О доверии и прочих тараканах

Игнашка просыпалась неохотно. Всегда просыпалась так, сколько себя помнила. Ничего для нее не было лучше, чем поваляться лишние пять минут, и еще немного, и еще, потянуться, перевернуться на живот, блаженно вздохнуть и прислушаться к тому, что творится в мире, ожидая, что мир будет и дальше жить, а она – лежать, созерцать, не вмешиваться. Но уже который десяток лет мир требовал, чтобы и она просыпалась, и Игнашка подчинялась. Тяжело вздыхала, поднимала голову и оглядывалась. Искала свое место и после усилия выскальзывала из постели. Бабка возмущалась, что она растет такой лежебокой. Дед, которого Игнашка так и вообще не помнила, не спешил ее будить, только говорил ласково-нейтральное: «Вставай давай», – и забывал о ней на двадцать минут. А она дремала дальше, поджидая знаков, которые понудят ее выпрыгнуть из постели и рвануться навстречу дню. Иногда это было даже интересно – начинать бодрствовать. Но всегда хотелось чуть больше поваляться, чуть больше понежиться в полузабытьи. Тихон, кажется, не спал уже давно. Игнашка прислушивалась к пальцам, легко скользившим по ее спине, и заставляла себя не дергаться, чтобы он не понял, что она не спит больше, и продолжал. А так хотелось выгнуться по-кошачьи, может даже заурчать, легонько прикусить его за плечо, услышать резкий вздох, насладиться паузой и лизнуть в унисон с его сочным выдохом любой участок кожи, который попадется под язык, и снова слушать его блаженные вздохи. Хотелось – а было страшно: а ну как поймет не так ее легкомыслие, а ну как решит, что она по-дурацки себя ведет? Хорошо Тихону – его возраст и статус многое позволяли, и особенно разные фривольные ласки, о которых Игнашке в ее воинствующей невинности никто ни слова не сказал. А еще у него была замечательно надежная грудь. Игнашке было совершенно непривычно просыпаться рядом с Тихоном. Хотя с точки зрения пространственных отношений «рядом» было не совсем верным словом и то, как она устроилась, описывало лишь частично. «На» нем было куда точней. Игнашка вслушивалась в то, как колеблется его грудь, пыталась прочувствовать ладонью стук его сердца и старалась дышать как можно поверхностней, чтобы Тихон не осознал, что она вполне проснулась и можно начинать новый день. Он лениво поглаживал ее самыми кончиками пальцев по предплечью, изредка – совсем изредка, до обидного редко – касался губами волос и скорее всего не спал уже давно. Хотелось заглянуть ему в глаза. Хотелось, чтобы он ее поцеловал. Хотелось его поцеловать. Вечер был странным. Тихон как-то непонятно себя вел, то был полон энтузиазма, то вел себя совершенно вяло, даже отрешенно, обдумывая планы по захвату миров вообще и отдельно взятых тендеров в частности. Еще и этот дурацкий клуб, который с прагматичной Игнашкиной точки зрения был слишком – ярким, шумным, выхолощенным, искусственным. Слишком пафосным, короче. Вот, допустим, если бы ей захотелось поплакаться Толику на то, что она нифига в современной системе высшего образования не понимает, Игнашка выбрала скорее всего ее родную кухню. Если бы она захотела поплакаться Лёнечке, что в их городе, да даже в тех торговых центрах в Москве, на посещение которых она решалась, ей крайне сложно подобрать вещи, то Игнашка точно так же выбрала неприметную пиццерию в паре кварталов отсюда, в которой на столах лежали скатерти, а на них стояли шарообразные вазочки, а в них плавали одинокие цветочки, вроде герберы. Игривые такие, оранжевые. Но это так. ЕСЛИ БЫ. Толику она скорее всего буркнет, что за самовлюбленные павлины ей читают лекции, когда будет везти его сюда к родителям. Лёнечку можно заставить, ну или подкупить, если вдруг на свою голову сильно захочется что-то новое, но это ей надо вообще быть самоубийственно беспечной. И вообще, чего языком зря о зубы бить? А в тот клуб Игнашка больше ни ногой. Если Тихон вдруг захочет развлечений – пусть идет с друзьями. Игнашке там больше делать нечего. А Тимке можно подсыпать в кофе фенолфталеину, чтобы