О доверии и прочих тараканах

Мысли пребывали в странном анабиозном состоянии в светлой Игнашкиной голове ровно до того момента, как были открыты сначала двери каморки Федорыча, затем снят с сигнализации цех. Федорыч, конечно, наслаждался бескрайними снежными просторами и морем разливанным всяких там напитков где-то на северо-востоке, но все-таки в ту огромную для одного и одинокого непритязательного человека возвращаться не хотелось. Тем более та квартира тоже не была нейтральным наблюдателем; комната, которая стала почти домом для Игнашки, все-таки пропиталась ее – его? – размышлениями, которые приятными были только урывками, да и те сменялись либо сомнениями, либо неуверенностью, либо ненавистью к своему телу. Все-таки права была – прав был? – Игнашка, что ненавидел его. Оно снова подвело ее. Не тогда, когда следовало бы, даже не тогда, когда хотелось, а в полном соответствии с универсальными законами подлости, тогда и так, откуда не ждешь. Вроде оно было доверено человеку, не просто человеку доверено, и не просто тело, а еще и то, что неотождествимо с ним, но и не может существовать отдельно. И именно Игнашкино тело и подвело ее. Или все-таки его? Хорошо, что Федорыч намеревался избегать городской жизни почти неделю. Как он пояснил Игнашке, чья серьезная мина озарялась насмешливыми огоньками в глазах и подрагивавшими от сдерживаемой усмешки уголками рта, учитывая плодотворный на разные приключения год, он заслужил экзотический отпуск на необъятных просторах родины. Он еще попытался поизображать утомленного жизнью мизантропа, но Игнашкин вопрос: «Так я тортик доедаю?» – поставил крест на его затворнических настроениях, усугубив мизантропические, что выразилось в присвоении себе последнего куска торта под сопровождение широкой Игнашкиной улыбки. Он лично доставил Федорыча на вокзал, откуда тот отправился в заслуженный отдых, и только что не подпрыгнул от радости, потому что наконец-то этот вездесущий лис, который при желании и за гиперзаботливую наседку может сойти, отбыл восвояси. У Игнашки было достаточно времени, чтобы смириться с очередным крушением надежд. Можно подумать, привычка еще не выработалась. Зато вон отец объявился. Опять же можно использовать время продуктивно, например все-таки скрутиться к ним в гости. До этого приходилось бы лавировать между своими желаниями и решениями Тихона о том, что и как следует предпринимать. И можно было бы, можно было собраться, не то чтобы взбодриться, но выписать себе пинка, чтобы кончить хандрить и пойти сражаться. Можно было бы напомнить себе о том же Толике Андреасяне, который долгое время провел практически неподвижным, но жил, но бодрствовал, но было куда понятней лежать на лавке, смотреть в потолок, слушать шум улицы и следить за тем, как мрачный день сменяется бесхребетными сумерками. Ему на смену должна была прийти злорадная ночь, но до нее еще дожить надо было. А пока затекала спина, замерзали ноги, стыли руки и не хотели катиться по щекам слезы. По здравом размышлении, по прошествии полудня, после прогулки и медитативного созерцания ребер перекрытий на потолке следовало признаться: Игнашкой была устроена буря в стакане воды. Тихон ведь не сказал ничего такого, что бы было новым, что не звенело в воздухе почти беззвучно практически с того времени, когда сверстники-ровесники вокруг начали интересоваться не только учебой, но и собой и представителями противоположного пола. Игнашке эти терзания казались любопытными, но не интересными. Она-то обходилась прежним времяпровождением, ей-то было хорошо и так. Интерес женщин к мужчинам не мог пройти мимо светлых Игнашкиных очей незамеченных, потому что их было много, женщин, которые пытались устроить свою жизнь. Ей самой приходилось сносить непрестанное провинциальное любопытство теток в чей угодно адрес, и конечно же – в свой собственный. Похождения некоторых дамзелек обсуждались и смаковались, мамашкины похождения – так и вообще хронически занимали первые места в хит-парадах сплетен, но это самое страстное женское желание быть не одной оставляло Игнашку безразличной. Не понимала она, ну совсем не понимала, к чему эта морока. Потом вырастали и взрослели одноклассницы, вертели хвостами перед старшеклассниками, и даже те, кому не везло – потому что были немодными, слишком застенчивыми или еще какая ерунда – тоже проявляли интерес; а Игнашке все так же было милей погонять с ребятами в футбол или зарыться в недра дряхлого дедова «Москвича». Да даже когда ее сверстники начали проявлять неуклюжий, агрессивный интерес к девушкам – даже тогда Игнашка оставалась в недоумении: ну и чего они с ума сходят? При всем при этом наглухо вбитая в Игнашкину голову модель для таких вот отношений «мужчина-женщина» успешно подтверждалась окружающим миром. Небольшие городки пребывают совершенно невинными в этом отношении, и разрушающе агрессивными в своей воинствующей невинности. Примерно как они агрессивно не принимают негров, к примеру: ни одного не встречали, но ненавидят тем не менее. Поэтому и существовало бесконечное множество вариантов вот таких разнополых отношений, и никаких других. Потом, спасибо СМИ, появились злобные и алчные рассуждения на тему иных ориентаций, красноречиво примитивные, но от этого не менее антагонистичные. А Игнашка росла, и на смену простой детской жизни пришли и подростковые попытки понять, какого она пола, вопреки усвоенным представлениям и собственным наблюдениям. Вроде женского – весь мир кругом не может быть неправ. А приятней было в мужских штанах. И накладывалось на эту непонятность нежелание заглядывать в себя – было страшно. Дальнейшие события это только подтвердили. Спасибо Федорычу, принявшему Игнашку как она есть и поддержавшему. Спасибо, что возился с ней, щедро дарил время и вместе с ней знакомился с иными мирами: их хватает в любом обществе, заметить их – вот проблема. Только Игнашка по-прежнему не желала – или не желал? – задумываться о себе, упрямо не желал, по-детски, надеясь, что если долго-долго держать закрытыми глаза, то когда их откроешь, разбитая тарелка восстановится. Игнашка лежала на лавке, пялилась в потолок, все менее различимый в темноте, и пыталась не злиться на Тихона. Получалось слабо, если честно. И даже явная, отчетливая и цельная мысль – ни выщербины, ни зазубрины, никаких изъянов – что он даже не впервые сформулировал вопрос – повторил его, зла не убавляла. Игнашке ведь говорили, с ней говорили на эту тему – или все-таки с ним? – потому что так и проще, так и понятнее, склониться к одному из полюсов, а не висеть посередине. Отчего-то кругом были убеждены, что она должна выбрать, определиться с полом раз и навсегда. Хорошо хоть Федорыч не пытался присоединиться ко впечатляющему гулу убеждающих голосов. Но с ним понятно, по крайней мере: Федорыч всю жизнь успешно сбегал от ответственности, которую считал слишком тяжкой для себя, и добавлять свою лепту на ту чашу весов, которая пыталась склонить Игнашку к определенному выбору, считал неблагоразумным со своей стороны – опять же, кого-кого, а его Игнашка может и послушаться, а потом кто знает, как повернется? Тем паче сколько случаев было, когда недопроверяли, недоделали тестов с человеком, жаждавшим сменить пол, или наоборот – за ребенка-гермафродита родители решили, а потом человек мучится всю оставшуюся жизнь, будучи не в силах обжить доставшееся ему тело определенного пола, которое не сильно соответствует тому, что творится в голове. Человек – создание загадочное, то упивается своим всемогуществом, которое сам себе и нафантазировал, то отказывается принять, что в своем упоении натворил. Людей, которые пытались за Игнашку решить, какого она пола, находилось немало. Особенно когда Игнашке было поменьше лет. Мол, тогда и психика погибче будет, тогда и последствия не такие драматичные, решайся, девочка, мы же из самых благих побуждений советуем тебе определиться раз и навсегда и забыть это как страшный сон, лучше, конечно, женщиной, но если даже ты и решишь стать мужчиной – ну воля твоя, зря, конечно, но мы и в этом начинании тебя поддержим. Моментов, когда Игнашка почти согласилась, было немало. Что ее удерживало – так это страшное слово «операция». Одну ей уже довелось пережить, по опущению яичка, Игнашке хватило воспоминаний, хотя и сама операция была не самой сложной, и вроде легко перенесена, и пряталось за ней не то чтобы много немедицинского, психологического, социального, его, Игнашки, личного. Но антагоничности это не убавляло. С другой стороны, возможно, и неприязнь к операциям имела куда более глубокие корни, чем ей самой казалось. Возможно, и неприязнь эта была не столько к самому этому понятию, сколько к попытке что-то в Игнашке исправить. Не хотелось получать еще и такое подтверждение своей ущербности. И вроде как былые события подернулись пеленой забвения, эмоции, которые тогда бушевали в неискушенной Игнашкиной душе, тоже потускнели, и надо же было Тихону снова все это ей напомнить. И самое удивительно: Игнашке почти не пришлось удивляться. В какой-то степени даже мотивы Тихона были понятны. Только больно было тем не менее. Потому что Тихон стоял по другую сторону ограды, которая была возведена Игнашкой вокруг себя. Вечер постепенно скатывался в ночь, и дольше лежать в пустом и гулком цеху было по крайней мере неприлично. Да и холодно, жутко холодно. Федорыч, зараза такая, наверняка бы, посмотрев на трагичное Игнашкино чело, пригрузил бы ее работой, хотя бы снежинки отправил пересчитывать, лишь бы не оставлять ее в бездействии да наедине со своими мыслями. Бежать и жаловаться куда бы то ни было оказывалось, наверное, не в Игнашкином характере, да и кому – это же нужно было делиться всей сопутствующей историей. А сие и заняло бы не один час времени и борьбы с теми самыми злыми эмоциями, и напоследок оказалось бы, что и жаловаться, в общем-то, незачем. Поэтому Игнашка, села, посидела, опустив голову, и после глубокого вздоха встала. Ее немного повело в сторону, на голодный желудок тело отказывалось быть полностью послушным, но до выключателя Игнашка добралась без приключений, включила свет, огляделась и, подумав, выключила его снова. Лучше, наверное, в относительно легко прогреваемом офисе Федорыча посидеть. А Тихон сам не понимал, откуда возник этот вопрос, которым он в порыве праведности выстрелил. Он не думал об этом, совсем; о блаженстве ничегонеделанья – думал, о предстоящих вылазках за город, частью в баню, частью на лыжную базу – да, надеялся на отстутствие экстренных вызовов и тихие мирные выходные – тоже. Но не об этих онтологических артефактах явно. Просто в какой-то момент ему действительно показалось, что не с его знакомой Игнашкой Тихон на кухне сидит, а с незнакомым Игнатом, к которому еще привыкать и привыкать. И эта хроническая дерганина с ее подработками, когда Игнашки не было ночами, и то, что она возвращалась поутру – Тихон не был против такого режима как такового, самому пришлось немало посражаться за место под солнцем, и бывали периоды, когда в его сутках было двадцать пять и более часов. Но одно дело он, и другое – она. Его ... и вот тут Тихон снова спотыкался. Ее имя по странной иронии судьбы не говорило ничего о поле человека, его носившего, когда применялось в такой вот фамильярной форме; даже больше – скорей ведь на мужика подумаешь, причем мужика от пятидесяти и старше. Женского в нем особо ничего не было, даже в полном варианте это имя не шло на поводу у стереотипов о женскости. Называть ее своей девушкой – это Тихон просто не мог принять. Где Игнашка – и где девушка? Она ведь была красивой, его Игнашка, не красавицей, но привлекательной, притягательной, гордо несшей голову, величественно расправлявшей плечи, уже почти избавившейся от подростковой резкости движений, которая все еще медлила уничтожаться. Игнашку трудно было не заметить, точно так же никто не сомевался, что она совсем молодая еще, но мало кому пришло бы на ум назвать ее этим милым и нежным, в чем-то уничижительным «девушка». И тем более Тихон отлично знал, как это далеко отстоит от правды. Точнее, сколько в нем правды. Он долго стоял в прихожей, слушая звуки в доме. Дверь в подъезде уже давно хлопнула. Уже и шагов Игнашки самое чуткое животное не смогло бы различить в уличном шуме, а Тихон все слушал, словно боялся пропустить тот момент, когда Игнашкины шаги начнут приближаться к квартире по лестничным пролетам. Он косился на дверь, словно это могло заставить ее распахнуться, чтобы открыть его взору Игнашку, стоявшую за ней и смотревшую на него, пристально, недовольно, пусть зло, но вернувшуюся. Или вернувшегося? Тихон захотел этого от всей души, и несмотря на его страстное желание, понятно было: оно так и останется неисполненным. Не потому что глупость вопроса не допускала рассчитывать на другой исход дела – вопрос был так себе, глупенький, вполне невинный. А потому что Игнашка отреагировала на него таким образом. Это для Тихона ситуация была двусмысленной и в чем-то проходной. А Игнашка жила с этим если и не всю свою жизнь, то всю сознательную – точно. И даже из ее рассказов, вроде скупых, вроде поведанных недовольным или злым голосом, следовало, что это была та еще эпопея. Она явно нанесла ей много ран, и они не все зажили. Когда Тихон слушал Игнашкины откровения – немного скомканные, сбивчивые, но последовательные и какие-то честные, что ли, чувства в нем бушевали самые разные, и не всегда ключевым в этом букете была жалость. Игнашка бы и сама начала недоумевать, с какой радости ее жалеть – живет, не болеет, и хорошо. Но что в ней было отчетливо видно – в том, как она не поднимала на него глаз, как отводила взгляд, как прятала руки – это стыд, жестокий, агрессивный стыд. Хотя казалось бы, ее-то какая вина? Ан нет. Как раз на нее всю вину и взвалили. И судя по некоторым мимоходом брошенным замечаниям в разных умных статьях, Федорыч был прав, когда опасался за способность Игнашки выстоять, когда он переживал за ее оптимизм – самоубийства среди таких людей были не то чтобы нормой, но и редкими тоже не оказывались. Хотелось обнять Игнашку, прижать к себе крепко-крепко, укачать, защитить ее от всех бед мира; а потом она уходила то ли на работу, то ли сбегала к Федорычу, и на смену эмоциональным откликам на ее присутствие приходило нечто другое, но точно так же с ней связанное. И Тихона начинали глодать самые разные сомнения. Вблизи с Игнашкой ее двойственность казалась почти несущественной, по крайней мере поначалу, и казалось: справимся, мы же с человеком живем, а не с представителем какого-то пола. А потом сомнения все укреплялись, завоевывали новые плацдармы, и даже Игнашкино присутствие не спасало от них, скорей наоборот: рядом с ней, напротив они активизировались. Хотелось однозначности, очень хотелось. Только что это за однозначность, Тихон и сам не мог сказать. А если бы оказалось, что как раз женский пол менее определяет Игнашкину амбивалентную сущность, чем мужской? Если бы Игнашка отвела тогда глаза и сказала своим глухим, бархатным, вибрирующим голосом, что думалось об этом, что почти очевидно, что надо, что и решение вон почти принято, но только не женщиной хочется быть? Отчего-то от этой мысли залихорадил пульс и даже испарина выступила. И получилось бы, что все страхи Тихона оказаться таким вот иным, были бы небеспочвенными? Он же влюблялся в женщину, знакомился с человеком, чтобы оказаться в альянсе с мужчиной? И как это было бы ему тогда? Хорошо впереди был пикник с Андрюхой и Мишкой. Они-то, а в большей мере Люська с Анютой, ждали и Игнашку. Но шут с ними, Тихон отбрешется, что Игнашке на голову свалилась необходимость подменить кого-то там на работе. Бывает ведь такое, форс-мажорное. Главное – делать вид, что все в порядке, и он грустит потому, что Игнашка не с ним, а не потому, что между ними в который раз пробежала черная кошка. Мишка Канторович выглядел так, как должен выглядеть человек, измученный бесконечными празднествами. Если поточнее, в самих празднествах ничего предосудительного не было, а вот количество возлияний могло бы на поверку сократиться раза этак в три. Андрюха, оценив его внешний вид и общую помятость облика, потребовал топор, которым тот порывался нарубить дров, вручил его вызывавшему куда больше доверия Тихону и продолжил заниматься вонзанием шампуров в самое средоточие кусков мяса. Тихон хмыкнул, поизучав его вдохновленный вид, и пошел к дровянику. Мишка поплелся к мангалу. – Что-то ты, мил человек, невесел, – тихо сказал он, когда Тихон поднес ему еще дров. – Что, без Игнашки шашлыки не шашлыки? Тихон мельком взглянул на Андрюху и криво усмехнулся. – Ага, Андрюха следует своему призванию. Он же как глухарь, сейчас ничего кроме «мясо» не услышит, – сверкнул зубами Мишка. – Фигово, конечно, что Игнашки нет. Кто нас по домам развезет, или там за магарычом метнется, если что? Он печально шмыгнул носом. – Ну да, только ради этого, – хмыкнул Тихон. – Ладно, ладно, не сердись, – Мишка похлопал его по плечу. – В курсе же ведь, что она свой человек. Первая твоя подруга, которая не строила из себя королеву. Андрюха – и тот близок к тому, чтобы доверить бабе свою машину. Высшая степень доверия, ёлки. Тихон только покачал головой. Андрюха действительно был увлекающимся человеком. И подобно глухарям, он не слышал других голосов или банальным образом не обращал на них внимания, когда ему выпадала возможность сольного выступления. И как они от обсуждения дорожного покрытия на центральных улицах перескочили на развлекательные центры, а оттуда на сексуальную ориентацию, так и осталось покрыто пеплом забвения. Но прочувствованный монолог Андрюхи Семенова, который сводился к требованию создать гетто, в котором эти пидоры могут смело задолбить друг друга до смерти, в памяти остался. Мишка благоразумно интересовался мясом, Люська хмурилась. Тихон то закипал, то успокаивался. – Гетто сильно большие понадобятся, – хладнокровно сказал Мишка. – Между прочим, пять процентов населения надо будет в них запереть. Ну и еще процента три поставить их охранять. А дороги кто ремонтировать будет? – Ну вот их и заставить! – Так их же из гетто придется выпускать, – задумчиво заметил Тихон. Мишка, лукаво улыбнувшись, глянул на него и снова сосредоточился на шашлыке. – Я вообще не понимаю, что за желание следить за другими, – хмуро бросила Люська. – Какая тебе разница, кто и как с кем живет? Или ты типа наших депутатов хочешь расписать, как, с кем и сколько раз жить? Еще и позы рекомендуй. – Ты утрируешь, не об этом речь, в конце концов. А о том, что это все извращение – оно же противоестественное, так не должно быть. