О доверии и прочих тараканах

Следить за Игнашкой, собиравшейся делать что-то радикальное, жизнеопределяющее, глобальное, могло быть тем еще удовольствием, если бы она показывала это посторонним. Показать другому, что она не может определиться с маркой телефона – фигня какая, да без проблем. Тут и определять не надо: немного полазил по форумам, немного почитал всякие журналы, немного поизучал оценки экспертов, и вот он тебе, готовый выбор. Сложнее могло оказаться с мебелью. Она же вся практически на одно лицо; Тихона, почти два часа изучавшего возможности комбинирования покрытия кухонной мебели с дверными ручками, механизмом выдвижных ящиков и отделкой кантов Игнашка была где-то готова понять, главное – чтобы он ее не трогал. Сложнее было с напольным покрытием – его было столько, что Игнашка заскучала на третьей странице, но пришлось подавать свой совещательный голос, потому что хотелось, чтобы и ногам тепло было. Неожиданно для себя и к удовольствию Тихона она включилась в активное обсуждение обустройства гаража. Кто бы сомневался, посмеивался он – и под шумок поинтересовался, а какую бы машину она бы хотела себе. Желательно малолитражку. «Желательно малолитражка» особого энтузиазма у нее не вызвала, но о машинах прелестное создание с полустершейся сипухой на ключице говорить могло бесконечно, и желательно крупных. Вольво – самое оно, после двадцати минут прикидываний всех «за» и «против» признала наконец Игнашка, но что-нибудь мелкое и экономичное тоже неплохо, главное чтобы голова была на плечах и руки из нужного места росли; Тихон только порадовался такому оптимизму, потому что давно уже хотел сделать своей Сипухе такую приятность, как ее личная машина, осталось только ее убедить, что это ей нужно. А Игнашка фыркала на предложения помочь ему выбрать отделку комнат, молча подчинялась, когда он говорил ей посмотреть, что за фигня творится с его машиной, с детской сосредоточенностью занималась бытовыми хлопотами у Федорыча и у него и время от времени тихо хмурилась в уголке, усердно что-то обдумывая. Тихон не мог не замечать этого, но на вопросы типа: «Ну и что тебя гложет?» – она только дергала плечом и демонстративно начинала заниматься другими делами. Благо что заниматься всегда было чем. Тихону такие маневры были очевидны, но он решил придержать язык, пока суд да дело, тем более что глобальные проблемы, которые Игнашка себе надумала и пыталась решить, наверняка откроются и ему. Она доверяла ему все больше, как-то незаметно и для себя самой включая Тихона в свою жизнь и открывая себя все значительней. Тихон постепенно знакомился с ее пристрастиями, узнавал Игнашкины вкусы и наслаждался угрюмым, притворно-пессимистичным и нередко циничным чувством юмора, которым Игнашка развлекалась время от времени, как правило за спиной осмеиваемого человека. Федорыч, судя по всему, об этом был осведомлен давно и основательно и спиной поворачивался по возможности редко. Тихон сам иногда озадачивался тем, что его Игнашка думает о нем в его отсутствие, больно уж интересными были иногда ее потуги объяснить, что и почему она думает. Попытки подкупить ее с целью выяснить мысли действовали весьма условно. Игнашка то ли не ценила свое мнение так уж высоко, то ли наоборот ценила его слишком высоко, чтобы так просто доверять кому бы то ни было. Тихон был почти не удивлен, узнав, что Игнашка уважает Тимку за его светлую голову, но считает его законченным болтуном и ничего более. Гениальные идеи, которыми Тимка периодически фонтанировал, вызывали у нее экономический зуд, банально говоря желание взять лист бумаги и карандаш и выписать в столбик все доходы, чтобы посчитать, во сколько раз меньше расходов они окажутся. Но обижаться на него Игнашка не собиралась, так, закатывала глаза – осторожно, чтобы он не увидел, криво улыбалась в ответ на подмигивания Тихона и совершенно не торопилась ввязываться в спор, которого так жаждал Тимка. Она избегала родителей Тихона, его мать – потому что опасалась, неизвестно, насколько обоснованно, что та может повлиять на него, отца – потому что тот смиренно поддержит ее. Но Игнашка послушно сопровождала Тихона на семейные обеды, а однажды даже свозила Таисию Васильевну с подругами в торговый центр, вернула их по домам и потом долго топталась в прихожей, пиная стены, судя по