знал в следующий раз, как на такую дурь брата с ней тащить. Нечего там делать, просто нечего. Да еще и прикрываться вон теми словоблудными идеями. Ото всех революций, особенно тех, которые устраивались на отдельно взятых кухнях, хорошего ничего не получалось. А особенно от тех, смысла которых не понимают даже сами революционеры. Да и вообще, как можно вещать об идеологическом новомыслии, основываясь исключительно на шоу мужиков в париках? Нет, конечно, они были неплохими. Некоторые даже вполне органичными. Так и тянуло посмотреть на них, потому что народ реагировал бурно, радовался, визжал. Игнашка сама не могла понять, почему так упрямо настаивала на том, чтобы игнорировать их и сидеть спиной к сцене. Но смотреть на них не хотелось, словно зрелище людей, которые примеряли на себя тряпки, не положенные по статусу, ранило ее. Она-то сама чувствовала чуждость многих шмоток. Страшно было примерять ботинки, которые понравились ей и которые стояли в женском отделе – пусть ее дюймовочий сорок второй, пусть каблука всего ничего, пусть все совершенно нейтральное –черная кожа и черная строчка, и колодка как раз для нее, узкая, с невысоким подъемом, для неширокой ступни с широкой пяткой, но они стояли в женском отделе. А еще страшней было, купив такие вот ботинки, идти в шмоточный магазин, а там – прямиком в мужской отдел, потому что джинсы для женских фигур на ней не сидели совершенно – там талия нужна была, чем Игнашка похвастать не могла. И ладно раньше, до того, как Тихон забрался Игнашке под кожу, захватил мысли, аннексировал сердечные движения – тогда можно было это все не глядя покупать. А сейчас? Сейчас нравилось вызывать одобряющую улыбку, нравилось выглядеть парой ему, не обтрепанным рабочим классом рядом с преуспвающим средним, а таким же средним, пусть и не до конца утвердившимся. Вот только каждый раз, напяливая что-то не серое, не темное, не аморфное, казалось, что Игнашка незаконно присваивает себе право на вещи, которые никогда – никогда – не будут принадлежать ей по праву. Только если по наитию, может по необходимости. Вот рабочие комбинезоны, спецовки и ботинки – да, законно. А что-то с претензией – и уже становилось страшно, потому что народ смотрел, и кто его знает: а ну как осуждал? И злость разбирала, что вот эти сильные, откормленные, тренированные мужики почему-то решали, что им мало быть мужиками, еще и в женские корсеты влезть надо. Неужели им так плохо жилось в тех ролях, которые им отведены? Все же на месте, все – внешность, статус, что там еще можно затребовать, ан нет, надо еще чего-то себе присвоить, надо еще какую-то границу под себя выгнуть. Как будто им легче станет, когда кто-то непонятный, но вроде сильно авторитетная референтная личность, скажет им: молодцы ребятки, классные бы из вас бабы получились. И эти ребятки повесят свои боа на спинки стульев, сотрут макияж, снимут корсеты с накладными сиськами, высвободят члены из тех тряпичных тюрем, вздохнут полной грудью в мужских рубашках и потопают домой к своим традиционным ролям. И смыслу вот в таком фрондерстве? Игнашке вообще казалась странной не только сама идея вот этого шоу, но и Тимкина пылкость. И если она могла как-то объяснить себе причины, по которым здоровые, нормальные, определенные мужики могли рваться в terra incognita противоположного пола, то чего Тимка разбушевался со своими этими революционными идеями, понять было сложно. Казалось: живи и давай жить другим, так нет же – нужно было лезть со своим уставом во всевозможные монастыри, а самое главное, вещать о вещах, в которых он ничего не понимал. Игнашке было бы куда понятней, если бы об этом высвобождении подсознания, аннигиляциях, суперпозициях и прочих интерсексуальностях Тихон вещать бы начал – в конце концов он это на собственной шкуре испытал, пусть и опосредованно, или там Лёнька – этот крысеныш с такими вещами любит пошутить. Или Федорыч тот же, ведь живет не совсем в рамках допустимого. Так нет же – Тимка, который ни себя