О доверии и прочих тараканах

– Тебе ответ нужен? – подозрительно глядя на Игнашку, поинтересовался Федорыч. – Или ты просто воздеваешь руки к небу и клянешь свою судьбу наподобие Федры? – Федоры, блин, – огрызнулась Игнашка, ухватила печенье и откинулась на стуле. – Фёдорыч.., – начала было она и перебила сама себя: – Хех, тоже горюн, прямо этот... Расин, да? В своем саркофаге как заведенный вертится, что не написал целый цикл. И было бы: «Федра», «Федора», «Федóрыч». – Ты сейчас договоришься до того, что я тебя пошлю в налоговую отчеты отвозить, – ласково предупредил Федорыч и гаркнул: – А ну марш работать! – Так чай недопитый стынет, – хладнокровно отозвалась Игнашка и потянулась за еще одним печеньем. Федорыч хмыкнул, поднял кружку и мирно отпил из нее, и Игнашка, следившая за его движениями, содрогнулась от количества сладкого, попавшего в его организм. – Так с тобой только что банальная девчачья истерика случилась, или тебе действительно ответ нужен? – наконец лениво поинтересовался он. – А он есть? – невесело усмехнулась Игнашка. – Ты же сам сколько раз возмущался, что этим самым «мужик-баба» прикрывают слабость собственных аргументов, да? Ну вот, еще одно подтверждение. Блин, да тот же Лёнечка, елки, знает же, этот Рахманов ему ведь рассказал, я тоже опять же, ну говорено ему было, что... ну ситуация эта со мной, так? И опять же он: «Ах, какая прелесть пижамка, такая девчачья, такая нежная, специально для тебя, Игнаша, ну зачем тебе эти мужские ботинки, они просто ужасно нестильные, а почему это мы собираемся покупать тебе джинсы в мужском отделе – женский вон там». Хотя вроде такой весь из себя прогрессивный, толерантный, андрогинный. Метросексуал хренов. Рахманов, кстати, куда продвинутее будет, – неожиданно заключила она угрюмо. – Ему и лет побольше, – Федорыч отставил кружку. – Меня один вопрос интересует, красава. Вот ты так красноречиво передо мной возмущаешься, что тебя не понимают и так далее. А сам Шведов в курсе, что ты там себе за его спиной надумываешь? Или ты так и строишь из себя потенциально хорошую жену? Игнашка вытаращила на него глаза. – Он мужик, – терпеливо пояснил Федорыч. – Он воспитывался как мужик, взрослел как мужик и становился как мужик. Причем не в интеллигентской среде, как тот же Рахманов, и не в кругу богемы, разрази ее прострел. Он намеков не понимает, красивые умозаключения строить не обучен, эмоциями не питается. Ты на него дуешься тут со мной, только легче от этого ни тебе не станет, ни ему флюидами не передастся. – В смысле, мне что, следует прийти к нему и сказать: слушай сюда, я не хрупкая лань, не смей со мной носиться? Так, что ли? – саркастично предложила она. – Олень ты, Сипухо. Плешивый олень. Явно не хрупкая лань. По логике вещей ты вроде и мужиков и баб понимать должен, а на выходе – ни тех, ни других. – Я вообще-то и обидеться могу, – недовольно предупредила Игнашка, угрюмо глядя на него исподлобья и сложив губы в заковыристую фигуру. – Обижайся, – легкомысленно пожал плечами Федорыч, разворачиваясь к компьютеру. – Пойдешь в налоговую с отчетами. Или в фининспекцию. Инстанций много, в курсе же, небось. Наказания надолго хватит. Так-так-так, – задумчиво побарабанил пальцами по клавиатуре он. – С чего начать? А начать с самого сладенького, что даже твои неискушенные извилины охватить и усвоить в состоянии. – «Калигулу»? – с надеждой предложила Игнашка, пытаясь заглянуть на монитор. – Это ты и без меня охватишь. Как же эту дуру-то зовут? Ага, вот. Значит, получишь на свой мейл ссылки, будь добра освоить. – Ты хоть поделись, что за свинью мне подкладываешь, – посветлев лицом, произнесла она. – Гендерные исследования. Редкая фигня, но народ и толковые мысли туда пихает. В принципе, когда читаешь, не покидает стойкое ощущение, что сообщаются прописные истины. Но хоть ярлык на свои