звукам, и тихонько ругаясь. После такого невероятного насилия над своей неприхотливой природой она подулась немного на Тихона, обвинила в черствости и жестокосердии, когда он предложил повторить вылазку и тем самым усугубить успех у матери, еще раз поучаствовав в шопинге, и замерла рядом с ним на диване, напряженно выжидая, что он будет делать дальше. Тихон обнял ее и потерся щекой о ее плечо. Игнашка облегченно выдохнула и обмякла, устроилась поудобней и расслабилась. Тихон почти ожидал, что и угрозы не подействуют на Игнашку так уж сильно. Он не рисковал применять их – что-то было в ней, что отвращало его о самой мысли об угрозах и попытках надавить. Тихон знал вроде, что Игнашка сильная, что она не сломается, выстоит, еще и сдачи даст, и при этом чувствовал какую-то щемящую нежность, когда она робко, неловко прижималась к нему и замирала, явно выжидая, готовясь к любой его реакции – и благоприятной для нее, и наоборот, и открывала совсем незначительные, но от этого не менее сокровенные свои тайны, чуть ли не через боль принуждая себя доверяться ему. Он постепенно, неспешно и как можно более незаметно вытягивал из Игнашки не столько детали об ее многочисленных похождениях по врачам, сколько ее отношение к этому и тихо скрежетал зубами, потому что за многими ее фразами скрывалась тихая, глухая и рокочущая, беспомощная ярость. Игнашка ненавидела врачей, что не мешало ей с огромным уважением относиться к Рахманову; она ненавидела осмотры, хотя и относилась к ним как к неизбежному злу. С безразличием, которое Тихон не мог понять, Игнашка говорила о рисках для здоровья, связанных со своими особенностями, с отрешенной легкостью объясняла, что могут значить показатели в ее анализах, и с чем-то похожим на восхищение и даже зависть рассказывала, что и как за границей меняется в отношении к интерсексам, при этом закатывая глаза, когда Тихон пытался поговорить об отношении к гермафродитам в родных пенатах. Он не в силах был определиться, что за чувства его при этом разрывали, боялся как-то назвать их даже про себя и для себя – а если бы попробовал, то едва ли ограничился одним словом, скорее всего скатился в перечисление дюжины ощущений, которые все равно были бы блеклыми по сравнением с болотом, которое царствовало в его душе. Тихон упивался уважением, которое одно и было однозначным и явным в его отношении к Игнашке и которое отвращало его от попыток применить силу; но это не значило, что он не хотел. Несмотря на кажущееся доверие, Игнашка все равно оставалась для него во многом загадкой. Она вроде была постоянным созданием с примечательно устойчивой и совершенно несентиментальной психикой; все эти пушистые игрушковые ухищрения и разные цветочки оставляли ее равнодушной, но при этом Игнашка с детской тщательностью укутывалась в одеяло и пряталась под пижамой, а здоровые плюшевые тапки, которые Тихон привез из очередной командировки, вызвали и прилив подозрительной влаги к глазам, и неуклюжую попытку обнять его и поцеловать; Тихон потом не один раз отмечал, с какой торжественностью Игнашка прячет свои ноги в них или водружает тапки на полочку, покидая квартиру. Ему льстило, ему было и забавно и приятно. При этом плюшевая сова, точно так же привезенная из командировки, сиротливо стояла на полке, задвинутая подальше от взгляда. Мелкие знаки внимания вроде какао на ночь или завтрака, когда она возвращалась со второй смены, служили причиной взволнованному хлопанью ресницами и сбивчивым благодарностям, и при этом все сильней было ощущение, что ей куда больше нравится сам факт знака внимания, нежели его содержимое. Кулинарные таланты Тихона не вызывали у нее ни восторга, ни умиления, к которым он грешным делом привык, до Игнашки удостаиваясь обильных восторгов и от матери, и от подруг, но и перенимать обязанности по кухне она не спешила, с комфортом устраиваясь на подоконнике и пристально следя за ним своими сосредоточенными пестрыми глазами. Нелегко было предугадать, какие темы разговоров взволнуют ее достаточно для полноценного разговора и какие оставят равнодушной. Зависело ли это от ее собственных переживаний, от фаз Луны или гормонального фона, оставалось загадкой. Игнашка, казалось, сама не знала. Непонятно, по какому критерию она решала, как относиться к людям – основывалось ли ее отношение