толком не знает, ни все эти межполовые заморочки. Полез, блин, орало-мученик. Влез, блин, устроил бурю в стакане воды. И кому от этого стало легче? Явно не Тихону, иначе не вспыхнул непонятными страстями. И не сбежал бы с половины шоу. И вообще, ему, кажется, тоже не понравилось. Потому что такими вещами зря они шутили. Как это – в доме повешенного о мыле не говорят? Она вздохнула чуть глубже, чем «во сне», и осторожно царапнула его грудь, как бы рефлекторно. Тихон, кажется, поднял голову и посмотрел на нее. – Проснулась, соня? – ласково спросил он. Ласково, правда ласково. Игнашка даже задохнулась на мгновение от счастья. Ей было страшно пару секунд, когда они вернулись после этого идиотского шоу, и потом еще пару раз, что Тихон пытается ее наказать, что ли, или как-то иначе виноватой сделать, что вот эти придурки там дурачились, а для нее это ведь не просто причина для смеха, а очень даже серьезно все. И для него через Игнашку. А у него были ласковые пальцы, пусть и грубая на них кожа, которая самую малость царапает ей кожу, сейчас где-то под лопаткой. И сердце бьется так ровно-ровно, так доверительно. И голос над самым ухом, ласково спрашивающий такую глупость. Игнашка снова вздохнула, на сей раз полной грудью, и переместила щеку ближе к ключице. Она угукнула и выглянула из-за прядей, улегшихся на ее лице. – Доброе утро, – буркнула она, свела плечи назад и придержала зевок. Тихон убрал волосы с ее лица. – В туалет меня пустишь, захватчица? – добродушно спросил он, изучая Игнашкино лицо темными, паточными глазами. Игнашка опустила голову ему на грудь и согласно угукнула. Тихон засмеялся, и от волнообразных движений его груди ей стало так хорошо, так тепло, что выпускать его никуда не хотелось. Игнашка вытянула губы, коснулась ими воздуха в паре миллиметров от его кожи и продолжила лежать, поджимая пальцы на ногах в надежде, что он ничего этого дурацкого и сентиментального не заметит. – Так, прелестное создание, – Тихон даже хлопнул ее по спине в подтверждение своих слов, – ну-ка дай мне встать. Она недовольно заворчала и стекла на кровать рядом с ним, зарываясь лицом в подушку, смакуя такие чудесные моменты пробуждения. Тихон поднялся рядом с ней, помедлил, поцеловал лопатку, хребет, стянул одеяло чуть ниже и даже поясницу поцеловал, и помедлил. – Кофе делать, Сипуха? – наконец спросил он. Игнашка подсунула руку под подушку и сыто потянулась. – Лучше какао.– Самодовольно сказала она в подушку. – И с корицей. И там еще пряники есть. – А что мне за это будет? – Тихон как-то ловко переместился к ее уху. Игнашка скосила на него глаз: он следил за ней все теми же паточными глазами, глухо кипевшими где-то в самой глубине. Ей стало страшно. И совсем не потому, что он мог с ней сделать. А от того, что собиралась сделать она. – А ты принеси, – глухо произнесла она, надеясь, что он не услышит, недопоймет или сделает вид, что ничего и сказано-то не было. И очень-очень надеясь, что он как раз правильно все поймет. – Я принесу, – пригрозил Тихон утробным голосом над ее скулой. – Я принесу, Сипуха. Игнашка хмыкнула, не отводя от него глаз. Хорошо, что она проснулась рано от непривычной насыщенности ощущений, хорошо, что Тихон отказался спать долго, хорошо, что на улице еще только начинал устанавливаться пасмурный день – в недотьме было проще идти по краю. Тихон прикусил кожу на ее плече и помедлил еще немного. Он ушел, хлопнула дверь в туалет, и Игнашка наконец выдохнула. Опустив две кружки на тумбочку, Тихон убрал волосы с ее шеи, и Игнашка снова затаила дыхание, жаждая его интимных прикосновений. Почему-то они именно так ею и расценивались, потому ли, что кожа на затылке особенно чутко на него реагировала, или потому, что Тихон был единственным, кто к ее коже там так прикасался. Она выгнула шею, подставляя еще и хребет под его губы, и уперлась ладонями в кровать, готовясь переворачиваться на спину. Тихон забрался рукой под ее грудь. И вроде как-то неудобно должно быть от нечищеных зубов, от