонятного. Только это для Тимки может оказаться сродни научному эксперименту. Возможно, если он отрешится от жажды еще и развлечься, то может еще каких нибудь выводов навыводить. Тихон, если откажется от желания еще раз поддеть младшенького, несмышленыша этакого, то еще и удовольствие получит. А для Игнашки это будет каторга. И не спасет ничья компания. – Обозлилась? – осторожно переспросила она. – С чего ты взял? – Да как-то сбежала ты резво. Как будто то ли в морду ему хотела дать, то ли еще что. – Тихон запоздало подумал, что звучит грубо. – Правда? – озадачилась Игнашка, пытаясь вспомнить, действительно ли по ее физиономии и такое можно было прочесть. А если можно было? А они ведь близки, неожиданно даже для людей настолько разных – обстоятельный, добротно, на совесть сделанный Тихон и фривольный, непредсказуемый, ртутный Тимка. Не задело ли Тихона ее мнимое неприятие Тимки? Тем более и не было ничего такого, всего лишь недовольство его юношеской самонадеянностью. Еще бы понять можно было, что Тихон думает и как его разубедить или убедить в том, что все намного проще. – Это тебе показалось. – Она сложила методичку и свернула. Снова развернула ее, свернула и согнула, отложила и сцепила руки. Тихон с интересом следил за ней, ожидая, что еще она учудит. – Нет, правда. Ничего не было такого. Он прикольный, веселый, хороший. И к тебе очень привязан. Она стрельнула глазами в его сторону и снова испуганно спрятала их; а он следил за ней, не отводя взгляда, изучая и усваивая малейшие знаки. Потому что ее реакция была не до конца понятна. По идее, не за нечто ли похожее тому, что нес Тимка, должна ратовать и Игнашка в свете некоторых особенностей – а она вместо этого и из Тимкиных краснобайств вырвалась чуть ли не рывком, и от самого ни на есть двусмысленного шоу отказывается, причем категорично. – Это тоже хорошо. – Тихон пристально смотрел на Игнашку. А она начинала нервничать все больше и больше. – Так ты сейчас скажешь, что тебя не задело то, что он там нес? Или таки не скажешь? Она старалась избегать его взгляда. Но сделать это, находясь на расстоянии значительно меньше метра, было крайне сложно. Она пыталась спрятаться за волосами, опустить голову, так, чтобы он не видел ее лица, но Тихон настойчиво заглядывал ей в лицо. Вроде и улыбался, а вроде и нет. – Ну так что за тараканы там забродили в твоей умненькой головке? – он заложил вольные пряди волос Игнашке за уши, погладил ее почти как ребенка, щелкнул по носу. Ответом ему был взгляд, который можно было истолковать по-разному. От «дяденька, у вас все дома?» до «а в морду?». Игнашке очень не понравилась его снисходительность. Она отодвинулась, косо на него глядя, и скрестила руки на груди. – Давай, колись, согласна ты с Тимкой, или мне его вызвонить и вернуть обратно, чтобы ты ему продемонстрировала, какой у тебя апперкот? – Да чего ты пристал? – огрызнулась Игнашка. – Вы там на своей свадьбе баяны порвали, я вообще не в курсе, что вы там себе напридумывали, отстань от меня. – А на это шоу пойдешь? – Нет! – категорично рявкнула Игнашка. – Почему? Прикольно же, – прищурился Тихон. – Кому? – негодующе уставилась на него Игнашка, пытаясь удержать в узде все яростней поднимавшиеся в ней эмоции, которые были яркими, злыми, лохматыми – и ни с какой стороны не добрыми. Еще и это «прикольно» по отношению к тому, что глодало ее саму, когда она ослабляла бдительность. – Вам? Вы бы, блин, в кунсткамеру какую сходили, или в патанатмузей, чтобы на извращения посмотреть. Там всякого прикольного хватает, одни сиамские близнецы чего стоят. Чего вас на это шоу дурацкое уже понесет? – Почему это извращения? – Тихон устроился поудобнее, чтобы видеть ее целиком. – Люди развлекаются и развлекают других людей, вон, удовольствие получают, согласно всяким там сексуальным энциклопедиям. И вон, ты сама слышала: наш великий культуролог, социолог и прочие –ологи, он же будущее светило всех гуманитарных наук, вообще ратует за