О доверии и прочих тараканах

Из них никогда бы не получилось баб. Почему-то именно эта мысль казалась задорной. И ехидства в ней было максимум на четыре процента. Пикантное сочетание. Мыслишки типа «дерьмо какое», «гребаные извращенцы», «Сердючка лучше» оказывались мертворожденными. Ребята здорово работали, надо отдать им должное. И до самого окончания первого отделения смотрелись тем, чем и были – мужчинами, переодевавшимися в женское, имитировавшими женское – или это женское пародировавшими. Тимка наверняка нашел бы тысячу и одно умное слово, чтобы и объяснить, что это за искусство такое, и разложить по полочкам, почему зал был в восторге, без обвинения всех скопом и каждого в отдельности, что они все геи – ну или пидоры. Для баб эти ребята были слишком жеманными. Слишком. Они были «слишком» во всем: в макияже, который некоторые барышни все-таки могли на себя накладывать – были, были в их деревне такие; в прическах, которые никакие женщины из естественной поросли на голове обеспечить не могли. Хотя – стоит вспомнить свое счастливое школьное прошлое. Завучиха носила вшивый домик, который при обилии фантазии и в дурном настроении можно было сравнить с теми куафюрами, которыми те парни щеголяли. И красилась она тоже похожим образом, как ни странно – только она-то практиковала такую яркую боевую раскраску в силу некоторой эстетической безграмотности, назовем это так, а не умышленно. И пара бухгалтерш, кастелянши, депутатши, да мало ли. Были. И все равно, это были не те прически, что у артистов этого шоу. Странным образом, при всем своем негативном отношении к идее пренебрежительного мнения о своем поле, а через него и к противоположному, Тихон не мог отказать ребятам в артистизме. Работали они задорно, драйвово. И суки, хорошо работали, горячо. Наверное, хорошо, что Игнашка упрямо отказывалась признавать за такого рода действами право на интерес с ее стороны. Ей это шоу не нравилось по вполне понятным причинам. Которые Тихон уже который месяц пытался игнорировать. Тихон покосился на нее, сидевшую слева от него, расслабленную, теперь даже умиротворенную, довольную, что эта клоунада осталась позади, и попытался порадоваться, что она такая замечательная, цельная, последовательная. А в ответ у него заныли зубы. И разом поднялся к горлу комок. Потому что Игнашкины ноги, которых он вожделел, могли дать форы многим барышням, которые цеплялись за него. Но была там, на той дурацкой сцене не одна их пара, которая могла бы сравниться с Игнашкиными. Нет, не сравниться – с Игнашкиными мало что сравнится, Куркова – не Куркова, Стоун – не Стоун, они – фигня. Игнашкины ноги – эталон, идеал и концентрированное сладострастие. И все-таки они не до конца женские. Потому что их слишком легко можно было представить скрытыми под мужскими джинсами и обутыми в мужские ботинки. Можно было заставить ее надеть и что-то похожее на шпильки, но это ничего не изменит. И спина. И даже офигенный пресс, который Тихона невероятно возбуждал, и плечи, угловатые, прямые, сильные плечи – все Игнашкино, и все могло бы и на той сцене быть. Игнашкина рука покойно лежала на рычаге; до дома оставалось совсем немного; в машине царило странное молчание. Наверное, его не получилось бы назвать одним словом, потому что в нем было намешано много чего. Жажда мирной и спокойной ночи – точно. Жажда любви и ласки – бесспорно. Недовольство – и это было. Подозрительность – галочка и тут. Недоумение – есть. И возбуждение. Потому что стервецы работали хорошо, действительно хорошо. И умудрялись настолько ловко балансировать между самую малость чрезмерно откровенной эротикой и разнузнанным буфом, что в народе живо восставали соответствующие настроения – настроения поднимались. В Тимкиной идее о карнавале, который