О доверии и прочих тараканах

Кажется, в космос собираются в меньшей суете. Делов-то: старший Сипухо с женой и выводком в составе двух отпрысков собирается приехать в развлекательный центр, чтобы и деток побаловать, и жену от бытовых хлопот отлучить. Игнашка появляется там для того, чтобы в полном соответствии с местными этикетами быть представленной семье как ее почти равноправный член. Но так считал Тихон. Игнашка была уверена в чем-то сверхъестественном, страшном и ужасном и то вскидывалась и начинала лихорадочно проверять содержимое своего бумажника, то обмякала рядом с Тихоном, стоически смотревшим телевизор и делавшим вид, что его все эти телодвижения почти не касаются. Если верить матери, отцу и Федорычу, то этот злосчастный Дмитрий Сипухо – вполне вменяемый мужик, только замкнутый немного. Ну так и Игнашка особо не пыталась душу всему миру распахнуть. Или что там эту голову бедовую тревожило? Тихон обнимал Игнашку, полагая не без основания, что это послужит ей хорошим поводом для того, чтобы начать делиться тем, что она себе надумала. Но она склоняла голову на его плечо, пододвигалась поближе, сначала на пару сантиметров, потом еще на пару, затем прижималась так плотно, что самое острое лезвие ножа между ними не просунуть, буде найдется человек отмороженный на всю голову достаточно, чтобы поставить еще и такой эксперимент. Тихон механически, не отдавая себе особого отчета в действиях, поворачивался к ней, касался губами того, что подвернется, – лба, виска, волос – и застывал, любуясь. Она была такой родной, его Сипуха, такой его, что помимо воли волной, строптивым и яростным валом поднималась целая какофония самых разных эмоций: и нежность в этой какофонии выделялась, и ревность ко всему миру, который на нее права имел, и не меньшие, чем сам Тихон. И негодование на природу, что не пошевелилась отделить зерна от плевел. И злобное, глухое, тщательно подавляемое роптание на двойственную Игнашкину натуру, которая не давала ему однозначных ответов на простейшие вопросы. Тихон ведь привык и к непривычно твердым – после стольких-то лет опытов с барышнями – мышцам, и к тяжелым Игнашкиным костям, и к жестким волосам и основательной челюсти. Ему и не надо было ничего другого, Тихон чувствовал себя почти дома рядом с Игнашкой. Только и терзало его это «почти». Не часто, время от времени, пока успокаиваемое. Но оно зудело внутри, как комар, которого никак не удается поймать. Вроде и безобидное создание, вроде и опасности никакой. А на нервы действует – жуть как. Игнашка съехала вниз и устроилась поудобнее рядом с Тихоном. Она возложила ноги в тех самых плюшевых тапках на стол рядом с ним и переплела пальцы с его пальцами. – Успокоилась, Сипуха? – ласково спросил Тихон. Игнашка дернула плечом. – Нормально, – подумав, отозвалась она. – Не съедят же они меня. – А с матерью встретиться не хочешь? – как бы мимоходом поинтересовался Тихон. Ответом ему было молчание. Он заглянул ей в лицо. Игнашка сосредоточенно смотрела сквозь телевизор, то ли обдумывая вопрос, то ли – как поаккуратней послать его далеко-далеко. – Она не хочет, – наконец ответила она. – Верней, раньше не хотела, а сейчас и подавно. У нее же семья. Опустив глаза, Игнашка принялась изучать пальцы Тихона. Он позволял ей играть ими, вертеть кисть руки как вздумается, и ждал. Вот сейчас его Игнашка соберется с мыслями, подберет нужные слова и выдаст свое окончательное суждение. – Она никогда и не хотела, наверное. – Игнашка вздохнула, сдержанно, аккуратно, чтобы никто не посмел подумать, что она жалеет себя. – Пусть живет. Может, она и не помнит меня совсем. Неудобно же. Тем более мне уже за восемнадцать, чего помнить-то. Тихон провел по ее руке широким жестом и прижал к себе. Ему как-то никогда не доводилось думать, как бы сложилась его жизнь, если бы не было у него такой константы в жизни, как родители и Тимка. На них можно было сердиться, злиться, но они были. – Зато у тебя Федорыч есть. За мамку, да? – усмехнулся он Игнашке в волосы. – У-гу, – скептически выдавила Игнашка. – Точно что за мамку. Ладно, пора мне собираться. – А до этого ты что делала? – засмеялся Тихон. Игнашка решительно высвободилась из его объятий и косо посмотрела на него. Затем отвернулась и встала. Кажется, в