движения души можно навесить, что тоже есть хорошо. – Так что-то вроде си-ильно знакомое, – разочарованно протянула Игнашка. – Уж не читано ли это? Федорыч тяжело вздохнул и подчеркнуто кротким голосом сказал: – Так ить до этого ты читала просто потому, что хоть что-то нехудожественное читать хотелось. А теперь ты читаешь осознанно, вкладывая волевые усилия, да и опыта у тебя прибавилось. Иной уровень понимания текста. – Блин, если ты такой умный, что ты делаешь в этом Зажопинском районе? – Игнашка резко встала, попутно подхватывая еще одно печенье. Федорыч пожал плечами. – Амбиций не хватает лезть наверх. Да и там Голгофа оказаться может вместо Олимпа, – легко отозвался он. – А она мне явно не по плечу. А вообще нравится мне здесь. Игнашка стрельнула глазами в сторону окна, которое, казалось, плакало и стенало, показывая, что за удручающе пасмурная погода за ним властвовала. Она скептически вздернула бровь и уставилась на Федорыча. А тот лишь развел руками и озорно улыбнулся. Игнашка еще раз посмотрела за окно. – Здесь хорошо, – неожиданно призналась она. – Только расширяться надо. – Иди работай, батрачина, – развеселился Федорыч. – Иначе за бухгалтерию засажу. – Да уже нету меня! – возмутилась Игнашка и натянула куртку. – Всё, уже ушедши, уже покинувши, уже скрывшись за пологом ненастья. Пока, Федóрыч! Федорыч усмехнулся и покачал головой. Кажется, он проспорил себе бутылку «Хеннесси» – он предполагал, что Игнашка такими скользкими вещами куда позже заинтересуется. А оказывается, ребенок вступил в пубертатный возраст, можно даже сказать, ворвался в него. Чего доброго, еще и экспериментировать начнет со всякими там пирсингами, татуировками и красками для волос. Или уже начал. Ох и разворошил Шведов осиное гнездо, ох и разворошил! Федорыч насмешливо попенял себе, что так тщательно взращивает в себе материнский инстинкт, который неожиданно проснулся в нем, и допил жутко сладкий, противно-теплый чай. Он сам не ожидал от себя, что настолько привяжется к кому-то и будет испытывать родительские инстинкты – в полном согласии с провозглашенным пару минут назад интересом к гендерным исследованиям он едва ли смог бы определить, чего больше в его отношении к Игнашке: отцовского или материнского. Странным образом, но еще лет пять он бы недоуменно поморгал, скажи ему кто, что Федорычу понравится играть в родителя. А вишь ты – нравится. Игнашка прелесть, дивно очаровательное создание. А идея ухватиться за Шведова в свое время, тогда, когда он с эмоциями, сильно смахивавшими на отчаяние, следил за тем, как эта коза все больше замыкается в себе, консервирует все, что можно, не позволяет себе жить, была очень даже неплохой. А ведь всего-то и думал Федорыч, что в Игнашке проснется интерес к жизни, а Шведов, обломав зубы на создании, упорно не поддающемся очарованию его личности и достатка, хмыкнет и обратит свой патрицианский взор на барышень попроще. Они разбредаются в разные стороны, Шведов живет, как и жил, Игнашка взрослеет-закаляется. Недооценил он Тишку, ой недооценил. Щенок захотел не то что первым стать – единственным, по крайней мере на этом обозримом промежутке времени. И ведь действительно собирается жениться на человеке, и ведь действительно задумывается о чем-то кроме простых бытовых радостей. И Федорычу стало страшно. Потому что постепенно заканчивались люди, которые как-то могли бы помочь Игнашке, как-то поспособствовать накоплению опыта. Одно дело вытолкнуть ее в людное место, на свидание, одно дело свести Игнашку с Рахмановым, и совсем, совсем другое – смотреть, как она вступает в землю неизведанную. Там-то и сложней будет, и знаний-умений-опыта взять неоткуда. Потому что у каждого свой опыт, и чужой не то что помочь – навредить может. Одна надежда, что Игнашка, в случае чего, будет достаточно взрослой и достаточно закаленной, чтобы выстоять. Потому что, опять же, Федорыч привязался куда сильнее к ней, чем сам хотел. Неделя близилась к концу, Игнашка упрямо отказывалась оставаться у Тихона больше пары дней в неделю и под этим соусом проводила все будни у Федорыча; он удивлялся, но помалкивал, потому что не его это дело, да и не дело это, в замочную скважину подглядывать. Она ссылалась на контрольные, которые надо писать, что от него на работу ближе ездить, чем от Тихона – хотя город не настолько большой, чтобы прямо два часа разницы было. Федорыч ломал голову, кокетство ли это, или что-то другое, куда более глубокое и не по возрасту мудрое, но Игнашкиному обществу радовался. Какое-то удовольствие, нет, даже удовлетворение он находил в том, чтобы следить, как чуть ли не за неделю ее представления о чем бы то ни было вырастали с простого детского «так плохо, потому что плохо» до «между черным и белым дофига оттенков, одного серого сколько». И до чего интересно было поговорить с ней об этом злосчастном гендере – Федорычу и тема была интересна, и собеседников толковых не найти. Женька Рахманов не дурак потрепаться, но с ним пить – ни одна печень не выдержит. Странным образом даже Лёнечка оказывался куда менее многосторонним, хотя казалось: уж кто-кто, а он как раз и должен интересоваться этим в значительной степени. А он, видать, всего лишь развлекался, испытывая эмпирически, как сильно можно прогнуть под себя границы дозволенного, сам при этом не особо пытаясь выкристаллизовать в себе убеждения, ни взрастить готовность пойти на баррикады. Вечер пятницы обещал быть тихим и мирным. Федорыч даже прикидывал, что и как он будет делать, какую книгу снимет с полки, какие носки натянет, предвкушал блаженное ничегонеделание; и явление Игнашки, с выражением вселенской скорби на лице вваливавшейся в офис, оказалось для него крайне неожиданным. – И что случилось? – с нескрываемым ехидством поинтересовался Федорыч. Игнашка привалилась спиной ко двери. – Тихон только что позвонил. Он из своего Мухосранска только-только выехал, будет хорошо если к полуночи. Так что не обессудь, буду тебя донимать, – мрачно пригрозила она. – Вот же засада-то какая, – тяжело вздохнул Федорыч, выключая монитор. – А я так рассчитывал на тихий уютный вечер с любимым человеком. – Да не буду я тебе свое общество насаждать, не боись. Сильно, по крайней мере, – вяло огрызнулась Игнашка, сделала пару шагов ко столу, сгребла горсть конфет в вазочке и сунула их в карман. – Так что люби себя вволю. – Ох же дал Бог человеку лапищи. Как ни пригоршня, так половина моего недельного рациона в ней оказывается, – сухо прокомментировал Федорыч. Она демонстративно вбросила обратно в вазочку конфету – одну-единственную. – На, не ной, – хладнокровно сказала она. – В магазин надо? Федорыч отмахнулся. – Домой надо. В магазин я и завтра выберусь. Игнашка кивнула и, став у двери наизготове, развернула конфету и отправила ее в рот. – И этот человек пытался доказать мне, что не любит сладкого, – насмешливо произнес он. – У меня глюкозное голодание, – торжественно сказала Игнашка. – Смотри, а то как отложатся все эти быстрые калории на твоей тощей талии, как не влезешь ты в дверь, меня чтобы виноватым не делал, – предупредил Федорыч. Игнашка только козырнула в ответ. – Придумать же – глюкозное голодание! Все, что угодно, лишь бы чужое спереть. Она дернула плечами с довольным видом. Федорыч вручил ей ключи от машины. Игнашка поправила бейсболку и обошла напоследок территорию; Федорыч поджидал ее у автомобиля. – Ну что, поехали? – легкомысленно спросил он, усаживаясь. Поздним вечером Игнашка решительно постучала в дверь комнаты Федорыча и сунула в нее голову. – Поеду спасать несчастных лохов, застрявших во льдах, – сказала она. – Я машину возьму? – Что за фигня? – вежливо осведомился Федорыч. – Эти лохи, Тихон с каким-то своим перцем, поехали на служебной машине в эту долбаную командировку. Колесо чевой-то спустило, видите ли, а запаски нет. – На лице у Игнашки было крупными буквами написано, что и с каким количеством нецензурной лексики она о них думает. – Федорыч, только что пять минут угроблено на выяснение того, какие колеса стоят. Мне, видите ли, с моего стула должно быть видно или чисто по марке машины определить надо. Он кивнул. – Не забудь счет выставить, – усмехнулся он. – Да блин, лично составлю! – возмутилась Игнашка. – Видите ли, техосмотр нормально пройден, откуда мы знаем, где запаска? Машина служебная, за нее отвечает тот и тот, а тот и тот говорит, что запаска на профилактике. На профилактике, блин! – Да ты не переживай. Тот и тот, скорее всего, в понедельник будет доставлен в областную больницу после профилактики, которую ему Тихон устроит, – хмыкнул Федорыч. – Мне от этого не сильно легко. – Игнашка смягчилась, позвенела ключами в кармане, помедлила немного и сказала: – Это хорошо, они где-то остановились кофе попить, ну и заметили. Ладно, спокойной ночи. Я ушлó. Он только и кивнул, когда дверь закрылась так же внезапно, как открылась, и Игнашка ушла в ночь – спасать Шведова от смерти во льдах. Федорыч усмехнулся себе под нос, припомнив нотки в ее голосе, странно похожие на смущенное, немного неуверенное самодовольство, и пожелал вослед Игнашке счастливого пути. Тихон поежился от промозглого ветра, глядя на Игнашку, внимательно осматривавшую покрышку на дефектном колесе. – Смотри, – наконец сказала она. – Эту вашу прошедшую профилактику покрышку охренеть как по пути в лохмотья не разорвало. Повезло. В общем, мавр сделал свое дело. Она подкатила колесо к багажнику, уложила его в гнездо, закрепила и закрыла дверцу. – Поеду? – она вопросительно посмотрела на Тихона. Тот переглянулся с Лысенко. – Ты не против, если я с ней поеду? Мы можем тебя у гаража подождать и домой подкинуть. Игнаш, ты как? – повернулся Тихон к ней. – Нормально, – Игнашка пожала плечами. – Можно. Лысенко усмехнулся. – Ну если вам так хочется уважить старика, то отвезите, – рассудительно произнес он, внимательно осмотрев Игнашку. – Не проблема, – легко отозвалась она. – Поехали? Усевшись, Тихон потянулся к Игнашке и поцеловал ее. – Молодец, что приехала, – сказал он, прижимаясь щекой к ее шее. – Я уже думал, что так и состарюсь на этой заправке. – Да добрались бы, – смущенно отозвалась Игнашка. – И вообще, мы тебе все равно счет выставим. – Это понятно. – Тихон проследил за «Транспортером» с Лысенко, который поморгал аварийкой и выехал на дорогу. Игнашка моргнула дальним светом. – Ты ко мне потом? – Не, машину отогнать по-любому надо. Завтра же увидимся, – Игнашка завела машину. – Только если, – недовольно буркнул Тихон, усаживаясь поудобней. Игнашке захотелось сказать что-то вроде: «на обиженных воду возят», или: «вообще ничего, что только что сто километров отмахалось, только потому что у кого-то запаски нет?». Но она мужественно промолчала. А Тихон дулся – иначе это обозвать не получалось, а что это именно так называлось, Игнашка была почти уверена – доводилось ей созерцать барышень, которые «дулись». Щеки у них действительно округлялись, как будто их обладательницы собирались подуть на белый и пушистый шарик одуванчика, губки капризно выпячивались вперед, бровки кокетливо ощетинивались. А самое главное – дувшиеся барышни требовали внимания. Игнашка однажды робко поинтересовалась: ну если обижаешься, чего не уходишь домой? Ответом ей был возмущенный возглас: а как иначе он поймет, что неправ?! Она обогнала Лысенко и в свете фар автомобиля посмотрела на Тихона: тот недовольно смотрел перед собой. Поиграв немного с мыслью о том, чтобы сымитировать муки совести, Игнашка поморщилась и решила, что ну его нафик, этого нытика, а она все-таки отвезет его и поедет домой, как и