на отношении к ней, отзеркаливало ли, или было основано на нечто ином – на принципиальности, соответствии критериям объективности, Бог весть. Федорыч был надежным человеком, знал о ней многое, но доверяла ли она ему, не был уверен даже он. Лежало ли в основе ее отношения к Тихону его влечение к ней и она была всего лишь благодарна ему – или хотя бы немного, хотя бы капельку тоже влюблена, оставалось загадкой. На видимо легкомысленные вопросы Тихона об этом она отвечать отказывалась, замыкаясь и рьяно избегая ответа. И глаза потом долго еще красноречиво отводила; но хоть постельных ласк не чуралась, неуступчивая. Особого любопытства секс у нее не вызывал; инициативу Игнашка проявлять не спешила, но шаги в этом направлении совершала. Кажется, ей куда важней было само внимание, само осознание того, что она, уродица такая, могла вызывать искреннее и страстное вожделение. Зато валяться потом, устраиваясь на груди у Тихона, по-кошачьи выгибаясь под его ладонями и по-совьи настороженно заглядывая ему в глаза, задавая вроде легкомысленные, вроде о мелочах, но очень важные для нее вопросы Игнашка любила, как любила легкие, почти ничего не значащие ласки. И была еще одна вещь, за которую Тихон был даже благодарен ей: Игнашка упрямо натягивала на себя пижаму – уютную, неяркую, хорошо скрывающую ее тело, но оставляющую открытыми ноги, не позволявшую Тихону убедиться в очередной раз, что Игнашка, его Сипуха – это, по дурацкой иронии судьбы, по насмешке природы, это не только она. Точнее, не так: это не до конца она. Это еще и не совсем приметный, но он. И он вполне себе живой, пусть и застенчивый. Уж что-что, а физиологию не проведешь, и было в чем-то приятно знать, что этот самый живой и деятельный, пусть и застенчивый Игнашка возбуждается, реагирует и вполне по-мужски кончает, пусть и по-девичьи стыдливо сдерживая звуки, но и жутко тоже было. И эта ее вечная недоверчивость, вечное опасение признаться, довериться ему – раздражало. Поэтому Тихон терпеливо ждал ее признаний, подозревая, что очередная Игнашкина тайна окажется совсем невинной, время от времени мрачнея, но снова обнадеживаясь, когда напоминал себе, что она поделится, не преминет, его верная Сипуха. Федорыч, впрочем, о тайне осведомлен был, по одной простой причине. Димка Сипухо, он же Дмитрий Викторович Сипухо, доводился ему родственником, а Игнашке отцом, и несмотря на то, что знаком с ней был крайне поверхностно, интерес к ней предъявлял вполне глубокий. Вся Сипухинская порода вообще отличалась завидной основательностью, в чем Федорыч и имел удовольствие убеждаться не только на Димкином примере, но и Игнашкином. И в соответствии с глубиной натуры глубокими оказывались и терзания. Игнашка сомневалась, колебалась, боялась и – собиралась с духом. В конце концов, Федорыч не раз и не два, умышленно ли или на самом деле походя сообщал ей, что и Димка рад будет поближе с ней познакомиться, и Ольга ей постоянно приветы шлет; скорее всего, он передавал им Игнашкины приветы, которые она выпаливала, безуспешно борясь с начинавшими полыхать щеками и перед тем как сбежать подальше от его насмешливых глаз. Тайна была до банального простой. Отец был для Игнашки чем-то, а не кем-то. Признаком, маячившим на горизонте, то отторгающе злобным, когда внимание на него перескакивало с воспоминаний о матери и бабке, то неуверенно доброжелательным, когда о нем напоминал Федорыч. На фоне почти безразличного деда – редкой для ребенка-Игнашки мужской фигуры в ее ближайшем окружении – очень хорошо верилось и в безразличие этого самого Дмитрия Сипухо, которому она обязана отчеством, фамилией и чисто формально алиментами. Платить он их вроде платил, пусть и не самые большие алименты, вроде и помимо этого что-то подкидывал, но до Игнашки мало что доходило; впрочем, едва ли она одна такая, зато хотя бы отказ поддерживать ребенка Димке Сипухо в вину не вменялся. На фоне принимавшего искреннее участие в ее судьбе Федорыча хотелось верить в подобное заинтересованное, искреннее отношение к себе, вроде не совсем чужому человеку. В общем – хотелось верить в то, что отец у нее все-таки есть. И Игнашка, неожиданно обретшая воистину юношескую уверенность в себе – как же, учится в не самом последнем вузе, зарабатывает неплохо, а еще и с Тихоном отношения тоже вдохновляют, – еще раз просмотрев фотографии отца, своих сводных братьев и мачехи, повертев в руках телефон, наконец решилась. Номера телефонов отца у нее были давно, Федорыч настоял на том, чтобы она их сохранила, «просто так, на случай экстренных ситуаций, чтобы знала, кому первому звонить, когда судьба-злодейка лишит тебя меня» – еще бы скупую слезу смахнул с глаз для пущей убедительности, сам Федорыч пребывал далеко-далеко, выигрывая у Рахманова в шахматы на другом конце города, Тихон задерживался на работе, что также способствовало медитативному настроению и размышлениям. И она колебалась: телефон или интернет? Прикинув pros и cons, Игнашка решилась начать невинно – с сообщения в социальной сети. Одно слово, одно только слово и совершенно ничего не значащая фраза после, а сердце бьется под подбородком, выступает испарина и трясутся руки. Она сбежала на кухню за чаем, там долго мыла одну-единственную чашку и до скрипа вытирала ее, а потом делала себе чай и бутерброд, чтобы вернуться в свою комнату, оглядывая постель и избегая смотреть на экран компьютера. Потом Игнашка уселась на стул, устроилась по-турецки и только тогда проверила, есть ли ответ от отца. Ответ был, но от мачехи, которая объяснила, что Диму вызвали на работу, что он вернется поздно, но будет очень рад узнать, и прочая, прочая... Игнашка моргала глазами, долго подбирала слова: сначала потеплей, потом понейтральней, затем снова потеплей, удаляла текст сообщений и снова набирала, и интересовалась, как у них дела, как они собираются проводить выходные, как поживают Паша и Андрей, и снова пересматривала их фотографии. Когда телефон завибрировал рядом, Игнашка подпрыгнула. Тихон всего лишь сообщал, что почти закончил и через жалкие сорок минут плюс-минус чашка кофе будет у Федорыча с коварными намерениями. Хорошо время было позднее, и Ольга собиралась укладываться спать. Можно было без особых ухищрений распрощаться, триста раз пожелать спокойной ночи, сказать, что Игнашке приятно, сильно-сильно приятно, пожелать спокойной ночи еще и Паше с Андреем, еще раз сказать, что было очень приятно пообщаться, а затем волевым усилием выйти из аккаунта, чтобы сделать вид, что и Игнашка отчаливает ко сну. Игнашка чуть ли не вприпрыжку поскакала в прихожую, когда домофон ожил. Затем она стояла в прихожей, нетерпеливо подпрыгивая и поджидая Тихона, а затем переминалась с ноги на ногу, следя за тем, как он неторопливо раздевается, разувается и удовлетворенно потягивается. В искусственном свете он выглядел замученным, и Игнашка, которой страстно хотелось поделиться, прикусила язык, не желая нагружать его своими сантиментами. – Сипу-уха, – удовлетворенно протянул Тихон, обнимая ее. – Ты по мне скучала? – Тебе не надоело спрашивать? – ядовито поинтересовалась она, вытягиваясь вдоль его тела. – Не-а, – лениво отозвался Тихон, отстраняясь. – Покормишь? – А ты как думаешь? – высокомерно фыркнула Игнашка, прищуренными глазами оглядывая его. – Мясо должно потушиться. Хотелось рассольник попробовать, но времени мало, могло не успеть. – Заботливая ты моя, – Тихон коротко поцеловал ее. – Мясо – это хорошо. Если ты мне еще и кофейку сделаешь, я вообще буду твой навеки. – И насколько короткие у тебя веки? – радостно огрызнулась Игнашка, сбегая на кухню. Тихон засмеялся и пошел в ванную. Он изучал чашку и кофе в ней, поджидая обещанное тушеное мясо. Игнашка поставила перед ним и перед собой тарелки и уселась. Тихон поднял голову и посмотрел на нее – и с трудом удержался от судорожной дрожи. Ему показалось, что перед ним сидит давно и бесконечно хорошо знакомый парень, чье имя он забыл и теперь лихорадочно пытается упомнить. Пелена соскользнула, и Тихону стало мерещиться, что это сон, и во сне он пытается узнать, что за лицу принадлежат знакомые пестрые глаза, затененные густой лошадиной челкой. И эта пелена соскользнула, чтобы открыть настороженность в знакомых Игнашкиных глазах. Тихон моргнул и улыбнулся скупо, возвращаясь на Федорычеву кухню к знакомой Игнашке. Он потянулся и убрал с ее лица челку; Игнашка моргнула, закрыла глаза и подалась ему навстречу, доверчиво и с готовностью, которой становилось в ней все больше. Тихон провел пальцами по скуле, шее, плечу и отвел руку. Улыбнувшись чуть шире и искреннее, он опустил глаза на тарелку. Игнашка не была похожа