спутанных волос и неумытой физиономии, а думалось совсем о другом, верней, ни о чем не думалось, только хотелось еще немного кожи под его руки подставить, еще немного его кожи своими руками захватить, и ногу закинуть на его бедро, и прижаться животом к его животу. Тихон полусидел в кровати, лениво потягивая кофе, на его груди устроилась Игнашка, натянувшая одеяло до самых ключиц, из-под бровей хмурившаяся на свое отражение в зеркале напротив, на дверях этого идиотского гигантоманского шкафа непонятного беспокойного цвета. Руки у нее вроде ничего смотрятся, кружку, кажется, уверенно держат, после неожиданно бурных ласк Тихона. Еще бы зеркальные эти панели дурацкие куда ликвидировать, было бы совсем хорошо. -Тебе вчера вообще понравилось? – неожиданно спросил Тихон. Она замерла. Завозилась, якобы устраиваясь поудобней, и при этом тянула время, стараясь не встретиться с Тихоном взглядом в зеркале. – Что? – наконец осторожно спросила она, косясь в его сторону и суетливо одобряя себя за то, что кружка в руках не дрогнула. – Шоу это, – недовольно бросил он. Игнашка прищурилась и посмотрела на него, вздернув бровь. – А должно? – после паузы бросила она, за легкомысленной интонацией пряча облегчение. Тихон похлопал по одеялу. – Хороший вопрос, – усмехнулся он. – И как, должно? Игнашка засопела, обдумывая ответ. – Смотря кому, наверное, – наконец решила она; поколебавшись, Игнашка все же поинтересовалась, глядя в кружку и с опасением ожидая ответа: – А тебе? – Они хорошо работали, – усмехнулся Тихон. – С огоньком, с азартом. – То есть тебе понравилось? – разочарованно уточнила Игнашка. – С чего ты взяла? – лукаво отозвался он. Игнашка подозрительно посмотрела на него, оценила насмешливую улыбку. – Не понравилось? – с надеждой спросила она. Тихон отрицательно покачал головой. Игнашка боднула его лбом и заулыбалась. Тимка все-таки не удержался и предстал пред светлы очи Тихоновы аккурат к ужину. Игнашка открыла ему дверь и бодро поздоровалась, с интересом глядя на объемную шапку, которую он натянул на самые брови. Тихон выглянул в прихожую и хмыкнул: – Что это у тебя за колпак такой на голове натянут? Опять, что ли, на курсы парикмахерского искусства нарвался? – Да нет, – Тимка поморщился. – Башка по такой погоде мерзнет. – А чего вы ушли-то? Самое же интересное после перерыва было. – У нас тоже, мелкий, – ухмыльнулся Тихон. Тимка осклабился в ответ. Игнашка недовольно осмотрела его и ткнула Тихона в плечо, типа изображая свое недовольство его самцовой похвальбой. – Блин, пошли ужинать, – недовольно бросила она и попыталась протиснуться мимо него на кухню. Тихон обхватил ее и прижал к себе. – Только все равно, вы реально много пропустили. Они классно работали, реально классно! Там такой драйв был, народ весь на ушах стоял., – Тимка шел за Тихоном, направлявшим Игнашку на кухню. – Сразу видно, что профессионалы. У них реально классно получилось, и концепция, и хореография, и номера шикарно подобраны, вот конкретно, если бы не знали, что это парни, можно было бы за женщин принять. Талантливо работали, честно! Игнашка бросила на Тимку беглый взгляд и положила руку поверх руки Тихона, уютно пристроенной на ее талии. А он остановился у окна кухни, опустил подбородок на Игнашкином плече и с насмешливой улыбкой слушал восторги младшенького. – Так с твоей идеей о суперпозиции как дела обстоят? Чтобы ни мужского пола, ни женского, а? – спросил он. Тимка плюхнулся на стул. – В смысле? – отстраненно переспросил он, не желая переключаться с восторгов о возвышенном артистическом мире на бренные и суетные дела мирские. – Ну в смысле, что ты тут вещал, что мол пора распрощаться с разделением по полам, надо мыслить глобально, ширше и глубже, ну и остальное твое бла-бла. Тимка задумался на пару секунд. – Да ладно тебе, фигня какая, – наконец махнул он рукой, неловко улыбнувшись. – Что так? – Тихон опустил руки на Игнашкины бедра, все так же держа подбородок на ее плече. Она прислонилась к нему, с