коридоре она прошипела: «Девку нашел». А может, это Тихону показалось. Злиться на Тихона, упорно использовавшего женские окончания в словах, было очень удобно – отвлекало от предстоящей встречи. Но почему-то это недовольство вскидывало в Игнашке голову все чаще, хотя казалось бы: ну никто особенно не сомневается в том, что официальный, в паспорте прописанный пол соответствует биологическому. На психологический всем давно и основательно наплевать, только приходилось сжимать зубы поплотней, когда непосвященный народ принимался судить о трансгендерах с убежденностью и радикальностью, которые могли происходить исключительно от глубокого, закостенелого невежества. Мол, человек, который не может определиться со своей половой принадлежностью – чокнутый, его бы отправить БАМ строить, мигом одумается. Мол, человек, который меняет пол, это вдвойне чокнутый, его бы в ГУЛАГ, мигом бы понял, в чем смысл жизни. Противопоставить этому было нечего, кроме собственного опыта. А собственный опыт разбился бы в мельчайшие осколки, столкнувшись с гранитным утесом убежденности в собственной правоте. Федорыч был все-таки прав, развлекаясь меной мужского и женского родов, когда обращался к Игнашке, и утверждая, что ей все-таки повезло, что в паспорте у нее женский пол стоит. Это и Игнашке было по вкусу, не давая зачахнуть, когда кругом обращались к ней как к женщине и обращались с ней как с женщиной. И Федорычу развлечение – он любил все остренькое, противоречивое; главным его условием было: меня не трогайте. Вроде и привычно было Игнашке, что видели в ней прежде всего девочку. Ну да, шуршали за спиной, что пацанка, ну да, начинают говорить, что мужиковатая. Игнашка и следила за собой, стараясь, чтобы движения были плавней, чтобы походка была волнистой, такой, как у многих и многих женщин, чтобы ноги ставить на одну линию и бедрами покачивать в полном соответствии с извечным, карнальным, звучавшим в ней фоном, а временами вскидывавшимся тревожными всполохами ритмом женскости. Она тогда и чувствовала себя иначе; казалось, что по телу проходили волны, делая податливей колени, сдвигая бедра, затягивая талию в корсет, выпрямляя осанку, отводя голову назад и даже волосы закручивая в локоны. Этот жар распространялся и на лицо, и глаза начинали гореть иначе, и губы улыбались по-другому, и истончались и испарялись страхи, что на ней это клеймо, которое она же сама на себя и нанесла, и казалось, что под носом или на подбородке разом перестают расти дикие волосы. Она тогда осматривала мир вокруг себя иными, прозрачными, все впитывающими глазами, замечая, как смотрят на нее, оценивая, готовясь соответствовать, неожиданно наслаждаясь свободой, знакомой, но подзабытой гибкостью, своей силой, которая именно в этой гибкости и проявлялась. Это было странное ощущение, то ли основательно подзабытого прошлого, то ли по-новому осмысленного настоящего. И странным образом обращение к Игнашке как к женщине, все эти «ты была, ты не могла бы», все эти открывания дверей и отодвигания стульев воспринимались как нечто почти объяснимое, почти усваиваемое. Царапало, конечно, но зуд от этого умиротворялся быстро, и был почти приятным. Временами же этот ритм, звучавший глухо, вибрирующе, неровно, неотчетливо, расплывчато, концентрировался, собирался в четкую, внятную пульсацию, такую же карнальную, такую же изначальную, такую же фоновую, но больше похожую на вспышки, чем на зарево, и куда больше интересовало не то, как на ней смотрятся новые джинсы, а то, успеет ли она – он – по делам, справится ли с задачей. Это было не менее естественно, в таком ощущении осознавалась такая же свобода, и даже пожатия рук, которыми ее приветствовали давно знавшие Игнашку люди, не подвергались оценке: хорошо это или плохо – они были естественными, само собой разумеющимися. Не было ничего необъяснимого, не оставалось ничего невнятного, периферия переставала интересовать, и тогда обращение к Игнашке как к «ней» царапало больно, хотя и было привычным, объяснимым, хотя и знание о причинах этого никогда не отступало от нее – него. Игнашке не приходилось сильно задумываться о том, что в ней основное, а что второстепенное – мужское или женское. Ни медицинские тесты, ни психологические не давали однозначного ответа; психологические вроде склонялись больше к мужскому полюсу, но некритично; а тот психолух обрадовался, когда Игнашка, с душевным скрипом и вымученной улыбкой выдавила из себя «я ходила в школу номер два». Язык, видите ли, такая псевдо-нематериальная субстанция, которая не может быть в диссонансе с самым что ни на есть латентным самоопределением. Так что да здравствует Игнатия Сипухо! Игнашке только и пришло в голову, что выйдя от него пожать плечами и опустить голову. Как эти жалкие слова могут что-то подтверждать или опровергать? То, что не хотелось говорить о себе в определенном поле – ну как это может что-то доказывать? Это же всего лишь вершина айсберга, всего лишь маленькая толика того, что скрывалось за ними, за этими простыми «я была» или «я был». Одно слово – переучился. Федорыч, спасибо ему, поддерживал Игнашку в любых начинаниях. Когда она – он? – пыталась объяснить ему, что все эти тесты пусть и умными, но не самыми понимающими людьми придуманы, и что едва ли можно однозначно сказать, что Игнашка – она или он, Федорыч только усмехнулся. И до, и после этого были странные для непосвященного разговоры о гендере и гендерном определении; помимо него Игнашка интересовалась тем, что творится в других местах, потому что идея о крайне узкой временнóй и локальной субъективности подавляющего большинства культурных стереотипов пришлась ей по душе. Но эти интересы исходили извне и направлены были точно также на что-то внешнее – на Игнашкино ли место в этом мире, на Игнашкино ли понимание того мира, в котором ей было отведено место. В городах-метрополисах, в миллионниках культура альтернативного гендерного определения тоже ведь утверждалась, как тот росток из-под асфальта. Вопреки всяким там общественным мышлениям. Игнашке, как человеку, имеющему к этой альтернативщине не самое последнее отношение, было любопытно. Она знакомилась с разными публичными исповедями, откровениями, обменами мнениями и беззастенчивыми скандалами, и ее передергивало что-то; в этом всем ей в первую очередь виделось нечто непристойное, что ли. Она готова была высказать уважение тем людям, которые открыто заявляли о своей инаковости, но решиться и поддержать их еще и явно, вживую, да еще в их не самых чистых склоках – не было в ней столько смелости. Все-таки привычка хранить все свое глубоко-глубоко в себе если и была искоренима, то с большим трудом. И тем более было тяжело определиться, к какому лагерю из неоглядного множества стоило примкнуть простому провинциальному человечку без особых претензий. Терзать лишний раз своими копаниями Федорыча казалось Игнашке неприличным. Он и так уделял ей куда больше времени, чем положено постороннему человеку. Может, и замечал что-то неспокойное в ней старый лис – он вообще многое замечал. Но помалкивал. Когда он первый раз обозвал ее Игнатом, причем умно обозвал, внимательно глядя прямо в глаза, улыбаясь приглашающе, чтобы, с одной стороны, Игнашка не усомнилась, что именно к ней обращаются, а с другой, знать и оценивать ее реакцию на радикальный шаг, она почти не удивилась. Было непривычно – это да. В конце концов, часто ведь бывает такое: витает нечто в воздухе, нечто пока еще неопределяемое, чему нет ни формы, ни окраса, и удачно подобранное слово враз оказывается и ярлыком и сосудом, в себе это нечто содержащим; и нечто так удобно размещается, устраивается и начинает нести свою службу в соответствии с прочностью сосуда и его содержимого. Так и с Игнатом: отрицать это после уже пройденных и еще предстоящих мытарств было смешно, признаваться себе – с чего бы это? Откуда бы неискушенной Игнашке еще и об этом знать? Но ей пришлось по вкусу, когда неожиданность первого именования прошла. Спасибо Федорычу, что не пытался истребовать объяснений, как новоиспеченный молодой человек Игнат себя чувствует, когда после милого и интимного обмена мужскими любезностями Федорыч снова обращался к нему с использованием этих «мелкая, коза» и что еще ему в голову взбредет. Это могло быть неожиданно, но ни приятным, ни неприятным Игнашка обозвать это не могла – ей – или ему? – было параллельно. И не зависело это ни от гормонов, ни от того, как пульсировала в Игнашке ее сущность – вибрирующе и тускло или пульсирующе и ярко, хотелось ли ей новые туфли и прическу – или комплект баллонников и планшет. Возможно, Игнашка так и жила бы – или жил?, – время от времени скользя от того места, которое сама себе не могла определить, в неизведанные зоны, то тяготея к мужскому, то к женскому, почти влюбляясь в женщин, почти восхищаясь мужчинами, избегая привязанностей, которые могли бы окрашиваться в нечто, не то чтобы эротическое, но более интимное, чем простые разговоры за пивом и грубоватые шутки ниже пояса, что подразумевало не столько общий объект для них вне сидящих друг напротив друга друзей, сколько обращенный друг на друга интерес. Если бы не. То, что начиналось с простой симпатии и, возможно, невнятно-интимного интереса, оказалось неожиданно для Игнашки требующим совсем иных модальностей для описания. Она ведь и не ждала ничего такого для себя – не потому что не хотела, а потому что не считала себя вправе водить человека за нос. Да и как? Есть девушка, которая нравится человеку Игнашке. Человеку, который мог бы оказаться не только подругой, но и другом, тем более физиология позволяла. Можно было бы попытаться сделать первый шаг, как-то привлечь внимание, может даже поухаживать; перед Игнашкиными глазами проходило немало завоевательных кампаний, кое-что она усвоила, банальное «за косичку подергать» или более взрослое «портфель поднести». А дальше? Что с этим вниманием делать дальше? Делать первый шаг? А куда? Да и разве прилично это девушке, делать первый шаг? И все благие намерения подвисли бы в воздухе, потому что мужское трепетало где-то в паху, а в голове царствовало стереотипно-женское, которое запрещало идти вперед, проявлять инициативу, действовать, одним словом. А рядом с парнями это самое волнительное и трепещущее ядрышко, которое понуждало Игнашку искать глазами, выискивать, улыбаться, встречая взгляд, робеть и благоговеть, пряталось в панцирь, чтобы выглянуть оттуда иным возбуждением, требующим идти в ногу, сражаться, обливаясь потом и поддерживать до последнего, стоя спина к спине. Хлопки по спине, тычки в плечо и кривые усмешки, призванные скрыть то же самое смущение, были куда более приемлемыми, а нежное и восторженное трепетание противоречило самой ситуации. Восхищаться женщинами было самую малость проще, потому что из этого в любом случае ничего бы не вышло – ни Игнашка, ни другая сторона не решилась бы. Трепетать, завидев парня, было самую малость безопаснее, потому что ну какая из Игнашки принцесса? Вот свидетель на свадьбе – да, причем у жениха. А невеста? Смешно. Все эти выкладки были задвинуты на задний план Тихоном, появившимся как чертик из табакерки примерно тогда, когда Игнашка почти усмирила свое амбивалентное гендерное эго, когда почти перестала заботиться о нем, и которое почти отмерло, в печали признавая, что ничего ему с такой хозяйкой не светит. И ладно бы если он ушел и не вернулся тогда, когда ему ясно дали понять, что просто не будет. Так Тихон ведь вернулся со вполне определенными намерениями. И все Игнашкины потуги не давать волю своему чувственному ядрышку пошли прахом. Оно укреплялось, тем более Тихон к нему так явно благоволил, пестовал даже, даром что захватчик; оно тянулось к свету; уже и удовольствие от ласк становилось все более отчетливым, уже и Игнашке стало казаться возможным определение того, что ей нравится или не нравится. Виданное ли дело – Игнашке смотреть в зубы дареному коню? А Тихон позволял, подстраивался, учил, развивал и укреплял. И ядрышко тянулось к свету и влекло за собой новые проблемы. Потому что волны непонятного жара, то скрытно-мощные, тусклые и рокочущие, дионисийские, то отчетливо-вибрирующие, яркие, аполлонические, вызывали совсем новые реакции. Как будто по оголенным нервам скользило нечто такое; как будто заживо снималась кожа. Как будто рождался заново, сдирая кожу, выворачивая суставы, порождая гематомы, покидая темное, вырываясь навстречу болезненно-яркому свету. Игнашке было страшно, потому что такие – приступы? припадки? – периоды были не то чтобы частыми, но и нередкими. Хотелось знать, какой из них должен быть единственно верным. И чем дольше Игнашка с ними знакомилась, тем больше понимала: они оба – ее. Она вживалась в свое тело, которое уже почти не вызывало ненависти – почти. Оно ведь