на парня, вернее – не до конца похожа на парня. Не хватало ей то ли ширины плеч, то ли широты натуры. И точно так же только не слишком хорошо знакомый с ней человек мог бы заблуждаться насчет ее женственности. Слишком уж добротно срублена была Игнашка, и вместе с тем блаженно гибка. Только бы отошла она от этого мужского стиля в одежде, от этих ее грубых ботинок и просторных джинсов, от этих джемперов, которые бы хорошо смотрелись на Тимке и отвратительно – на Анюте Семеновой, только бы не такой тяжелой была ее челюсть и чуть более звонким голос, чтобы не колебаться, чтобы не сомневаться в себе, когда смотришь на нее. Тихон глядел на нее, зная многое, видел и подмечал еще больше, спасибо этим знаниям, и то, что он видел, устраивало его, кажется, устраивало, но хотелось-то видеть другое, не то, что сейчас безжалостно высвечивалось искусственным светом. – Вкусно готовишь, Сипуха. Не вписать ли мне отдельным пунктом в брачный контракт, чтобы ты меня почаще такими вещами баловала, а? – лукаво прищурился он. – Фифти-фифти, – упреждающе подняла она брови и решительно сжала вилку в руке. – С тебя тоже нимб не свалится чем-нибудь общественно-полезным заниматься. Тихон печально вздохнул и в деланном испуге посмотрел на вилку. Рука, сжимавшая ее, была близко, почти по-родственному крупной, сильной и надежной и училась быть ласковой, почти нежной. Он жалобно посмотрел на Игнашку; та пыталась сдержать улыбку, не очень успешно – и глаза поблескивали, и уголки губ подрагивали, для нее это было новой и диковинной игрой, она расценивала это как флирт и наслаждалась тем, что и ей это позволено. Может, когда-нибудь в далеком будущем, Игнашка поймет, и не от него она обретет это знание, что для флирта ее ручки сжимают вилку чересчур решительно, да и крупноваты они, чтобы принимать их не всерьез. – Злая ты, – жалобно сказал Тихон и повесил голову. – Куда я денусь-то? Придется. Вон каким орудием завладела. Он легко стукнул пальцем по ее руке. Игнашка хихикнула. – Страшным и ужасным, – отозвалась она. – И ты жутко испугался. – Ужасно, – охотно согласился Тихон. – И прямо сразу-пресразу. – Моментом. Игнашка отложила вилку. – Это хорошо, – важно сказала она. – Это правильно. Тихон усмехнулся. – Я тоже так думаю, – тихо ответил он. Федорыч вернулся домой ближе к полуночи, в исключительно благодушном настроении, и свет на кухне и негромкие голоса были восприняты им с одобрением. Тем более Шведов всегда с уважением относится к желанию Федорыча продегустировать очередной конкокт, а Федорычу именно этого и хотелось. Игнашка ехидно сверкнула глазами, когда он внес себя на кухню и начал рассыпаться в любезностях перед Тихоном, и сложила руки на груди, ожидая дальнейших его действий. Тихон одобрил предложение Федорыча проверить, что за бражку тот выиграл у Женьки Рахманова, но предупреждающе вскинул палец на намерение того поставить три бокала на стол. – Игнашка у меня за шофера. Так что пусть блюдет трезвость, – пояснил он. – Ты же не против? – осведомился он у нее. – Да ни в жисть, – с преувеличенным энтузиазмом согласилась она. – Такси вызовешь, – заколебался Федорыч. – Такси, вызывайся, – Тихон обратился напрямую к Игнашке. – Ну ты джинна нашел, – усмехнулась она. Простые, совсем немудреные и очень теплые слова были выговорены улыбающимися губами, и казались бархатными, замшевыми, самую малость искристыми. Игнашка легко нырнула в самый низ своего регистра, и Тихон застыл, приоткрыв рот, будучи беспомощным перед такой бесстыдно интимной лаской, ни капли не сомневаясь, что и эти слова, и эта интонация могут принадлежать только его Сипухе, и этот голос – он ведь не женский, слишком низкий для женского. И он ведь не мужской – слишком буднично ласковый для мужского. И Игнашка сидела перед ним, такая мягкая и уютная, такая благодушная – и не женственная. Он перевел дух и тихо порадовался, что впереди у них целая ночь до утра, а завтра можно позволить себе немного неги в качестве компенсации. Потому что оставить безнаказанным такое бесстыдное мурлыканье Тихон не мог. Потому что у человека, способного на такое бесстыдное урчание, наверняка припасен для него не один секрет. – О, кстати о джине,– оживился Федорыч. – Есть у меня заначка, все хотел попробовать – Интересно, ты его будешь пробовать до, после или вместо