собиралась изначально. А на обиженных воду возят, да и насколько она знала Тихона, этих его сплинов хватало ненадолго, привычная жажда деятельности резво брала верх над хандрой, и он снова тянул ее по всем этим дурацким стройрынкам, требовал деятельного участия в возведении семейного гнезда или в еще каком предприятии. Только и успевай отмахиваться. Лысенко пристроился сзади за ними, и пристойным цугом, неторопливо они доехали до родного города. Тихон оттаял, начал рассказывать о времени, проведенном в чужом городе, о проекте, который во-вот должен был начаться и по поводу которого они и были в отлучке, о планах на следующий год, с которыми почти согласился Серега; Игнашка угукала, поглядывала в салонное зеркало и пыталась определиться: надо ему отвечать или он просто хочет послушать свой голос? Когда Лысенко устроился в машине, поставив служебную на парковку, Тихон повернулся к нему, и они продолжили свой разговор. Игнашка время от времени прислушивалась к их спорам и помалкивала. Лысенко удивленно посмотрел на свой дом, возле которого затормозила машина, и воскликнул: – Уже приехали? А я же адрес забыл сказать! – Таксистская привычка, чему ты удивляешься. Игнашка адреса запоминает один раз и намертво, – добродушно усмехнулся Тихон, хлопая ее по руке, лежавшей на рычаге. Лысенко глянул на нее, на Тихона, усмехнулся задумчиво и протянул руку: сначала ей, потом ему. – Спасибо, Игнатия. Большое спасибо. Ну, теперь можно смело насладиться выходными. А ты, Прокофьевич, не бумажками на них занимайся, а вон, с невестой время проведи, – сказал он, открывая дверь. Игнашку передернуло, волосы встали на загривке дыбом от одного-единственного слова, которое в своей самоуверенности так легко произнес Лысенко. Думал ведь, хрен такой, что комплимент делает, а слово-то гадкое! Невеста, растуды ее в качель! А Тихон заулыбался, хлопнул его по плечу: – Обязательно, Карлыч, будет сделано! Лысенко захлопнул дверь и порысил к подъезду. Игнашка шумно выдохнула, включила передачу и сняла машину с ручника. – Слышала, невеста? – Тихон обнял ее и радостно чмокнул в щеку. Она дернулась, чтобы вырваться. – Старый хрен чего приказал, надо слушаться. Игнашка зло сверкнула глазами в темноте салона. – И чего ты возбудился? – раздраженно огрызнулась она. Тихон, кажется, уже привык опознавать Игнашкины настроения. На сей раз ничего сложного в процедуре тоже не было. Тем более к его вящей радости, Игнашка не испытывала идиосинкразии к ответам на прямые вопросы. – И чего ты психуешь? – невозмутимо поинтересовался он. – А чего ты запрыгал от радости? То сидел весь такой озабоченный, то вдруг опа – и ура, да здравствует? Буду выходные – с невестой – проводить, – Игнашка выдавила это слово с особенно брезгливой интонацией. Тихон поразмышлял немного и задал следующий вопрос: – Тебе не понравилось предложение Карлыча или само слово – «невеста»? Игнашка гневно стукнула кулаком по рулю. – Блин, – сквозь зубы ругнулась она. – И чего это? Сколько времени мы как раз таки повязаны, ты вроде согласие дала, и на тебе – слово тебе не нравится, – Тихон развел руками, с интересом глядя на нее. – Ну какая из меня невеста? – скривилась Игнашка. – Смех один. Сам же должен понимать. – А в чем проблема? – насторожился Тихон. – Слушай... – Игнашка замялась. – Ну вот у парней там – нормальные невесты, девушки там, все дела. А я же ни с какой стороны не подхожу. Ну профанация это. И слово мне не подходит. – Сипуха, у тебя в паспорте стоит женский пол, так? – Тихон дождался ее кивка. – Ну так учитывая то, что ты дала свое высочайшее Сипушье согласие на брак со мной, ты невестой и являешься. Потому что специально для тебя слово типа «невесто» придумывать никто не будет. Или «невест». – Э-э, – недовольно протянула она. – Это еще гаже. Он похлопал ее по руке, лежавшей на рычаге, и так и оставил свою руку лежать сверху. – Ты не передумала не ехать ко мне? – у своего дома спросил он. Игнашка недовольно поморщилась. – Ай, – отмахнулась она. – Эх, жестокая ты, – тяжело вздохнул Тихон, выбираясь из машины. Достав сумку, он повесил ее на плечо и открыл водительскую дверь. – Я настаиваю на прощальном поцелуе, – строго сказал он подозрительно уставившейся на него Игнашке. Она закатила глаза и обреченно подставила щеку. – Халявщица, – пожурил Тихон Игнашку, повернув ее лицо к себе. – Лентяйка. – Добавил он, поцеловав. Она, присмирев, смягчившись, с любопытством поблескивала глазами и ждала, что он будет делать дальше. Тихон помедлил секунду и сказал, тяжело вздохнув: – Ладно, пошел я. Оттого, что я тут мерзну, ты мнение не изменишь. Или изменишь? – с надеждой заглянул он ей в лицо. Игнашка покачала головой. – Ну тогда спокойной ночи, Сипуха. Я завтра за тобой заеду. Игнашка посидела немного, дожидаясь, когда он войдет в подъезд, и еще немного... и еще. На кухне в его квартире загорелся свет. Игнашка тяжело вздохнула и поехала домой, то есть к Федорычу. Честно отработав смену, Игнашка восседала на диване в гостиной, возложив ноги на стол, и созерцала телевизор. Он даже был включен, и там бегали какие-то животные по какой-то прерии. Радостный Федорыч сбежал на свой сейшн то ли в преферанс, то ли в шахматы, то ли чуть ли не в абак; а рядом с Игнашкой стояла огромная кружка с какао. Тихон позвонил целых два раза, первый – чтобы поинтересоваться, как прошла смена, второй – чтобы предупредить, что совсем скоро приедет. И настроение было совсем замечательное. Если бы еще и это дурацкое шоу не маячило на горизонте, было бы вообще хорошо. Но все и всегда быть замечательным не может. Одна надежда – эта хрень не будет длиться всю ночь. А еще – что педагогического воздействия на охламона Тимку окажется достаточно уже после двадцати минут шоу, и можно будет с чистой совестью убраться восвояси. Наконец даже домофон прозвенел к ее долгожданной радости; Игнашка лениво потянулась, поднялась, поправила джинсы и пошла в прихожую. Тихон вошел в квартиру, обнял Игнашку, основательно ее поцеловал и поинтересовался, прижимая к себе и заглядывая в ее глаза своими довольными глазами: – Как дела, невеста? Игнашка закатила глаза и высвободилась из его рук. – Что за дурацкое желание все время доколебаться? – недовольно поинтересовалась она. Тихон снова притянул ее к себе, поцеловал в шею, в щеку, заглянул в лицо. – Не поверишь, но мне сегодня еще больше нравится, как оно звучит. Ты только подумай: невеста Сипухо. Роскошное, совершенно восхитительное и очень многообещающее сочетание. Жаль, что такого официального статуса нет, – пустился он в объяснения. – У тебя по биологическому календарю сейчас март, что ли? – прищурилась Игнашка. Тихон засмеялся. – Он у меня ситуативно обусловлен. Вот рядом с тобой оказываюсь – и все. Везде декабрь, а у меня март. Игнашка снисходительно покивала головой. – Кофе тебе делать, ситуативно обусловленный мартовед? – спросила она через плечо. – Делай, несравненная, делай. Тихон пошел за ней на кухню, время от времени бросая легкомысленные шутки. Игнашка лениво огрызалась, довольно улыбаясь, варила кофе и время от времени поглядывала на него. – Моя кружка в гостиной, – взяв кофе, сказала она. Тихон протянул руку за чашкой. Игнашка подумала с ласковой насмешкой, что большой начальник и великий капиталист Шведов нифига не смыслит в эргономике. Вместо того, чтобы аккуратно принять чашку, он нерационально положил свои лапищи поверх ее лап и с какого-то переполоху уставился на нее. А кофе стыл. И достывал ее какао в гостиной. И тишина на кухне была многозначительной, сытой, любопытной и знающей. – Может, нормально возьмешь? – буркнула Игнашка, и ее слова прозвучали почти святотатственно. Сытая и густая темнота вздрогнула и свернулась клубком