стоял за всеми этими переодеваниями, на самом деле что-то было. Особенно если вспомнить первоисточник: праздник плоти, праздник вседозволенного, праздник распущенности. Пару раз в год, когда можно все, и эта вседозволенность возбуждает на еще большее. Тихон готов был бесконечно смотреть на то, как Игнашка управляется с его шведским красавцем, с его соколом. Ловко, экономно, с уважением. У нее были ловкие руки, умелые, с жесткой кожей на ладонях, с длинными сильными пальцами, обученные многим движениям и готовые обучаться и дальше. У Игнашки были сильные запястья, которые обеспечивали нужную ловкость и подвижность этим рукам, выдерживавшие многое, готовые выдержать еще больше. Роскошные руки, не тонкие и вялые – сильные и пружинистые. У Игнашки была длинная шея, не тонкая, не лебяжья – крепкая, надежная, гибкая, сильная. Которая послушно вертела голову, когда Игнашке нужно было оглянуться, которая послушно выгибалась, когда ей хотелось открыть еще немного кожи для его губ. У Игнашки были коварно послушные губы – послушные, потому что с готовностью отзывались на поцелуи Тихона, на почти все его поцелуи. И коварные – потому что иногда надежнее Форта Нокс хранили ее тайны. Он ведь так и не узнал ее толком. Тело – знал. Почти знал. Судьбу – тоже, пусть и пунктиром. А чем Игнашка жива, что ею движет, так и оставалось часто за кадром, скрытое от него этими небольшими бледно-розовыми, часто обветренными, царапавшимися губами над тяжелым подбородком. А еще веки, которые вроде и открывали ему ворота в неизведанное, а ненадолго, а совсем на чуть-чуть. И остается полной загадкой, что видит Игнашка, когда глядит на Тихона. Она ведь не горит желанием делиться, предпочитая не открывать сокровенного. Впору задуматься: а так ли хорош Тихон в ее глазах, как он думает? Игнашка вынула ключ из замка зажигания и посмотрела на Тихона, недоумевая по поводу молчания, самую малость недоумевая, выжидая. Тихон смотрел на нее. На его личную химеру, которая сейчас невесть кем была – ни мужчиной, ни женщиной, с глазами, которые могли быть и на лице пожившего старика, со лбом, который бы сделал честь любой писаной красотке; со скулами, уместно смотревшимися бы на лице топ-моделей любого пола, с губами, в равной степени принадлежавшими и шестнадцатилетнему школьнику, и тринадцатилетней гимназистке, с подбородком, который все-таки был юношеским, и с вопросом во взгляде, который мог быть только Игнашкиным. Тихон потянулся к ней, попытался спрятать Игнашкино лицо в ладони, но получилось лишь наполовину. Он заглянул в ее глаза и не увидел страха, удивления, недовольства, только испытывающее внимание. И поцеловал. Не как в первый раз, и даже зная, что не в последний – а все равно отчаянно, оторвался, заглянул в глаза, бережно прикрытые веками, и снова поцеловал. Оторвался. Выдохнул: - Пошли. Игнашка подчинилась. Тихон не хотел оборачиваться, чтобы узнать, по-прежнему ли ее движения были проворными, или руки упорно отказывались координироваться мозгом и глазами. Пусть это останется милосердно сокрытым от него. На пару мгновений, пока они поднимутся к нему. Она включила сигнализацию, и Тихон направился к подъезду. Игнашка шла за ним почти знакомой легкой походкой – могла же, когда хотела, а не вгоняла ступнями гвозди в пол; а время от времени просыпалось в ней что-то ланье, легконогое, и у Тихона электризовался хребет. Она была химерой, его Игнашка, состоящей из несоединимых частей, и такая его. Дверь открывать было нелегко. Упорно подворачивался неправильный ключ, а потом не попадал в замочную скважину. Игнашка, кажется, не дышала за спиной. Тихон тихо ругнулся, хлопнул ладонью по двери, со злостью хлопнул, что она смеет мешать, и упрямо попытался попасть ключом в скважину. Наконец