любопытством глядя на Тимку. – Ну как бы... – Тимка замялся. – Все-таки, допустим, у европеоидов не настолько сглажены чисто физиологические особенности, чтобы мужчины так просто сошли за женщин. Наверное, это не так просто. В конце концов, традиционное разделение ролей не на пустом месте возникло, например, мужчины все-таки не просто так более склонны к тяжелому физическому труду, а женщины, допустим, к бытовым хлопотам всяким. В соответствии с физиологией, строением тела, и все такое. – Слышала, товарищ автомеханик? – Тихон заглянул Игнашке в лицо. – Ты более склонна к бытовым хлопотам. Так что кончай капризничать и принимайся выбирать обои в гостиную. Игнашка выразительно закатила глаза и продолжила стоять с ним в обнимку. Тихон развеселился, поцеловал ее шею и выпрямился. – Давай уж за стол, бытовая хлопотунья. А то еще прямо сейчас сбежишь шить шторы на кухню, – сказал он. – Ага, вот прям сейчас шнурки поглажу и побегу, – самодовольно огрызнулась она и уселась за стол. Тихон принялся сливать воду с макарон. Тимка посмотрел на Тихона, встряхивавшего макароны в кастрюле, на Игнашку, невозмутимо восседавшей за столом, и тяжело вздохнул. – Такое ощущение, что вы меня троллите, – недовольно признал он. – Ну да, ну да. Вот прямо только об этом и думаем, как бы это тебя потроллить, – усмехнулся Тихон и пригнул его голову ко столу. – Ладно, не дуйся, давай налегай. – Я не дуюсь, – по-детски огрызнулся Тимка, дернув головой, высвобождаясь из-под тяжелой Тихоновой руки. – Я просто не понимаю, чего вы ушли оттуда. Можно подумать, альтернативная поп-культура пришлась не по вкусу вашим чувствительным среднеклассовым вкусам. – Тимка, в отличие от некоторых альтернативных раздолбаев мы с Сипухой среднеклассово работаем, и ты знаешь, странным образом устаем. И суббота и у меня и у нее рабочая была. Делали бы они его хотя бы до полуночи, было бы окей. А так пусть развлекаются те, которые в субботу до полудня спали. Вот ты, например, во сколько вчера взодрался? – Я, между прочим, некоторым на доме помогаю! – возмутился Тимка, обличающе глядя на него и указывая пальцем. – Не перетрудился, маленький? – заботливо спросил Тихон; Игнашка хрюкнула, сдерживая смешок. – А ты чего смеешься? – Тимка негодующе уставился на нее. – Я, понимаешь ли, пашу на ваше совместное благо, а ты даже кухню отказываешься обставлять! Мать, блин, все уши прожужжала. Достала уже. – Буркнул он в сторону. Игнашка застыла и посмотрела на Тихона, пытаясь как-то определить по его реакции, как ей вести себя дальше. – А ты на людей не кидайся, – сухо сказал Тихон, тяжело глядя на Тимку. Тот вскинулся было, чтобы огрызнуться, но сник под его взглядом. – Приятного аппетита. Через несколько минут Тихон небрежно поинтересовался: – Что за фигня там с матерью? – В смысле? – недовольно буркнул Тимка, отвлекаясь от макарон. Игнашка замерла с вилкой во рту. – Насчет чего она тебе все уши прожужжала? – пояснил он. – Ай, – Тимка отмахнулся. – Батя послал меня с ней на рынок, типа закупаться, все дела, а там теть Галя была. Ну там то-се, закупки, ремонты, у теть Гали сноха, ну и на два часа устроили концерт, какие у них снохи хреновые. – Он в артистичном отчаянии зажмурил глаза и приложил ладонь к голове. – Что за фигня? – сухо сказал Тихон. – Да блин, фигня как есть, – скривился Тимка. – Маман вообще кидается из крайности в крайность. То, блин, все в шоколаде и зебест, то резко с теть Галей друг другу плачутся, как их ни во что не ставят, и вообще подрастающее поколение такое хреновое, и вообще они старались, чтобы их свекрухи ни слова плохого о них не сказали, а сейчас все только о себе думают, старших ни во что не ставят, – возмущенно тарахтел он, заводясь все больше. – И как бы понимаешь, что стадный инстинкт, типа одна начала, а другая продолжает, а злость все равно разбирает. Она еще потом в машине до самого дома ныла. Достала, блин. Ну еще, что молодежь нынче такая хреновая пошла, и вот что у меня что на голове, что в голове фигня