Рахмановского проигрыша? – кротко поинтересовалась Игнашка. Федорыч многозначительно хмыкнул и подмигнул Тихону. – Молодежь, – сокрушенно вздохнул он. Тихон понимающе закивал головой под заинтересованным взглядом Игнашки. Тихон рассеянно улыбнулся, отрываясь от воспоминаний о всепроникающе интимном Игнашкином голосе и устроился рядом с ней. Она сунула нос в его бокал и шмыгнула. – Федорыч, это точно бражка. Мой дед лучше гнал, -недовольно буркнула она. – И чего ты в этой бражке находишь? – Что ты понимаешь в напитке настоящих мужиков? – снисходительно посмотрел на нее Федорыч. – От одного запаха этого напитка мне на ум приходят бескрайние вересковые пустоши, бесконечные седые моря, высокое хрустальное небо над головой и безудержный дух романтики, – мечтательно и почти нараспев произнес он. – Закуска надо хорошая, – прагматично заметил Тихон. – Желательно из мухоморов. И тогда и бесконечные седые моря раскинутся, и небо хрусталем зазвенит, и хорошо если над головой, а не под ногами. Игнашка тихо засмеялась. Тихон, прижимавший ее к себе, ощутил всем телом вибрации смешка, распространившиеся доверчивыми волнами по ее телу и затухшие в его груди, и кожей почувствовал, не услышал, низкий и глубокий, добродушный и одобрительный смешок. Он посмотрел на нее еще раз, наверное, тысячный раз, с совсем близкого расстояния, застывая на скулах, приковываясь к впадинам щек, стекая по ним к Игнашкиной челюсти и вожделенно крепкой, длинной и надежной ее шее и потянулся к ней, желая коснуться губами, но спохватился в последний момент от беспечно-упреждающего кашля Федорыча и всего лишь потерся носом. Игнашка покосилась на него, сначала с подозрением, затем смягчаясь и даже плавясь, и смущенно улыбнулась в ответ. – Так, – Федорыч хлопнул ладонями по столу. – Я спать. Уберете тут сами. Тихон послушно угукнул, опустил подбородок на Игнашкино плечо, глядя на него почти благодарными глазами; Игнашка затаилась, настороженно поглядывая на Федорыча, остерегаясь косить глазом в сторону Тихона. Федорыч скрылся в ванной, и Тихон повернул ее голову к себе и поцеловал. Игнашка дернула головой и недовольно потрясла ею. – Ну у тебя и фан, блин, – выпалила она – благоразумно шепотом. Тихон усмехнулся, провел носом по ее шее, поцеловал плечо, ключицу, гладя Игнашкины бедра, поднимая руки к талии, стараясь дышать поровней. Он и понимал, что нужно собраться и поехать домой, но и отрываться от нее не хотелось. Он шумно выдохнул. – Пошли собираться, – обреченно сказал он, с детерминистским спокойствием готовясь к самоубийственно бесконечному пути домой. Он мог бы жить в соседней квартире, но все равно путь к ней был бы бесконечным, и даже мысль о том, чтобы отпустить Игнашку на волю из своих рук, казалась ему кощунственной. Она сама сидела рядом, дышала через раз и ждала от него чего-то; наконец осторожно повернула к Тихону голову, изучила его лицо. Он смотрел на нее, не отрываясь, не любуясь, но упиваясь, растворяя в себе мельчайшие крупицы того неуловимого нечто, превращавшего Игнашку в его Сипуху, того, что сдавливало сейчас его легкие и наполняло в избытке кислородом и заставляло сердце биться яростными спорадическими рывками, того, что одним своим напоминанием вызывало к жизни глупую, растерянную, беспомощную и радостную улыбку. Это необъяснимое нечто было Тихону знакомо, не первый же день они знают друг друга, и почему-то в самый обычный вечер после самой обычной рабочей недели он словно заново увидел Игнашку, его химеричную, неожиданную Игнашку, его Сипуху, его непохожую, своенравную Сипуху. Федорыч хлопнул дверью ванной. Игнашка вздрогнула от неожиданности и уставилась в направлении звука. Он заглянул на кухню. – У кого мент родился? – любезно поинтересовался Федорыч, осматривая дислокацию прищуренными радостными и ехидными глазами. Тихон прикрыл свои и сцепил руки на Игнашкиной талии. – Судя по насыщенности молчания, как минимум полковник. Игнашка угрожающе засопела. Тихон уткнулся лицом ей в плечо, смеясь – он не мог сердиться на него, просто не мог, потому что скорее всего он примерно так будет издеваться над Тимкой, когда тот приведет домой свою девушку. Или парня. Хотя скорее всего девушку. Он поднял на Федорыча смеющиеся глаза. – Ну что ж, не буду демонстрировать свои великие повивальные знания, – Федорыч горделиво