в дальнем углу. На кухню снова начали доноситься дурацкие звуки живой природы из той передачи по Дискавери. Тихон смиренно склонил голову, взял чашку и пошел в гостиную. Вечер неумолимо приближался к своему апогею. Тихон, удобно устроившийся на узкой Игнашкиной кровати, следил за тем, как она отбирает джемпер. Это было забавно; это было незнакомо; Тихон получал неожиданное удовольствие, узнавая о ней еще немного, еще одну подробность. Игнашка стояла перед ним в своих джинсах, прихваченных на бедрах основательным и невыразительным ремнем, повернувшись спиной – длинной, сильной и гибкой спиной, которую Тихон успел неплохо изучить, уперевшись руками – такими же сильными, ловкими – одной в платяной шкаф, второй в бок, и созерцала полки своего добра. Наконец она протянула руку, выхватила джемпер, лежавший справа сверху, захлопнула дверь и начала его натягивать. – Ты их по цветам, что ли, складываешь? – лениво поинтересовался Тихон. – Не, по парадности. Справа – попарадней. Слева будничные, – донесся до него из недр джемпера приглушенный Игнашкин голос. Наконец появилась голова; тряхнув ей, Игнашка уставилась на него. – Ну и долго ты будешь валяться? Пора ехать уже. – Чего ты туда рвешься? – лениво усмехнулся Тихон, поднимаясь. – Ты за рулем побудешь? Она кивнула. Он вздохнул. – А может, ну его? Пусть Тимка со своими дружками развлекается, а мы дома посидим, а? – жалобно произнес он, склонив голову и умильно глядя на нее. Игнашка скривилась. – Так надо было давно-давно отказаться, еще тогда. А не на рожон лезть. Ясно же было, что фигня полная. И идея фигня, и шоу сильно на любителя, и вообще. Тихон вздохнул. – Ладно, поехали, – недовольно буркнул он. Клуб был Тихону знаком с самых разных сторон. В самом начале знакомства с ним он попытался поучаствовать в конкурсе по обеспечению системами вентиляции, но владельцы клуба, получившие деньги из Москвы, московских же и наняли. Наверное, и к лучшему, подумал Тихон, оглядывая клуб еще раз. Образина была та еще, но новомодная, но раскрученная, время от времени баловавшая программами не только прогрессивную молодежь в возрасте 18-99 лет, но и целевые группы, типа тех, кому до, и тех, кому за. Рок-вечеринки были неплохими, джазовые тоже проводились, и куча мала разных модных, очень модных, супер-пупер-модных, посвященных стилям, которые внезапно становились модными и так же внезапно устаревали. А еще знакомые в разных инспекциях поговаривали, что и штрафов клуб платил немерено, потому что все, что могло быть сделано через пень-колоду, было сделано именно так. Как и везде, – добавляли самые пессимистичные. Как у них в этих самых нерезиновых, – добавляли патриоты малой родины. Бывает, – добавляли вежливые. Но впечатление клуб производил. Тимка уже был внутри, развлекаясь со своими знакомыми, которых было немало. Тихон решительно шел к столику, который заказал, Игнашка шагала сзади, оглядываясь, изучая интерьер подозрительно прищуренными глазами. – Ну и как впечатления, Сипуха? – проорал ей Тихон. – Кислотненько, – отозвалась Игнашка, не очень успешно пытаясь перекричать рев музыки. Через пару минут подскакал Тимка. Он радостно затряс руку Тихону, чмокнул Игнашку в щеку, хотя она точно так же, как и Тихон, подняла для приветствия руку, выразил свое удовлетворение программой и умчался прочь, пообещав вернуться. – Карлсон, блин, – хмыкнул Тихон, принимая меню. Стулья были вполне удобными; Игнашка с комфортом разместилась на нем, вытянув одну ногу, вертела головой, рассматривая потолок, толпу на танц-поле, недовольно стреляя глазами в сторону звуковых колонок, которые ее оглушали. Тихон время от времени поглядывал на нее, усмехаясь, и перелистывал страницы меню. После пары коктейлей жить стало веселее; Тихон приметил немало знакомых к своему удовольствию. Игнашка тоже кого-то заприметила, по крайней