было послушным, Игнашкино тело, самую малость непредсказуемым, не всегда чувствительным к ласкам Тихона, но все более родным. Даже грудь была на месте, потому что – а кто его знает, почему. Даже член был на месте – по той же причине. Оно было причиной Игнашкиного взросления, ее тело, потому что именно оно тянуло к себе Тихона и благоговейно отзывалось на его внимание. И помимо этого, приходилось заглядывать все глубже в себя, чтобы признаться себе: а что у них с Тихоном? А это казалось невозможно без одной простой точки опоры – а кто есть Игнашка? После первых порывов что-то изменить в себе, после тех забавных полудетских опытов и с гардеробом, и с прической Игнашка вроде успокоилась – успокоился? Джинсов у нее хватало, джемперов тоже. Ботинки были разные, некоторые так даже щегольские. На опыты с брюками подбивал Лёнечка, но это подождет. На это надо решиться. Но Игнашка решится, обязательно. В новом году. Но обязательно! Тихону нравилось, когда она льнула к нему, устраивалась в его обьятьях, и у нее это не вызывало негодования. Это было хорошо. Уютно. Не все же время ей гарцевать необъезженным трехлеткой, доказывая всему миру: могу самостоятельно. Молчаливое удовлетворение Тихона, которое открыто читалось во всей его позе, глазах, уголках губ, когда он смотрел на Игнашку, в спецовке ли, в парадном джемпере, который от повседневного отличается только местом в шкафу, в уютной пижаме ли. Так что можно было не обращать внимания на одежду. Не мешало обращать внимание на походку и жесты, но и они оказывались не самыми важными. Тихон ее принимал. Кажется. Он относился к Игнашке с замечательным терпением, с восхищением и вожделением, которые не каждый день и не в каждой сказке встретишь, и действовало ведь! Она ему доверяла, привязывалась, она ему открывалась. Она отзывалась на его страсть, не радикально – мелкими шажками, но с завидным постоянством приучая себя быть еще более открытой с ним, еще немного, и еще. Это было больно, но и вознаграждающе – он точно так же открывался взамен. И все-таки было что-то настораживающее в его поведении. Игнашка не сразу смогла определить это, совсем не сразу, опыта-то у нее с гулькин нос. Она чувствовала: что-то его беспокоит. И что-то связанное с ними. С ним – с ней – с Игнашкой. Первая пара шутливых обращений Федорыча к мальчику Игнату заставили Тихона если не вздрогнуть, то напрячься точно. Кажется, он принял в свой самый близкий круг общения женщину Игнатию, и баста. Ан нет, она как та китайская шкатулка, вроде и открытая, снова хвалится узором на крышке, снова хитро подмигивает замочком, снова важно поворачивается размалеванными стенками. И ладно, если бы и для нее это было чем-то ненормальным, неожиданным – нисколько. Абсолютно привычное обращение. Что парень, что девка – все одно. И действительно одно: потом Тихону только и оставалось, что гадать – Игнатия это голову к плечу склоняет, или Игнат ее вскидывает? Игнат ли смотрит на него прищуренными пестрыми глазами, или Игнатия поджимает губы. Игнат ли льнет к нему всем телом, выискивая поцелуй, или Игнатия его выпрашивает. Тихон и сам пытался назвать ее не Игнатией – Игнатом. Действовало. Отзывалась. Игнашку куда больше удивлял сам факт того, что Тихон пробовал еще и это принять, она и смотрела на него внимательно, с благодарными искорками. Испытующе, действительно ли он так думает или принуждает себя. Знала бы она... Потому что Тихону неоднократно думалось, что повезло ему, сказочно повезло с верным, надежным, выдержанным человеком, и если бы Игнашка была еще однозначно женщиной – да греби ее в охапку, тащи в свою берлогу и утверждай свою власть над ней, и чтобы никто и никогда не смел ее умыкнуть. Потому что она до мозга костей желанная, его Игнашка, до кончиков волос вожделенная, его Сипуха. И плевать бы на резкие движения, подростковую угловатую фигуру – никто и никогда не усомнится в том, что это женщина, да и основательность характера пристала не только мужчинам, но и надежным, верным женам, тут уж все выкладки о гендерной неоднозначности пробуксовывают. Если бы она была просто женщиной, его Сипуха, если бы... Если бы не мучили его снова и снова эти злые мысли о том, что он превращается в гея, а ведь не хотелось. Тихон и не имел ничего против них – какая разница, что за закрытыми дверями спален происходит; но осознавать, что и он по злой иронии судьбы, влюбившись в женщину, оказывается, почитай, в однополых отношениях, было угнетающе. Тихон пытался смириться с этим, и при свете дня получалось, потому что и Игнашка реагировала на его ласки нормально. Но смеркалось, но наступала ночь, и Тихон оставался один на один со странной химерой, с маревом, из которого проступали то мужские, то женские черты. И Игнашка ведь не помогала ему устоять и не скатиться в бездну терзаний, потому что ей с этим жилось уже больше двух десятков лет и для нее проблем не возникало. Она вообще не поняла бы, в чем проблема, его Игнашка. И Тихон так и оставался бы один со своими страхами. Вот он и пытался как-то укротить неприятные, в чем-то противоестественные мысли, старался как мог убедить себя, что ему повезло с человеком, и к черту эту гендерную мишуру. К сожалению, не всегда успешно. Игнашка постепенно вживалась в роль опаренного человека. У нее есть замечательный парень, жених даже, который является предметом зависти для многих дамочек. Прямо сказка про гадкого утенка. Или Золушку. То человек в загоне был, а то вон как подвезло. Настроения сменились от недоверчивых к благодарным: Тихон ведь вернулся, остался и намерен продолжать. Тихон принял ее. Хотя бы частично. Игнашке бы себя счастливой чувствовать. Но на одной благодарности долго ли протянешь? Она не лучшее основание для доверия. Приходилось и выбирать: она или оно. Благодарность или доверие. Подстраиваться и носить удобную Тихону маску и дальше или открываться. Игнашка решилась на второе. Она вообще решительная, Сипуха со стирающейся сипухой на ключице. Долго собирается, но если взялась погонять, то держись. Она показывала ему все больше себя – порывистой, резкой, угрюмой, ехидной, шаловливой, беззащитной, ласковой, ну ладно, не всегда получалось быть ласковой, тут тренироваться надо. Но все-таки показывала. А доверять человеку и скрывать при этом, что Игнатия и Игнат в ней порознь существовать не могут, она не могла. Поэтому доверие и вызывало далекие от благодарных чувства. Поэтому и нежелание Тихона больше звать ее Игнатом и говорить хотя бы изредка что-нибудь вроде «ты бы удобней устроился, Игнаш» – воспринималось ею все более остро. И еще ночи. Еще его откровенные ласки и при этом почти патологическая боязнь прикоснуться к Игнашкиному члену, хотя ее грудь он любил. Ее пениса ведь было ненамного больше, чем гулькина хрена, а Тихон избегал его с завидным упрямством, соответствующим скорее глобальным забастовкам, чем невнятной идиосинкразии. Тихон умудрился изучить ее тело, воспеть ему оды в разных тональностях, и при этом избежать прикосновений к члену. А если случалось – ограничивался формальными поглаживаниями и категорично убирал руку. Неосознанно. Непроизвольно. Красноречиво. Все это накапливалось, превращалось в снежный ком и душевному равновесию не способствовало. Игнашка и начинала – начинал? – роптать, когда с ней обращались как с барышней. И услышанное от Тихона невинное «А до этого ты что делала?» почему-то ранило. До встречи с Дмитрием Сипухо оставалось немало времени, Игнашка и топала по улицам, сосредоточенно размышляя, нужны ли бабе цветы, а детям мороженое. Наверное, цветы – это хорошо. А его можно угостить каким-нибудь кофе. Тихон говорил, что там неплохая кофейня открылась, можно в ней посидеть. Опять же такие упорные размышления отвлекали от мыслей о злободневном. Цветы она все-таки купила, и букет даже ей нравился, что скорее всего было критерием качества, аккуратно положила на сиденье машины, уселась и тяжело вздохнула. Ей бы радоваться, что жизнь налаживается, а она большего хочет, неблагодарная. Дмитрий Сипухо, которого Игнашка все опасалась звать отцом, ждал ее в гордом одиночестве в том самом кафе. Он был гладко выбрит, тщательно причесан, даже в галстуке, и сидел, выпрямив спину и сосредоточенно глядя на чашку кофе. Игнашке стало неловко за свой обычный, пусть и парадный джемпер, и за скромный, пусть и изящный, букетик. Но поворачивать назад было поздно, и она решительно пошла к нему. – Здравствуйте, – низким голосом выдавила она, тихо молясь про себя, чтобы он не задребезжал. Дмитрий Сипухо растерянно моргнул, неловко встал, оказавшись выше не самой маленькой Игнашки, и откашлялся. – Здравствуй, – тоже с усилием выговорил он. Сидеть рядом с ним и молча пить кофе было неловко. Он не спешил отвечать на вопросы, рассматривая кофейню. Игнашка не спешила задавать вопросы, осторожно принюхиваясь. Дмитрий Сипухо был высоким, худым и немного сутулился. Он курил, пользовался туалетной водой, которую захотела себе Игнашка – пряной, немного горьковатой, откровенно мужской, очень взрослой, рассеянно-будничной. У него были не очень крупные руки с длинными пальцами, и она была похожа на него глазами, и носом, и лбом, и челюстью. Похоже, и волосами. Рассказывать о себе по второму кругу Игнашка не спешила, наверняка же Федорыч о ней сообщал. Она почти обрадовалась, когда Дмитрий Сипухо предложил познакомить с Ольгой. У Игнашки получилось ни разу не дать петуха от волнения, а все так и говорить, пусть иногда и спотыкаясь о собственные слова, но говорить – ровным голосом, даже улыбаться захотелось к концу, потому что Ольга была та еще болтушка, и Пашка пошел весь в нее и тут же похвастался телефоном, потребовал показать Игнашкин и сказал, что хочет на день рождения планшет. Андрей пошел, очевидно, в ту самую легендарную Сипухинскую породу, которая примечательна подозрительными взглядами и молчаливостью. Но и он протянул Игнашке на прощание руку и, запинаясь, предложил приехать в гости на Новый год. Игнашка зря боялась так сильно. Ей было куда приехать в своей родной городок. Отец категорически настоял на том, чтобы расплатиться и за нее тоже, Ольга долго восхищалась букетом и тоже звала ее в гости. И Игнашка думала, когда можно будет выкроить время, чтобы добраться дотуда, а заодно и на могилы деда с бабкой сходить. Федорыч на похвальбы об Игнашкиной решительности только фыркнул полупрезрительно. Изучив ее возмущенный взгляд, он сказал: – Давно надо было решаться, дура трусливая. Тебе уже сколько лет прямым текстом говорили, а ты все голову в песок прячешь, страус общипанный. Тихон был куда более снисходительным к ее рассказу. Он одобрительно улыбался, даже поразвлекался, изображая адвоката дьявола, когда Игнашка попыталась обсудить с ним, когда следует ехать туда. Он добродушно подтрунивал над ней и от души развлекался, когда она сердилась. Все-таки она была невероятной, его решительная Сипуха. И потом ему еще не одну секунду приходилось переводить дух, когда в темноте спальни, лежа у него на плече, в полусне водя пальцем по груди, закинув ногу на него, облаченная в благословенную пижаму Игнашка запинаясь, забывая, с чего начала фразу, снова делилась с ним, как хотела, чтобы у нее была настоящая семья. И что здорово, что Ольга такая щедрая. Она снова заснула посреди фразы, а Тихон лежал и думал: и кто у него сейчас на плече – почти повзрослевший парень или только начинающая взрослеть женщина? За суетой предновогодних приготовлений совсем незаметным оказался конец декабря. Вроде и снег то выпадал, то снова таял, улицы стояли темные и угрюмые, и даже обилие огоньков и реклам не спасало их от упаднических настроений. Тихон возвращался по ним домой и упивался своими, схожими по тональности эмоциями. От них не спасали ни перманентные кризисы на работе, ни необходимость обходить все инстанции с подарками, показывая свое расположение и благие намерения и в связи с этим улыбаться, улыбаться, шутить и улыбаться. Игнашка тихо ругалась, что болеют все, и особенно самые обремененные семьями, а еще долбодятлы обострились, и в связи с этим и работать придется в новогодние праздники, и у Федорыча тоже пару дежурств вынести. Она смиренно сопроводила сначала Тихона, а потом и Таисию Васильевну с Тимкой в забегах по магазинам, затем пережила шопинг в гордом одиночестве, потому что Федорыч где угрозами, а где насмешками заставил ее закупиться и на его долю. За суетой, перебежками с работы на работу, из магазина в магазин у Игнашки оставалось сил только на то, чтобы добраться до Тихона, чего-нибудь поесть и обменяться с ним репликами о житье-бытье. Федорыч мудро решил не портить себе праздник приготовлениями и испарился на Новый год какую-то турбазу, вроде даже со снегом. Лёнечка работал, Рахманов созерцал, и Игнашке выпадала честь отвозить влюбленную пару домой