нейтрализацию этой оппозиции «мужское-женское». Так может, в этом будущее, а? А эти мужики – всего лишь первый шаг на пути к светлому гендерно-нейтральному будущему. Если человечество сможет искоренить все эти гендерные стереотипы, не легче ли жить станет? И в данном конкретном случае мы начинаем с малого – с себя. Мы идем туда ведь не как на карнавал, который закончится, и все сдадут в костюмерную свой реквизит, а с целью оценить и, возможно, примерить и такие роли, не так ли, а, Игнатия-свет-Дмитриевна? Чем не эволюционный подход? Мне так кажется, что ты чуть ли не первая должна понять и разделить, не так ли? Тихон не был настроен сильно злорадствовать, но слегка поиздеваться над строптивым человеком хотелось. В исключительно педагогических целях – надо было повнятнее показать ему, что взбрыки подобного толка не очень хороши и не приветствуются. Причем вполне законно не приветствуются. Игнашка и развлекала его своими внезапно проявлявшимися комплексами, своими с детским усердием лелеемыми стереотипами, и умиляла. Но иногда ее упрямство и приверженность чему-то непонятному, чем она упорно отказывалась делиться, ее скрытность, которая и вызывала уважение, и в неменьшей степени злила, провоцировала на страстное желание вывести из себя. И как вишенка на торте, красовалось чувство, очень похожее на ревность. Причем не к другим – к ней самой, к той, которая была болезненно скупой, не желавшей делиться собой, о которой весь окружающий мир знал куда больше, чем Тихон. Жадно хотелось, чтобы она заморгала совсем по-девичьи и сказала: ты о чем? Или заморгала и сказала: фигня какая, просто пялиться на мужиков, которые чего-то там кривляются – данунах. Игнашка смотрела на него и действительно время от времени помаргивала. Наконец она отвела глаза. – И как ты себе это представляешь? – глухо поинтересовалась она. – Нейтрализовать оппозицию, чтобы не было ни мужского пола, ни женского? Давай еще чтобы ни богатого, ни бедного, ни еврея, ни римлянина, что ли. Пытались ведь. Что ни революция, то пытались. Вот практически все эти оппозиции и пытались нейтрализовать. Чуть ли не огнем и мечом, каленым железом, блин, выжечь. Чтобы равноправие. То всех женщин обязывали работать наравне с мужиками, то еще какая хрень. Революция успокаивалась, и снова все на старых рельсах. Есть бабы, есть мужики. Там женское, там – мужское. Там аполлоническое, там дионисийское. Ты, блин, такой умный. И Тимка твой, блин, такой умный, все знаете. Ты хотя бы понимаешь, что это такое – мужское и женское, чтобы пытаться это нейтрализовать? Ну, понимаешь? – А что тут такого? Все же просто, – Тихон откинулся назад. – Ну вот есть мужчина, и есть женщина. Понятно же. Мужчина – это человек, обладающий мужскими качествами, выглядящий как мужчина, думающий как мужчина. Ну и женщина соответственно. – Которая думает как женщина, выглядит как женщина и обладает женскими качествами? Или которая думает не как мужчина, выглядит не как мужчина и характером не как мужчина? – Нет, стоп. Это демагогия получается. Есть же определенные качества, которые свойственны мужчинам и которые никак не могут принадлежать женщинам. Ну вот например, смелость. Или решительность. – Решительная женщина – это плохо? Мямля, которая не может выбрать себе занавески в кухню и за цветом каждого коврика бегает к ответственному за нее мужчине, – это хорошо? – Сила. Сильная женщина – это все-таки нонсенс. – Моя бабка дрова рубила так, что дед ей в подметки не годился. Еще и соседкам помогала. Она не женщина, что ли? – Игнаш, это действительно получается демагогия. Мужчина – это мужчина, и... – Тихон осекся, пытаясь поточнее сформулировать свою мысль. – Не женщина, – обреченно закончил он. – Во-во. Мужчина – это не женщина. Женщина – это не мужчина. Так? Рекурсия, блин. Игнашка спрыгнула с кровати. – Чаю хочу. Тебе делать? – она была недовольна, крайне недовольна. Она нервничала. Сильно нервничала. Тихон встал следом за ней. – Ну хорошо. Раз мы никогда не сомневаемся в том, что есть мужское и что есть женское, то это, наверное, в самой природе заложено. – Он шел следом за ней, пытаясь поточней выразить то, что вроде всегда было очевидным. – Ну мы же никогда не сомневаемся, кто перед нами. И сразу можно определить, мужчина это или женщина. – Окей. – Игнашка резко поставила чайник на базу и ударила по клавише. – Окей. Лёнечка. Мужчина или женщина? – Мужчина, – не задумываясь сказал Тихон. – Почему? Тихон уставился на нее и неверяще улыбнулся, а затем издал неуверенный смешок. – Ну он же мужчина, – недоуменно ответил Тихон. – Или я чего-то такого си-ильно драматичного не знаю? – Он красится, – Игнашка демонстративно подняла руку и начала отводить на ней пальцы. – У него совершенно женские сережки. Он пользуется женскими духами, между прочим, и знает о косметике куда больше, чем даже косметологи. Он красит волосы. Любит печь печенье. Это все женское или мужское? Тихон молчал. – Почему он тогда мужчина? – Игнашка уперла руки в боки. – Ну? – потребовала она. Тихон развел руками, с чем-то похожим на болезненный интерес ожидая, куда ее несет. – Ну хорошо, не мужчина. Мальчик совсем, – отпарировал он. Она поморщилась: шутка, которую она вроде даже опознала, прозвучала неуместной, слишком снисходительной, что ли. Вполне в мужском духе – все, что не мужчина, скатывается во второй сорт. – Федорыч. – Игнашка снова подняла руку. – Вяжет. Вя-жет, – раздельно, по слогам повторила она, отогнув указательный палец. – Это женское или мужское? – Женское, – согласно склонил голову Тихон. – Так Федорыч не мужчина, что ли? – Это еще с какой радости? – кротко осведомился Тихон. Мы разве говорим не о том, женщина ли он? – А есть разница? – с похожей интонацией спросила Игнашка. – Женщина – значит не мужчина, да? – То есть мы действительно возвращаемся к Тимкиной идее о суперпозиции мужского и женского? Игнашка открыла рот и снова закрыла его. Посопела. Это была настолько скользкая тема, и она чувствовала себя настолько неуверенно, говоря о ней открыто, пусть невнятно, пусть по-дилетантски, но наконец говоря об этом с Тихоном, что и слов не хватало, и ловкости красиво преподнести свою мысль – мыслей не хватало. Хотя они изобиловали в другое время, и они наверняка табуном бизонов раздавят ее потом, когда они либо замнут эту тему, и она начнет кровоточить где-то в надежно скрытых местах, либо разругаются из-за идей, которые ни один из них так и не смог внятно высказать. А хотелось бы хотя бы на пятнадцать минут заиметь ловкость, с какой Тимка жонглировал чужими идеями и словами, чтобы показать, доказать, убедить Тихона в том, что она сама не до конца понимала. Хотя знала многое. С чувством, похожим на обреченность, она рыскала по внезапно опустевшей голове в поисках хотя бы одной здравой мысли. Но все не то, все не те. Там, где хороша образность, сложно оказывается с выводами – они могут быть разными, и слишком велика вероятность того, что диаметрально противоположными. Там, где можно легко прийти к однозначному выводу, бледными и совершенно невразумительными выглядят исходные тезисы. – Ты о лиграх что-то слышал? – наконец решилась она. – О ком? – недоуменно переспросил Тихон. – О лиграх. Кисках таких. Гибрид льва и тигра. – А такое бывает? – скептически засмеялся Тихон. – Яндекс тебе в помощь, – внезапно помрачнела Игнашка и повернулась к чайнику. Тихон вышел из кухни. Игнашка опустилась на стул и сцепила руки. Адреналин боя как-то рывками начал ее оставлять, и захотелось плакать. Глаза жгло, в носу защипало, комок подступил к горлу. Чайник стыл на столе рядом с плитой. – И что это доказывает, кроме того, что такой гибрид возможен? – Тихон зашел на кухню и остановился у двери. – Они львы или тигры? – устало спросила Игнашка. – Они гибриды льва и тигра, сама же сказала. Игнашка подняла на него прищуренные глаза и криво улыбнулась. – Не льво-тигры, не тигро-львы, не львы с тигриными генами, не тигры со львиными, а лигры? Полноценные члены какого прайда? Она снова опустила голову. Тихон прислонился к косяку. – Они в зоопарке живут, какие прайды? – наконец сказал он. – Вот такая хреновая у них суперпозиция, – пробормотала Игнашка. Тихон опустился перед ней на корточки. – Так Тимка тебя все-таки задел? – ласково спросил он, поворачивая к себе ее лицо. – Тихон, ты не понимаешь, правда? – как-то обреченно сказала она. – Вот что вы там спорили, со мной, может, до меня, не знаю, это хорошо и правильно, только для спора. Ну такая нормальная кухонная интеллигентская философия, понимаешь? Вот как раньше и власть свергали, и с КГБ боролись, так и вы тут решили, что все окей будет, если сходили на эту фигню. Вот прям на кухне все свергнуто будет и новое построено. Прям со стаканом чая в руке все побеждено будет. – А вот теперь я точно не понимаю. – Он встал, оперся о стол. – При чем здесь еще и это? Игнашка воздела руки, сделала пару жестов, словно пыталась разогнать рой мошкары перед лицом. – Это фигня, что эти мужики там делают. Кривляются, все дела. Там не о женских же ролях речь идет. А именно что о карнавальных. Поэтому фигня это. Ничего для этой вашей суперпозиции или нейтрализации. Чисто бабло заработать, – докончила Игнашка, опустив голову. – Ты уже откуда знаешь? – недовольно спросил Тихон. – Федорыч водил как-то. Типа чтобы развлечься. – Она посмотрела на него исподлобья и опустила глаза. – И там ничего такого возвышенного нет. И смотреть противно, – сквозь зубы добавила Игнашка. – Ты просто предубеждена, – отвернувшись ко столу, сказал Тихон. – Я, конечно, понимаю, что у тебя свои заморочки, возможно, это все небезосновательно, но как по мне, так ты загоняешься куда больше, чем следует. Зря ты так болезненно на это реагируешь. Это обыкновенный вечер и обыкновенное развлекательное шоу в очень хорошем клубе. Только и всего. Посидим, поразвлекаемся, потанцуем, выпьем, расслабимся после напряженной трудовой недели, только и всего. Игнашка уставилась на него широко раскрытыми глазами. У нее на пару мгновений даже дыхание перехватило от слишком разных эмоций. Справившись, выровняв дыхание, она выдавила: – А как же все эти вещания о суперпозициях, о нейтрализации оппозиций и прочих либеральных ценностях? – Это не ко мне, это к Тимке. Он не дурак хрень всякую понести. А я человек простой, этим ихним философиям необученный. Чайник закипел в очередной раз. Тихон решительно поставил его в центр стола. – Предлагаю объявить перемирие на время принятия пищи, – строго сказал он. Игнашка настороженно и с полудетской готовностью посмотрела на него. – Разворачивайся, Сипуха, и приступай к поглощению кофе с печеньками. – Нету печенек, – угрюмо предупредила она. – Пряники есть. И вообще, не снобствуй. Что есть, то и милости просим. Игнашка тихо вздохнула, почти с облегчением. Тихон почувствовал ее облегчение, попытался порадоваться – и не получилось. Его неожиданно вымотала эта непонятная перебранка, которая и не перебранкой была вовсе. Ему ведь было хорошо с Игнашкой, бесконечно хорошо, потому что в ней было все, что его радовало, восхищало, вдохновляло в женщинах. Радовало бы. Потому что эти же самые качества он видел в друзьях и именно их ценил. Игнашку было куда проще сравнивать с тем же Мишкой Канторовичем, чем с Анютой, и совсем ни в какое сравнение она не шла с той же Алиной, которую его матушка поминает энергично как девочку с головой, хорошо устроившуюся в жизни. Она вроде даже на замдеканство выдвинулась. Истинная женщина. Игнашка могла сойти за барышень модельной внешности, благо рост и параметры позволяли, но и тут было слишком много отличий, чтобы так просто их проигнорировать: те были искусственно-женственными на свой, пригламуренный, новомодный лад, она была естественно-угловатой; даже едва приметные нюансы в поведении Игнашка не у таких вот барышень переняла, а у Люськи с Анютой. Или Лёнечки. Он тоже не дурак был парочку женских жестов продемонстрировать. И спроси Тихона кто нейтральный, отношение к кому не окрашено горечью, удовольствием, недовольством либо кровным родством, были ли эти жесты женскими или мужскими, он бы не задумываясь ответил бы: женскими. А задай ему этот нейтральный кто-то: а воспринимались они как – как женские или как мужские? И Тихон с неменьшей категоричностью сказал бы: как мужские. Игнашка сидела перед ним, вроде не такая напряженная, в этой дурацкой серой майке, которую Тихон почему-то обожал на ней, в этих широких штанах, которые много чего скрывали и на куда больше чего намекали, которые Тихону не нравились категорично, и чего в ней было больше? Зря он разворошил это гнездо шершней. Они жалят ох как больно. Это был дурацкий разговор, и ощущение оскомины от него растянулось на весь вечер. Игнашка вроде была собой, но и не была собой. Вроде она была прежней, пятничной, допустим, прошлонедельной, но одновременно и другой, более скованной, более пристально следящей за собой. Как во время первых встреч с ним, она сидела, плотно сжимая ноги и сутулясь. Второе Тихон понимал – Игнашка стыдилась своего тела, причем груди почему-то особенно, и не то чтобы он понимал именно это. Первое – предполагал. Как гопота любит ездить в общественном транспорте, широко расставив ноги с целью продемонстрировать наличие у нее вторичных половых признаков, так и Игнашка, очевидно, этого же старалась избежать. Но вроде же доверяла, вроде же не обращала на это внимания. Почти. И обнимать ее было тем еще испытанием, потому что она застывала и подозрительно смотрела на него, хотя казалось бы: ну с какой радости опять скатываться в тот самый первоначальный период, когда он глупо и неловко ухаживал за девушкой. В довесок к своим невеселым мыслям Тихону стало казаться, что Игнашка замкнулась, отгородилась от него и погрузилась в свои раздумья, скорее всего невеселые, а прав ли он – Тихон почти был уверен, что он если узнает, что она там себе накручивает, то чуть ли не в последнюю очередь. Игнашка была благодарна длинному-предлинному дню, который очень радикально оправдал ее ранний-преранний отбой. Почти сразу после заката она начала зевать и вяло бороться с усталостью, чтобы наконец буркнуть: «Я сейчас прямо рядом с диваном засну», – и побрести в ванную. Тихон игриво бросил ей вслед: «Спинку потереть, Сипуха?». Игнашка остановилась, помедлив, повернулась к нему, сладко зевнула и сказала: – Не, лучше кроватку расстели. Всяко больше пользы. И можно какао. Предложение было совершенно глупым, решила Игнашка, подставляя лицо под воду. Совершенно глупым. У него и ванна была маленькая, и ванная ненамного больше, ни устроиться поудобнее, ничего – он бы не развернулся в клетушке, вдвоем-то с ней. Хорошо хотя бы зеркало здесь совсем мелкое, в него только лицо и разглядишь, всяко лучше, чем Федорычево трюмо. Только робкая улыбка почему-то скользнула по губам и упорно возвращалась на них, хотя Игнашка и старалась ее согнать. Ну или притворялась, что старается. Она натянула пижаму, которую купила тайком ото всех, особенно от Лёнечки, который как-то торжественно вручил ей каталог с бельем, перевязанный бантиком, а потом потребовал отчета о том, что она выбрала. И пижама была почти такая же, как предыдущие, Игнашка чуть ли не по-детски радовалась, что у нее широкие штаны из вполне себе плотной ткани, зато майка была прелесть, а еще цвет – шоколадный цвет, насыщенный, глубокий, многозначительный, и рисунок – мелкая умиротворяющая клетка, даже в зеркало на себя лишний раз смотреть хотелось. Тихон такую красоту оценил по достоинству, побурчал немного, что можно было только майкой обойтись, но ничего против основательно обернутой Игнашки в своей постели не имел. В эту пижаму она и влезла, напоследок послав лучи вопиющего благожелательства Лёнечке, который ей этот каталог подсунул, потому что там еще одна была, с шортами, шелковая. Женская. Но на нее нужна была отчаянная смелость, которую Игнашке пока было неоткуда взять. Какао дожидалось ее у постели. Игнашка понюхала его и пошлепала в гостиную. Тихон поднял голову от журнала и приглашающе улыбнулся. – Спасибо, – смущенно сказала она. – А поцеловать? – жалобно протянул он. – Ух, – недовольно потрясла головой Игнашка, но послушно подошла к нему, нагнулась и чмокнула в щеку. – Будем считать, что ты в рассрочку его мне выделяешь, – развеселился Тихон. – Еще девяносто шесть процентов поцелуя ты мне должна. – Чего это? – нахохлилась она, снова пытаясь справиться с идиотской улыбкой. – А вот, – Тихон развел руками. – Ладно, – снизошла Игнашка, – разберемся. Спокойной ночи. – Спокойной, – механически отозвался Тихон. Перед обедом Игнашка сунула голову в офис Федорыча. – Я за чаем и печеньками, – сказала она. – Еще чего надо? – Юность, здоровье и отпуск на Канарах, – поднял на нее печальный взор Федорыч. Игнашка зашла в контору и закрыла дверь. – Ты чего? – подозрительно спросила она. – Что за фигня про здоровье? – Преддверие простуды, я так полагаю. И вообще, кости ломит, шерсть клочьями лезет, хвост отваливается. Старость к нам приходит, – невинно приподнял брови Федорыч. Игнашка постояла немного, изучая его. – Издеваешься, – наконец решила она. – Подтруниваю, мелкая. Почувствуй разницу. Игнашка только головой покачала. – Скоро буду, – хмуро сказала она. Федорыч посмотрел ей вслед. Ему не нравилось Игнашкино настроение: человек уходил в пятницу полный если не надежд, то предвкушений точно. И вернулся задумчивый, почти угрюмый. Прямо даже подозрительно. После относительно плотного обеда, свежих пряников и до густоты крепкого чая с бергамотом, который Федорыч безбожно засыпал сахаром и залил сливками, даже противная погода за окном не казалась такой уж неприятной. Игнашка сделала себе чай покрепче и демонстративно отодвинула от себя и сливки и сахарницу. – Чтобы от простого созерцания кой-чего не слиплось, – прищурившись, пояснила она Федорычу. – Что-то у тебя такое миролюбивое настроение, Игнат Дмитрич, что просто диву даешься. Станки все целы? Тихона труп где закопала? – Чего это труп? Пока нормально. Сам дышит вон. Даже храпит, – недовольно буркнула Игнашка. – Ах ты же лапочка! – Федорыч всплеснул руками. – А я думаю, чего это у Игнашки настроение хреновое? А оказывается, Тихон храпит. Да, – Федорыч развел руками довольно ухмыляясь, – изъяны человеческого общежития. – Не, нормально, – отмахнулась она и тяжело вздохнула. – Тихону и его брательнику приперло в «Олимп» на то шоу отправиться. Они и меня с собой тянут. – И? – спросил он куда более серьезно. – Да... – Игнашка замялась. – Коммуникативные неудачи кругом, блин. Поколебавшись, она рассказала о разговоре, стараясь избавиться от обиженных ноток, которые почти чувствовала, почти обоняла в своем голосе. Игнашка пыталась сдержать раздражение, злость даже, которые с новой силой напоминали о том, какие бы еще аргументы она могла применить, как еще красиво отпарировать, внезапно восставала в полный рост мысль о том, что вообще надо было молчать в тряпочку и не высовываться. Она тяжело вздохнула, не зная, как пограмотнее подытожить, и жалобно посмотрела на Федорыча. – Придурки, скажи? – виновато спросила она. – Кто? – рассеянно отозвался Федорыч. – Да все мы, – передернула плечами Игнашка. Федорыч усмехнулся. – Не без этого. Мы все придурки. И в чем проблема? Тимка еще совсем молодой пацан, он думает, что знает; только факты в башку напихать – это меньшее достижение. Ими оперировать тоже надо уметь. Но это ему еще станет понятно. Тихон так и вообще молодец, что хотя бы задумался об этом. Ты молодец, что об этом говорить начала. Ну а что придурки – так не круглые же дураки. Еще исправитесь. – Ну понятно, – Игнашку рассудительный голос Федорыча немного успокоил. Но все-таки, поколебавшись и собравшись с духом, она спросила: – Но чего все люди так носятся с этим «мужской-женский»? Почему им всем надо это «или-или»? Федорыч, правда, не понимаю. Федорыч уставился на нее круглыми глазами.