мере рукой помахала и даже сорвалась с места, чтобы лично выразить свое удовольствие от встречи. Рахманов, оказывается, также был в клубе. А рядом ошивался Лёнечка, одетый вполне прилично, явно находившийся в клубе в свое выходное время. Они задержались, обменялись парой слов; Лёнечка рассыпался в комплиментах Игнашке, повсплескивал руками, попытался потрогать волосы, интимно положил руку на плечо, совершенно не обращая внимания на ее обреченную мину. Тихон переглянулся с Рахмановым, не особо пытаясь сдержать улыбку; а у того на лице было написано ласковое, умиленное обожание. В конце концов Игнашка не утерпела, стряхнула Лёнечкину руку с плеча и рявкнула, чтобы отстал. Нисколько не проникшийся Лёнечка в очередной раз всплеснул руками и обратился к Рахманову, игнорируя Игнашку, схватившуюся за голову: – Ах Женечка, ну разве она не прелесть? – Конечно прелесть, – охотно согласился Рахманов. – Не хотите присоединиться к нам? – Может, немного попозже, – мирно отозвался Тихон, веселясь. – Ну вот же пристал, банный лист! – проворчала Игнашка, опасливо косясь им вслед. – Это он от избытка чувств, Сипуха, – веселился Тихон. Игнашка скептически втянула щеки. Когда объявили о начале шоу, за их столиком воцарилось напряженное, неловкое молчание, равно поддерживаемое и ими, и Тимкой, взявшимся невесть откуда и плюхнувшимся на свободное место. Уши у Игнашки заполыхали почти сразу; хорошо, что в клубе был вайфай. Она демонстративно отвернулась от подиума и уткнулась в смартфон, лишь изредка, когда менялись номера, бросая на сцену недовольный взгляд. Тимка смотрел на действо, приоткрыв рот. Тихон обдумывал, что за эмоции бурлят в нем, и признавался себе самому, что это было крайне, крайне непросто, их как-то проанализировать. Нечто похожее на брезгливость вычленялось вполне легко; алчный, почти порочный интерес к запретному плоду тоже прочитывался, и при этом удивление, почти восхищение, потому что эти... ребята работали что надо. Хорошо работали, с немалым вкусом, с немалой долей иронии, с удовольствием; в меру кривлялись, в меру жеманили, лихо передвигались в умопомрачительной костоломной обуви и яростно заигрывали с залом. Хорошо хоть столик располагался далеко от сцены. Потому что Тихон не был уверен, что не столкнул бы со всей дури такого вот... актера, если бы он плюхнулся ему на колено и обвил своим перьевым боа. А Тимка смотрел на это, не отводя глаз. Одно дело, все-таки, читать об этом, смотреть паршивенькие клипы на ютубе, и совсем другое – погрузиться в атмосферу того самого карнавала, за который он так ратовал неделю назад. Когда начался перерыв, Тихон потянулся и ткнул Игнашку в плечо. – Пойдем домой? – прокричал он ей. Она радостно кивнула и почти мгновенно вскочила с места. Словно сжатая пружина, дождавшаяся своего часа. – Тебе столик еще надо? – обратился Тихон к Тимке. – Я к друзьям пойду, – отмахнулся Тимка, полный раздумий. Тихон хотел заплатить за них всех, но Игнашка держала наизготове свой потрепанный бумажник с самым решительным видом, готовая даже начать ругаться. Он усмехнулся. Она потрясающая, его Сипуха. Тихон вручил номерки и послал ее в гардероб, сам решив напоследок воспользоваться туалетом. Игнашка поджидала его в холле, уже одетая, державшая его пальто, лениво помаргивавшая в гадком искусственном свете; не совсем похожая на парня, не до конца похожая на женщину; волосы вольно лежали на плечах, и ни сумочек, ни другой дребедени, с которой так любят носиться все эти барышни, от которой ни пользы никакой, ни удобств – одна сплошная головная боль. Тихон подошел к ней ближе, улыбнулся и взял пальто. Игнашка склонила голову, следя за ним, и улыбнулась. Радостно, что они убираются подальше от этого шоу, и немного смущенно, что она не может сдержать эту радость. Он обнял ее, прижал и поцеловал. Весь путь домой они отмолчали.