полная творится. Игнашка опустила вилку и посмотрела на Тихона. Он облокотился о стол и хладнокровно сказал: – А нефиг такими дурацкими прическами щеголять. – Почему это дурацкими? – вскинулся Тимка. – Нормальная молодежная прическа; между прочим, вполне надежный маркер субкультуры, чтобы ты знал. Тихон хмыкнул и сдернул шапку с его головы. – Опять дреды, – развеселился он. – Тимка, ты повторяешься! – Отдай шапку, придурок! – Тимка подпрыгнул и попытался ухватиться за нее. Тихон подразнил Тимку еще недолго и отдал шапку. – Ешь давай, – коротко бросил он Игнашке, отстраненно следившей за их возней. Тимка ушел домой; Игнашка стояла в коридоре, опустив голову. – Ты чего, Игнаш? – спросил Тихон, опуская руки ей на плечи и заглядывая в лицо. Она дернула плечами. – Я твоим родителям не нравлюсь, – обреченно сказала она. – И что? – невозмутимо поинтересовался Тихон. – Ты мне нравишься. Игнашка тяжело вздохнула и пожала плечами. Тихон прижал ее к себе. – Нравишься ты им. Ты просто теть Галю не знаешь. Та еще сплетница. Мать когда с ней встречается, по пять часов может всем косточки перемывать. Она и меня во всех тяжких обвиняла, и Тимку. Так что ничего удивительного, – успокаивающе говорил Тихон ей в волосы. – На эту фигню внимание обращать явно не стоит. – Ну... – Игнашка положила руку ему на грудь, разгладила ворот его рубашки и задумчиво сказала: – Правда ведь ничего тебе не помогаю. Ну в смысле, ты же дом вон строишь, и мы там типа вместе должны жить. Ну как бы ты там все делаешь, а я не очень. Только там по мелочам всяким. Наверное, правда нехорошо. – Так это же легко исправить, Сипуха, – улыбнулся Тихон, любуясь ею. Игнашка подняла на него обнадеженный взгляд, и Тихон пояснил: – Ничего ведь не стоит, например, в субботу поприсутствовать при завершении обустройства санитарно-технических помещений, м? – Не могу же в субботу, – виновато сказала Игнашка. – Я же за Толиком еду. Тихон замер и опустил руки. – Ты с этим Толиком носишься, как дурак с писаной торбой, – холодно сказал он. – Почему это? – Игнашка опешила от неожиданности; два простых слова прозвучали неожиданно колюче, она сама не ожидала. Вроде чувствовала, что так не должно быть, а что дальше делать – не представляла. Только стояла напротив Тихона, все так же держа руку на его груди и растерянно глядя на него. Тихон убрал ее руку с груди. – Толик у тебя от каждой бочки затычка, – пояснил он. – Толик то, Толик се. Толик сказал поступать в Москву на заочное, ты поступаешь. Толик сказал контрольные по таким и таким учебникам делать, ты контрольные именно так и делаешь. Толик сказал за ним приехать, ты едешь. В субботу, блин. Конечно же, лучше поехать к черту на кулички, чем на дом. А потом мы стоим такие невинные и хлопаем ресницами: ах-ох, я маме не нравлюсь. Игнашка молча проскользнула мимо него и начала обуваться. Тихон ушел в гостиную и включил телевизор. Она постояла немного, одетая, послушала, как он работает, ровно сказала: «Пока», – и пошла к Федорычу, так и не дождавшись ответа. Утром понедельника Федорыч внимательно осмотрел хмурую Игнашку и подумал, что любопытство страшный зверь – оно действительно способно разодрать на части. Она была загадочно молчалива, романтично рассеянна и меланхолично отрешена. Спрашивать, что случилось, Федорыч счел недостойным. Захочет – сама расскажет. Но любопытство не просто требовало выспросить у нее все подробности, но еще и варианты допроса и способы добычи информации предлагало. Игнашка не захотела делиться своими тяжелыми думами ни во вторник, ни в среду. Ее настроение особо не изменилось; а любопытство зверствовало. Робко, но все более энергично подавала свой голос и совесть: ребнок страдает, вроде как, а он вместо деятельного сочувствия то требует кофе, то отсылает ее в аптеку за жаропонижающим, то в магазин за чаем. И все – дела важные, которые требуется выполнить просто немедленно, несмотря на погоду и позднее время. Игнашка угрюмо зыркала колючими глазами из-под хмуро сведенных к переносице бровей – и послушно топала по побегушкам. Федорыч печалился, что провокация не действует, без особого энтузиазма потреблял продукты, доставленные ему сквозь циклоны-расстояния-темень кромешную, и разрабатывал очередной коварный план по добыче информации. На умеренно настоятельные приглашения составить компанию за чаем перед сном грядущим она мотала головой и шла в свою комнату. Вроде как следовало бы думать, что у ребенка очередная драма, трагедия и «все померли», но именно осознание того, что драма-трагедия – очередная, и позволяло совести Федорыча, даме, исключительно компромиссоспособной, сворачиваться уютным клубочком и проваливаться в приятную дрему. Самым похвальным, с точки зрения повидавшего виды Федорыча, было то, что Игнашка не вздыхала на молчащий телефон и не отрывалась от технологических процессов на каждую его вибрацию, а упрямо занималась своими должностными обязанностями. Четверг тоже грозил не только легким метеорологическим ненастьем, но и продолжающимся сплином Игнашки. Федорыч увлеченно ковырялся во внутренностях одной машины, Игнашка сосредоточенно лечила другую. С учетом этих обстоятельств явление Тихона было неожиданным. Где-то даже эффектным. Федорыч заулыбался, направился к нему, чтобы пожать руку. – Что, мимо проезжал? – ухмыльнулся он. – И все-то ты знаешь, старый лис, – невозмутимо ответил Тихон. – Как житье-бытье, как здоровьечко? – Так ведь как житье, так и бытье. А отчет о здоровьечке желаешь полный или формальный? Тихон усмехнулся. – А уж сам выбирай, Федорыч. Главное, не растягивай на пять часов без перерыва на обед. – Жив здоров, господин капиталист, чего и тебе желаю, – Федорыч лукаво посмотрел на него поверх очков. – Не составишь компанию за чашечкой кофе? – С удовольствием, Артур Теодорович. Готов, так сказать, внести посильное участие путем предоставления в ваше полное распоряжение полукилограмма коврижки российской свежей. – Ах, Шведов, знаешь, как уважить старика. Ну я пошел делать кофе, что ли. Мелкая, на твою долю кофе делать? – Нет, – раздраженно отозвалась Игнашка из-под капота. – Эх, молодежь. Не ценит простые плотские радости, – печально вздохнул Федорыч. – Все бы им трюфелей да амброзии. Недовольно повздыхав, понегодовав, он наконец закрыл за собой дверь. Тихон подошел к Игнашке. – Ты долго еще будешь дуться? – сухо осведомился он. Она вынырнула из под капота и уставилась на него. – Ты чего несешь? – недовольно спросила она. – На телефонные звонки принято отвечать, ты в курсе? – Ну так ты вроде как получил ответ, – бросила Игнашка, обходя машину. – Или тебе эсэмэску на пергаментной бумаге курьером доставлять надо? Тихон оперся о машину, хмуро глядя на нее. – Не соизволит многоуважаемая Сипуха познакомить меня с этим загадочным Толиком? – учтиво склонил он голову. Игнашка стянула перчатки и бросила их на верстак. – Соизволит. Не будет ли так любезен многоуважаемый Шведов прибыть вечером субботы по некоему адресу ко времени, которое будет сообщено ему дополнительно, с этой самой целью? Желательно не в смокинге и белых штиблетах, а в чем-нибудь, способном без особого ущерба пережить грязь. – Игнашка была замечательно холодна, глаза ее были прищурены вполне в духе Федорыча, по-детски обиженно подрагивали губы, и на ее совершенно не хотелось злиться. – Коврижку есть пойдешь? – подходя к ней, спросил Тихон. – Работы много, – Игнашка опустила голову, избегая его взгляда. – А подумавши? – он совершенно ненужным движением убрал прядь с ее щеки и помассировал шею. – Она вкусная, свежая. – Правда работы много, – она подняла на него теплые растерянные глаза. Тихон прижался щекой к ее щеке. – Ну ладно. За тобой заехать сегодня? – прошептал он ей на ухо. Игнашка сглотнула. – Может, в субботу? – беспомощно спросила она. Тихон шумно выдохнул. – Ладно, в субботу, – сдавленно сказал он, пытаясь не злиться. Он ушел к Федорычу; Игнашка добрые пять минут снимала и надевала замасленные перчатки, пытаясь сообразить, что и зачем она делает.