с мероприятий, прилагая по пути неимоверные усилия, чтобы не сильно вздрагивать от самых разных звуков, не всегда пристойных. Тихон встречал Новый год в кругу семьи, и она должна была присоединиться к ним хотя бы на час, чтобы проводить-встретить-немного перекусить. Таисия Васильевна только нахмурилась с неодобрением, когда Игнашка добралась до них за пятнадцать минут до Нового года. Тихон расцвел, увидев ее; Тимка засвистел, оценив реакцию биг бро. Сидеть рядом с Тихоном, клонясь к его плечу и чувствуя его руку на своей талии, было так хорошо, так уютно и стало таким естественным, что Игнашка не могла не улыбаться. Он пожал ей руку, лежавшую у него на бедре, и тихо спросил, одними губами: «Сильно замоталась?». Игнашка скупо улыбнулась и дернула плечами, глядя на него. Ей хотелось подольше посидеть и поглядеть на Тихона, и чтобы никто не мешал; может даже, провести пальцем по бровям, скулам и губам, как он часто делает, поправить ему волосы и оставить руку покойно лежать на шее. Но Прокофий Иванович открыл шампанское и приказал приготовиться ко встрече Нового года. Игнашка помедлила немного, пригревшись в его руках, и потянулась за бокалом. Первым относительно несуетным днем было благословенное второе января. Игнашка вернулась ранним утром, из последних сил приняла душ и подкатилась Тихону под бок. Поджидавший ее в дреме Тихон обнял, прижал к себе и удовлетворенно вздохнул. Она наконец дома, его Сипуха. Утро еще было утром, когда Игнашка проснулась и решила начать бодрствовать. Тихон готовил завтрак и ждал ее из душа. Она вышла из ванной, поленившись вытряхиваться из уютной и обжитой пижамы – мужской, кстати, но очень ловко на ней сидевшей. Тихон осмотрел ее, с удовлетворением прошедшись взглядом по ногам, мельком скользнув по пижаме и улыбнувшись, найдя Игнашкины глаза. – Доброе утро, соня, -с искринкой насмешки в глазах произнес он. Игнашка замерла под его непонятным взглядом и моргнула. – Доброе, – полувопросительно ответила она. Тихон подошел к ней, обнял, поцеловал и прикусил мочку уха. Она пахла смутно знакомым гелем для душа, и спина под ладонями была крепкой, сильной, рельефной. Он осторожно забрался пальцем под резинку шорт, погладил волосы, любуясь – наверное, все-таки любуясь ею. «Завтракаем?» – в губы ей прошептал он. Игнашка согласно мигнула. Завтрак подходил к концу. Тихон, в задумчивости положив вилку на стол, спросил: – Игнаш, а ты никогда не думала о том, чтобы определиться с полом? – В смысле? – после долгой паузы, переведя дыхание, собравшись с духом, спросила Игнашка. – Ну... – Тихон попытался посмотреть ей в глаза, но отвел их сразу же, не дойдя даже до скул. – Тебе разве приятно жить вот в этой двойственности? Ты же не мужчина и не женщина. А так бы стала, допустим, только женщиной. Было бы проще и понятней. – Он неуклюже пожал плечами. – Тем более операции делаются. Это не проблема. – Не проблема? – после долгой паузы эхом повторила Игнашка. – Я бы дал денег, если что. – А зачем ее делать? – сквозь зубы выдавила она. Тихон помолчал. Облизал губы. – Да непонятно просто, к чему это упорство с этим, – у него хватило сил осечься. – С твоей неопределенностью. Игнашка осторожно отодвинула вилку. Опустила голову. Встала. Спорить с этим было глупо. Игнашка, наверное, поэтому и избегала споров на темы, которые требовали прежде всего убежденности – идеологической ли, научной, эстетической. Потому что убежденному человеку доказать ничего невозможно. И объясняется ему тоже с большим трудом. Ее не было слишком долго, и Тихон пошел следом. – Ты куда? – не особо удивленным тоном спросил он. Игнашка замерла, покосилась в его сторону, но глаз на него не подняла. – Домой. – Тихо ответила она. – Игнаш, – примиряюще начал Тихон. Она выпрямилась и подхватила сумку. – Пусти, – сухо сказала она. – Игнаш, – повторил Тихон, не желая уступить ей дорогу. Игнашка подняла на него не менее сухие, но очень горячие глаза, и Тихон сделал шаг назад, давая ей пройти. Игнашка прошла в прихожую, ловкими движениями сняла колечко с ключами от квартиры Тихона со своей связки и недрогнувшей рукой положила его на полочку. Тихон прислонился спиной к стене прихожей, закинул голову и закрыл глаза. Когда дверь за Игнашкой закрылась, он наконец выдохнул.