выпрямился и снисходительно осмотрел их обоих. – Засим откланиваюсь и желаю молодежи хорошо провести время. И самое главное – не шуметь сильно. – Ты скоро уже откланяешься? – вспыхнула Игнашка и дернулась было, чтобы встать, подстегиваемая откровенно членовредительскими намерениями, но Тихон придержал ее и чмокнул в шею. Она замерла и наклонила к нему голову, успокаиваясь. – Уже, уже, – посмеивааясь, сказал Федорыч. – А ты не буянь, мелкая, а то приму среди тебя карательные меры. Ладно, спокойной ночи. Он удалился, тихо посмеиваясь и бормоча свое привычное «так-так-так». – Пойдем собираться, Игнаш, – мягко, с наслаждением выговаривая слова, произнес Тихон, вкушая близость и смакуя зрелище негодующей, смущающейся и удовлетворенной Игнашки. Она затаилась; он встал и потянул ее вслед за собой. – Давай, не ленись. Тишина в салоне машины была напряженной, потрескивающей, выжидающей; Тихон смотрел в окно, принуждал себя дышать бесшумно и ровно, не глядеть на Игнашку, сидевшую слева от него с обеими руками на рулевом колесе, глядящую строго перед собой и в зеркала и нервничавшую. Он даже улыбнулся углом рта, не видя, не слыша, но кожей ощущая, что она нервничает, злится, предвкушает и готовится. Коктейль и казался возбуждающим, и был таковым; Тихон едва находил силы, чтобы улыбаться, пусть даже своим мыслям, пусть даже криво, не до улыбок ему было, не хотелось быть игривым. Для этого еще будет время, чуть позже, когда можно будет совместить с игривостью отдых, а пока Игнашка пыталась сосредоточиться на дороге и не думать слишком усердно о Тихоне, сидевшем рядом, молчавшем и тихо, но все равно заметно переводившем дыхание. Мурашки пробегали по коже, затылка касался холодок предвкушения, пальцы покалывало возбуждение, ладони оказывались то влажными, то обжигающе-сухими, и расстояние до дома казалось бесконечным, хотя сокращалось неумолимо и достаточно быстро. Тихон выбрался из машины и направился к подъезду. Шел он, опустив голову, решительно удаляясь от Игнашки, но не слишком быстро, у ступенек остановился и уставился перед собой. Он вслушивался в хлопанье захлопнувшейся двери, в звуки включившейся сигнализации, в Игнашкины решительные шаги – и не мог понять, что чувствует, не мелкие суетливые шажки определяя, а широкие, основательные, целеустремленные. Это было странно, но это было сладостно, томно, полузапретно – возбуждающе. Тихон начал подниматься по ступенькам, не дожидаясь ее, зная, что Игнашка пойдет следом, а все его маневры, которые были – чего уж там – невежливыми, ей таковыми не покажутся. Он придержал дверь, избегая глядеть на нее, и пошел наверх. Игнашка не способна была бы оценить жесты Тихона, даже если бы сильно захотела. Все, что виделось ей сейчас, упорно сводилось к его спине, маячившей перед нею, то удалявшейся, то вновь позволявшей приблизиться, и дрожи ожидания. Она вроде и знала, что последует за этим, и все равно разрывалась между любопытным страхом и боязливым любопытством; словно ее чувства подобно маятнику отклонялись то к одному, то к другому полюсу, не достигая его и не стремясь к этому. Отперев дверь квартиры, Тихон пропустил ее вперед . Игнашка сделала шаг вперед, замерла перед ним, заглядывая в его угрожающе мерцавшие глаза, затаила дыхание и проскользнула вперед. Тихон вошел следом и закрыл дверь. Она сняла куртку, повесила ее и развернулась к нему. Тихон стоял у двери, глядя на нее; и Игнашке было совсем не страшно, нисколько, только дрожь прошлась волной по телу, отозвалась мелкими множественными разрядами тока в подушечках пальцев, да дыхание перехватило на пару секунд. А Тихон все стоял, глядя на нее, угрожающе мерцая глазами и не двигаясь. Она сделала первые полшага ему навстречу, и еще чуть-чуть, приблизилась почти вплотную; он откинул голову назад. Игнашка подняла руки и опустила их на ворот пальто. Тихон не двигался, только поблескивал глазами и выжидал. Первая пуговица упорно не поддавалась. Игнашкины пальцы, обычно проворные и ловкие, подрагивали, выпускали ее, теряли петлю и снова находили. Тихон ждал. Игнашка заглянула ему в лицо, набрала полную грудь воздуха, задержала дыхание, выдохнула. Справилась с пуговицами, сняла шарф с Тихона и одним тягучим, змеиным движением выскользнула из куртки – он не смог бы подобрать для этого других слов. Тихон