получилось. А входить в квартиру было страшно, потому что неизвестно, что ждет его дальше. Тихон вошел в квартиру, бросил ключи на полку, расстегнул пальто. Дождался, когда Игнашка войдет, закроет дверь. Кажется, прислонится к ней. Тихон развернулся, снова изучая ее. Знакомую ведь, знакомую, убеждал он себя. Не боявшуюся ни капли, любопытства – и того не испытывавшую, но внимательно следившую за ним, готовую на многое. Он снял пальто. Бросил его на пол в прихожей. Сделал шаг Игнашке навстречу. Игнашка отлепилась от двери, выпрямилась. Застыла. Тихон потянул ее к себе, кажется, ухватив за нагрудный карман. Она поймет, его Игнашка, и не обидится. Она вообще не умеет обижаться. Его куртка полетела на пол к пальто, хорошо, что еще и волосы были распущены – в них можно с наслаждением зарыть руки, впиться пальцами в кожу головы, и кроме недовольного кряканья – ничего. Стонов, причитаний, обвинений в грубости – ничего. Тихон еще и джемпер с нее сдернул похожим движением, резким, грубым, но – не грубым, потому что не таким оно казалось Игнашке, все так же не любопытствовавший, но – внимавшей. Отвечавшей. Отвечавшему. Кажется, ему нравилось; дыхание срывалось, паузы между вдохами были неравномерными, сбоили, снова восстанавливался ритм, шумно втягивался воздух через нос, и наконец-то долгожданный первый всхлип. Нравится ведь ему, ведь нравится. Тихон сбросил рубашку, сам сбросил, потому что Игнашка то ли стыдилась, то ли ленилась, то ли боялась сама, первая, проявить инициативу – не этому ли учат девочек всегда: отвечать, быть благодарными, всегда оставлять за собой последнее слово? Игнашка прятала руки за спиной, хотя ведь хотелось обнять его, и именно там Тихон и нашел одну, положил себе на талию, прижал. - Ну не бойся, ничего ведь нового, - в рот ей проговорил он, забираясь под целомудренную белую – Тихон помнил – белую майку, без бюстгалтера, Игнашка их не особо жаловала, буркнула только однажды, что в них вкладывать нечего. Вроде справедливо буркнула, но грудь была. Непривычно острая, терявшаяся в его ладони, но была. Но это Тихон оставит на потом, а пока он забирался под майку, спускался ладонями вниз на ягодицы и изучал, заново изучал, пытаясь то ли доказать, что она не такая, его Игнашка, как те фигляры, то ли подтвердить, что все-таки сошла бы и за них. Игнашка подрагивала под его ладонями, странным образом, необъяснимо – не боялась ведь. И к торжеству Тихона снова задерживала дыхание, снова судорожно втягивала воздух, не всхлипывала – она себя слишком контролировала для этого. Игнашка боялась отпустить себя на волю; хотелось верить в это, хотелось коварно украсть у нее этот контроль, даже не так, ограбить ее, лишить ее, чтобы она оказалась совсем беззащитной, чтобы узнать наконец, что ее веки скрывают, что ее губы скрывают – признание ли, доверие ли, уважение – что? Она была щедрой, его Игнашка, всегда давала, никогда не требовала ничего взамен. Сопротивлялась – да. Не нападала – никогда. Контроль у нее был тот еще. И ремень – основательный такой, с солидной пряжкой, которая отвлекает внимание от всяких мелочей и внушает, вопреки всяким там знаниям, мысли не о поясе целомудрия, скорей о власянице, которая может быть этим ремнем перехвачена. А ремень можно расстегнуть, и свой тоже, и расстегнуть брюки, и дать волю наконец требовавшей воли плоти. Тихон потянул ее джинсы вниз – всегда джинсы, всегда широкие, никогда ничего фривольнее, никогда; объяснимо ведь, и все равно словно щелчок по носу: а не может быть ничего другого. Ни шорт не может быть, ни брюк, легкомысленных, романтично развевающихся брюк. Игнашка дернулась было навстречу ему, и пряжка ее ремня так хорошо ткнула в бедро, что Тихон не сдержался: «Зараза, да сними ты их». Она недовольно рыкнула. «Снимай!» - зашипел Тихон ей в рот. Игнашка моргнула, глядя ему в глаза. «Снимай», - попросил Тихон. Она послушалась, глядя на него почти круглыми глазами – встревоженно, с искорками испуга. Откуда он берется в ней, Тихон понимал. Не хотел признаваться, чего уж, старался забывать. Принимал, когда она поворачивалась к нему спиной, чтобы дать возможность облегчиться. Едва ли это можно было бы назвать по-другому. Эти их любовные игры напоминали танцы на полу, на котором рассыпано битое стекло. Вроде оно и заметно, вроде его совсем мало, а если наступишь – приятного мало. Приходится не столько наслаждаться танцем, сколько лавировать между осколков, коварными, насмешливыми иглами обломанных острий поблескивавших в темноте танцевального зала. Заметных, редких, но от этого не менее опасных. Из-за этого дурацкого ощущения, против которого ни он не мог ничего предъявить, ни Игнашка никак не возражала, и половой акт у них был физиологичным. Механичным. После чудесных, тягучих, эмоциональных ласк – механичным. Облегчающим, зараза его раздери. Не более того. Потому что, леший ее забодай, Игнашка была покорной. Любопытной – этого у нее не отнять, но не решавшейся как-то показать, что ей интересно. Сказать – тем более. Ей, видите ли, было интересно все, она, видите ли, ничего не знает, поэтому не может сравнивать. Можно было делать все, она, видите ли, не против. Ей, видите ли, сравнивать не с чем. Тихон иногда себя то ли дураком, то ли насильником ощущал, потому что на фоне своих прежних знаний, на фоне своего многочисленными экзерсисами усвоенного опыта не то чтобы героем-любовником себя считал, но не без основания полагал, что неплох, совсем неплох. И привык как-то, что его подруги наслаждались сексом, не в последнюю очередь потому, что он их удовольствие не в последнюю очередь преследовал. До первой не всегда доходило, но и в последней их удовольствие никогда не было. Тихон хотел быть щедрым любовником, он любил быть щедрым любовником, у него получалось. Ну или эти дуры все как одна врали, своими дурацкими стонами, своими выгибаниями, честными требованиями и телом, которое все-таки отзывалось. Ну хорошо: победы были легкими, девки не самыми искренними, а некоторые, когда уходили, или когда Тихон их выставлял, так и вообще унижались до обвинений в черствости, эгоизме и прочих прелестях. И любовником вдобавок ко всему он оказывался фиговым, хотя какими соловушками заливались, когда их прихоти оплачивались! И чему его это все научило? А ничему. Потому что с Игнашкой ничего из этого не действовало. Ни товарно-денежные отношения – уж с кем-с кем, а с ней сомневаться не приходилось, что ей нужен он, а не его кредитный потенциал. Ни ласки – Игнашка скорей насторожится и заподозрит его в нечистоплотной игре. Ни угрозы – ей есть куда сбежать от его угроз и чего доброго остаться там. И каждый раз, каждый из тех редких разов, когда она все-таки вымучивала из себя ночь у Тихона, как будто нужно было заново оживлять что-то застывшее в их отношениях за эти несколько дней. Или не вдохновляло ее то, что происходит между ними? Все было относительно неплохо поначалу. Ей нравились ласки, Игнашка с удовольствием позволяла ему пробовать новые, подставляла шею, с готовностью хихикала, когда он пытался щекотать ее, прикусывать кожу или легонько дуть на влажные ее участки; все было можно, все допустимо, где-то до паха. Потому что на этом уровне спотыкался и Тихон, не в силах преодолеть какой-то странный барьер, который регулярно возникал в его мозгу, и сама Игнашка, отказывавшаяся снимать свои боксеры до последнего. Да и потом - не снимавшая, скорее спускавшая на бедра, когда переворачивалась на живот и утыкалась носом в подушку. Чтобы Тихон смог получить удовольствие, видите ли. В конце концов, ему это важнее. Ну или что там она себе напридумывала. И тогда действительно казалось, что ему мерещились и жаркие вздохи, и жадные всхлипы, и ее руки, скользившие по спине, и что не было ее ладоней, стыдливо отдернутых от его ягодиц, и что ее бедра не касались его ног в интимных, самых близких ласках. Была только безмолвная спина и напряженные губы, от которых ему доставались невнятные поцелуи. И все равно, она была хороша, его химеричная Игнашка, потому что даже это, даже этот дурацкий анальный секс, который и оставался им, даже ее член, дурацкий кривой, недорослый член – даже это повышало его температуру, усиливало пульс крови и вызывало похотливую испарину. Она была восхитительно желанной, его Игнашка, и она была отвратительно непостижимой. Тихон подчас начинал раздражаться, из-за своей беспомощности, из-за Игнашкиной неопределенности, из-за того, что так и не мог сам себе объяснить, кто они друг другу. Потому что каждый раз, когда он что-то решал себе, Игнашка подсовывала ему какое-нибудь такое обстоятельство, которое ставило большой такой, сочный крест на всех его предпосылках. Приходилость подниматься с земли после ошеломляющего удара, которым его радовала судьба-красавица, и начинать все заново. То он фантазирует себе блаженное совместное будущее, «пока смерть не разлучит нас», а Игнашка выпаливает ему эту штуку про свой пол, верней, его отсутствие. Верней, наличие обоих полов. Или все-таки отсутствие пола? Она ведь – или он, гребаный он – так и отказывался признаваться, что сам о себе думает. Хотя и на Игната, и на Игнашу, лапулю мою, отзывалась, правда, все-таки злилась себе под нос, когда он ее осыпал розовыми, пушистыми, блондинистыми комплиментами. Она не отказывалась от типично женских обязанностей, только мужские давались ей куда легче. Хорошо хоть это было очевидным сначала, хорошо Тихон сам не делил особо домашние обязанности, потому что издавна сам был в состоянии и ужин себе приготовить, и рубашку погладить. То он смиряется с этим и снова планирует себе много-много радостей, чтобы выяснить, что Игнашка не только к идее переехать к нему остается равнодушной, но и мысль о замужестве и совместном семейном гнезде оставляет ее холодной. Если не сказать больше. Намерения Тихона озвучены были, он получил по морде, скорей, впрочем, не за сами намерения, а за форму их оглашения, и – тишина. Только эти непонятные взгляды, и наконец – реакция. Она, видите ли, себя невестой отказывается считать. А самое главное – Тихон по прошествии времени так и не мог сказать, возмущало ли ее само слово «невеста», или Игнашка вообще отказывалась от замужества, но боялась сказать ему об этом. У нее ведь всегда так. Она цепляется к каким-то мелочам, на их основании выказывает свое негодование, а потом оказывается, что это всего лишь перенос понятий, и возмущаясь частью, Игнашка возмущается целым. Просто задевать не хочет. Тактичная Игнашка, черствая Сипуха. И вот теперь эта мысль, снова и снова подплывавшая к поверхности, там, где необлекаемые пока в словесную форму страхи, тревожности, опасения: она действительно боится его? Или она боится чего-то в их отношениях? Тихон не проникся глубиной и революционностью Тимкиных идей об аннигиляции этого самого противопоставления «мужское-женское» путем разового посещения заезжего травести-шоу. Идея была глупейшей, Тимка попытался казаться оригинальным, а оказался сидящим в луже. Хотя кажется, шоу произвело на него сильное впечатление, куда более сильное, чем он сам ожидал – птенец отсидел все первое отделение, по-птенячьему открыв рот, так и хотелось туда червячка положить. Тихон, как ни странно, отвлекался все то время, которое присутствовал на шоу, на самые различные мелочи, чтобы отогнать от себя назойливую мысль, которая вызывала у него яркую, живую и понятливую антипатию к себе самому: шоу ему понравилось. Вопреки, мать его, всем убеждениям понравилось. Вопреки самому опыту, привычкам, окружающей среде – понравилось. Тихон никогда больше в своей жизни не повторит такой эксперимент, добровольно, по крайней мере. Но ребята работали азартно, выглядели органично именно в тех амплуа, которые выбрали себе, и смотрелись хорошо. Настолько хорошо, что при прочих равных, скажем так, не на «ябвдул», но на флирт, а возможно и на легкий телесный контакт, не влекущий за собой тяжелых горизонтальных последствий, он бы пошел. Потому что ребята, пребывающие в своих сценических масках, наверняка знали бы, что и как делать, как поэффектней пофлиртовать, как приласкать и подзадорить его мужское эго. Которое явно пребывало в некоторой растерянности уже не одну неделю его серьезных отношений с Игнашкой, серьезно так ставивших его в тупик. И кажется, непроизвольно именно это шоу что-то в нем сдвинуло. Только это «что-то», это дурацкое французское je ne sais quoi, скорее еще долго будет довлеть, прежде чем шлепнется ему на голову и придавит многотонным весом предрассудков и предубеждений. А еще шоу возбудило его. Это была самая что ни на есть идиотская ситуация: Тихон не раздумывая послал бы любого из тех красавчиков далеко и пехом, чего доброго и по морде дал бы, но при этом был постыдно, аномально возбужден. Идиотским образом и это было не до конца основано на самой привлекательности этих самых артистов. Почему-то Тихон, если бы внезапно воспылал желанием порассуждать о судьбах миров вместо простого и яростного секса с его неуступчивой Игнашкой, мог бы порассуждать о том, насколько эта двойственная ситуация, в которой он по собственному то ли легкомыслию, то ли наоборот глубокомыслию оказался, посодействовала его способности более гибко оценивать странные, далекие от официально одобряемого шоу-бизнеса, пусть и вполне себе мейнстримовые его жанры. До Игнашки он бы пошел туда, если бы пошел туда вообще, с друзьями, чисто для того, чтобы поразвлекаться, ну выпить, ну потому что это модно, но явно не отреагировал бы остро. Скорее всего, забыл бы уже на следующий день и вспомнил через пару месяцев, чтобы со скользкой улыбкой припомнить при случае: «это было тогда, когда те пидорки в городе были». Он наверняка не повелся бы на Тимкин энтузиазм и наверняка не принудил щенка довести до конца благое дело соединения несоединяемого. А ведь сделано это было не для того, чтобы братца поддеть, совсем же не для этого, а для того, чтобы себя проверить – действует ли на него безликое эротизированное, офеминизированное мужское так, как действует Игнашка. Причина ли его тяги к Сипухе – в его извращенных вкусах, ведь нравились же ему тощие, андрогинные барышни, или причина – в самой Сипухе? И ответ был, кажется, совершенно неочевиден. Примерно так же неочевидна была и ее реакция. Игнашка смотрела на него встревоженными глазами, в которых при желании и испуг можно было прочесть. Да все что угодно можно было прочесть в ее совьих глазах, если дать себе труд и заглянуть в них поосновательней. Только Тихон стягивал с нее джинсы, носки, скользил руками вверх к бедрам, обратно наверх, по ее атласным, сильным, рельефным, умопомрачительно не до конца женским и по-юношески стройным ногам, прижимал за тугие, недоуменно поджатые ягодицы к себе, чувствовал своим большим, мужским, до боли возбужденым членом ее маленький, кривой и тоже возбужденным, стыдился этого и все равно прижимал, заталкивал в спальню и стягивал брюки вместе с плавками с себя и все теснил Игнашку к кровати. Она должна была подготовиться, Игнашка, она ведь ответственная. Знает, что ее на выходных ждет, может даже, ненавидит это, или кто ее знает, что она чувствует, и все равно готовится, его преданная Игнашка, позволяет ему все, сама пытается наслаждаться, хотя ей бесконечно сложно расслабиться, дать себе слабину после двух с лишним десятков лет полного контроля, и прорываются между упрямыми паузами бесконечно желанные стоны, похожие на страстные, непроизвольные и такие возбуждающие. Тихон целовал ее жадно, стоя у кровати, и гладил по спине, узкой спине с крепкими мышцами, которая была знакомо и совсем неожидаемо узкой сверху вниз, в своем высокомерии не уступая женской талии ни пяди, и было бы так непривычно после Игнашки искать талию, искать уступчивые изгибы там, где их быть не должно. Он снова подбирался ладонями к лопаткам, которые Игнашка пыталась почему-то спрятать, отводя плечи назад – к вящей радости Тихона, вибрировавшего от странного, одновременно привычного и непривычного прикосновения ее груди к своей. Он прижимал Игнашку к себе, ища пальцами край майки, проверяя его, пробуя на прочность, а Игнашка что-то чувствовала, встревоженно вглядываясь в его лицо, вопрошая; и Тихон снова прятал руки в ее волосах, отвлекая, а другой рукой все проверял, что за кромка у ее майки. Игнашка подрагивала, отвечала на поцелуй, только отвечала, упрямая девка, но отвечала жадно, растерянно, извиняясь. Тихон осторожно взялся обеими руками за майку и рванул ее. С жалобным треском она разорвалась надвое, Игнашка пискнула, прижалась к Тихону, он сорвал с нее майку и отшвырнул. Боксеры снимать с Игнашки он пока не решился. Игнашка послушно опускалась на кровать, но упрямо пыталась как-то вывернуться, чтобы прижать руки ко груди, в почти объяснимом желании скрыть грудь, а Тихон не давал, прижимая ее к себе так, что сам задумывался, не расплющит ли он ей грудь и не достанется ли ему к утру совершенно плоскогрудый паренек. И хотелось целовать ее сильней, чтобы она забыла о том, чтобы выгибать поясницу и все плотнее сжимать бедра, пытаясь спрятать от него свою эрекцию. Помогало ли это ей – едва ли, но Игнашка по крайней мере знала, что делает все возможное. Помогало ли это Тихону – едва ли, потому что все равно их непонятный страстный угар превратится в скомканный и стыдливый пшик, когда Игнашка почти привычно изовьется ужом и перевернется на живот, а Тихон потянется за опостылевшими презервативом и смазкой. Он приподнялся на локтях, заглядывая ей в лицо, и с каким-то облегчением увидел, что она лихорадочно блестит глазами в темноте. - Ты как? – прошептал он. - Ты придурок, - тоже шепотом отозвалась она. Тихон засмеялся. Спрятал лицо на ее шее, поцеловал. Выдохнул в ключицу, поцеловал. Провел языком по грудине, повторил след цепочкой поцелуев, подул на них, провел языком по груди. Ее было совсем немного, и это было так удобно, так щедро, так милосердно; можно было втянуть маленький сосок и прикусить его, можно было постараться и захватить добрую половину груди. И поиграть с другой. Провести языком по контуру ребер, зачем-то прикусить кожу на боку, втянуть запах ее пота, смешивавшийся под мышками с потом, успокаивающе погладить по груди, когда Игнашка попыталась прижать руку к боку, завести ее руку за голову и снова вдохнуть запах пота, чтобы попытаться определить, что он чувствует, определяя этот запах как почти юношеский, не до конца женский, и снова переместиться к Игнашкиным губам, не сразу отозвавшимся на поцелуй, упрямо медлившим. Только Игнашка проигрывала Тихону, по многим параметрам проигрывала, потому что ее ноги не прижимались больше друг ко другу в отчаянной решимости, а расслабились, она вроде даже уперлась в постель пятками, отстоявшими друг от друга на пядь, если не на две; Тихон устроил руку у Игнашки под затылком и скользнул другой вниз к бедру и на ягодицу, прямо в Игнашкины шелковые боксеры, благо она выгнулась в пояснице и еще шире раскинула ноги, хм, и свела бедра в инстинктивной попытке удержать тремоло рефлекторной дрожи. Интересно, какого цвета сегодня ее боксеры, мельком подумал он и после: а не становится ли он фетишистом, и снова целовать, снова массировать пальцами кожу под волосами. Игнашка попыталась отодвинуть Тихона от себя, снова скрыть то, о чем Тихон знал, но предпочитал игнорировать – свою эрекцию, и сделала это по-детски нерационально, закинув свою правую ногу на его правую, попыталась еще раз, только у них все-таки разные весовые категории; Тихон только и сделал, что улегся на бок. Хочет Игнашка роптать – пусть ее, пусть развлечется. Все равно никуда не денется, никуда она не денется, его Игнашка. И Тихон перевернулся на спину, увлекая Игнашку за собой, на себя. Ей стало страшно; она забилась в его руках, попыталась вырваться, явно не понимая, чего он хочет, его решительная Игнашка, и Тихон успокаивающе провел рукой по ее спине, опустился на ягодицы, снисходительно наслаждаясь шелком под ладонью, и глядел на нее, упершуюся предплечьями в его грудь и тянувшуюся лицом к его лицу, изучая и пытаясь угадать. Она была красавицей, хотя нет, не была, привлекательной, возможно, но не красавицей. Или все-таки была – только не для женщины красивой, а для тех, кто прыгали там на сцене, играя своими дурацкими боа, и так ловко ими управляясь, что казалось, что они у бабушек своих газовые шарфики тягали, а у матерей шпильки. И она смотрела сейчас на него, недоумевая и выжидая, затаившись на его груди, а Тихону хотелось чего-то, чему он сам долго не сможет еще подобрать верное слово. В конце концов он же не Тимка, наученный говорить на самые абстрактные темы в самых разных учебных заведениях, он человек дела. Он же – и человек слова, и он давно дал его себе, что не отпустит ее, его недоумевающую Игнашку. Он потянул ее на себя, понуждая поцеловать его, и закрыл глаза, готовясь наслаждаться. Игнашка училась начинать поцелуй. Игнашка училась искать ритм. Игнашка училась чувствовать партнера. И где он раньше был, ее партнер, что не думал ее еще и этому учить? Это было сладко, так чувственно, что Тихону приходилось иногда со свистом втягивать воздух от ее неуклюжих попыток – или от острых локтей, так неудачно проходившихся по ребрам. А еще она совсем не протестовала, когда Тихон осторожно стягивал боксеры, сначала руками, потом еще и ногой себе помогая, только устроилась поудобней, и удовлетворенно вздохнула. Тихон ждал от себя многого, что испугается, что задрожит в отвращении, что примет, а думать было лень, хотелось наконец, чтобы она изогнулась привычно и устроилась покорно на живот, потому что он почти привык еще и к этому; и Тихон продолжил позволять ей целовать себя. Игнашка послушно раздвинула ноги, когда он скользнул между ягодиц скользкими от смазки пальцами. Она соскользнула с него, с боязливым интересом следя, за его плечами, зная, отлично зная, что он натягивает презерватив, в каком-то унисоне с его движениями сгибая в колене левую ногу, чтобы прикрыть свой пах, и согласно улеглась на живот. Тихон обнял ее и поцеловал потное плечо. Заглянул в лицо – она следила за ним краем глаза, внимательно, со скрытым интересом, и ждала. Он выдохнул и поцеловал ее, положил руку на грудь и сжал ее. Она щедрая, его непокорная Игнашка. Она искренняя, его скрытная Игнашка. И, как оказывается, отзывчивая. В квартире было тихо; в доме – почти, кто-то смотрел фильм, кажется. Машины изредка проезжали под окнами. Игнашка спала у него на плече, уткнувшись в него, прижавшись к Тихону, даже ногу на него закинув; он сам хотел заснуть побыстрее, а вместо этого лениво поглаживал по плечу и слушал ее дыхание.