скинул пальто, на ощупь снял сапоги, не отводя от нее взгляда, и наконец прижал Игнашку к себе, находя губы, впиваясь в них, и блаженно заурчал, услышав ее облегченный, нет, удовлетворенный стон. Поначалу изредка, в последнее время все чаще и чаще Тихон пытался определить, кто перед ним – Игнат или Игнатия. Когда она уступает ему, подчиняется, она – Игнатия только потому, что пассивность традиционно приписывается женщинам? Когда жадно целуется, выскальзывая из его объятий и уворачиваясь от его стремления навязать свой ритм, она – она или он? Когда откидывает голову назад, чтобы подставить шею, это мужской жест или женский? Когда почти безразлично реагирует, когда Тихон ласкает ее грудь, это в ней Игнат царствует или все-таки Игнатия такая нечувствительная? Когда он вспоминал о своем намерении еще и опытно попытаться определить, чего все-таки больше в его химере, и ласки его становились усерднее, и Игнашка напрягалась, словно чувствуя холодок исследовательского интереса. Раньше бы она послушно сносила эти его опыты, но это было много-много времени назад, а ведь она взрослеет, его Игнашка, уже изучает себя, уже оценивает, что нравится или не нравится другим, уже действует, чтобы это определить; и не позволяя себе ежиться от прохладной отстраненности опытов Тихона, она пока еще неловко и несмело, но настойчиво перенимала инициативу, и ей нравилось делать то, что только что он проделывал с ней, и все же не то, частью более порывисто, частью застенчиво, с жадностью неофита осваивать новые навыки, поднимать голову и алчно вслушиваться в дыхание – действует ли, правильно ли? И это было женским – или все-таки мужским? Это стало почти привычным для Тихона – лежать на кровати, наслаждаться негой, поглаживать по спине Игнашку, устроившуюся у него на груди, и тихо улыбаться. Он был почти удовлетворен, почти насыщен, и даже этот червячок сомнения молчал, в испуге забившись куда-то далеко. Она задумчиво водила пальцем по его груди, лениво помаргивая. – А скажи-ка мне, Сипуха, – вальяжно произнес Тихон, надеясь, что находясь в томном состоянии, Игнашка не захочет от него скрывать что-то, – что за думы сегодня теснились в твоей светлой голове. Игнашка разом подобралась и вскинула на него настороженный взгляд. – Неужели все-таки решила вильнуть от меня налево? – он шутливо хлопнул ее по спине. Игнашка хлопнула его в ответ – в отместку и нахмурилась. – Думай, что говоришь, – она позволила этой фразе прозвучать самую малость недовольно. И Тихон снова был вынужден затаить дыхание, потому что темный, диезный Игнашкин голос с болотными огоньками недовольства царапнул его по оголенным нервам, вызывая не угрызения совести, а иные, почти непристойные чувства. На пару секунд, а затем все снова улеглось. – Тогда что стало причиной твоих отстраненных настроений? – учтиво осведомился Тихон. Игнашка опустила глаза и задумалась, механически поглаживая его по груди. Наконец она решилась: – Я отцу хочу позвонить. – Вот как? – Тихон превратился во внимание. Игнашка сбивчиво объяснила, что пообщалась с мачехой, и та совсем не против, что отец пока был на работе, но завтра должен быть дома, и это может быть отличным временем, чтобы связаться с ним. А еще они собираются приехать всей семьей в тот центр в Плещеницах на выходные, и Ольга уже позвала ее присоединиться к ним. – Хорошее дело, – улыбнулся Тихон. – Страшно только, – Игнашка успокоилась, опустила подбородок на руку и замерла, обдумывая. – Что страшно? – А вдруг я ему не понравлюсь? – нахмурилась она. – Не узнаешь, пока не познакомитесь поближе. И вообще, а вдруг он тебе не понравится? – усмехнулся Тихон. Игнашка вскинула голову и гневно засверкала глазами. – Такое тоже бывает, – невинно улыбнулся он. Игнашка ему не поверила, было ясно, но возражать не стала. Она повозилась немного, дотянулась до пижамы и надела ее, ловко, не вылезая из-под одеяла, затем глубоко и удовлетворенно вздохнула и устроилась рядом с Тихоном. Он повернулся к ней. Игнашка сонно моргнула, ожидая его вопроса. Тихон ограничился легким поцелуем. – Спи, – тихо приказал он. – Спокойной ночи. Она буркнула в ответ «Спокойной ночи» и закрыла глаза. Тихон привычно поглаживал ее по руке, лежавшей у него на груди, думал: а как бы он повел себя на своем месте? А Тимка? А какая-нибудь Анюта? Или Люська?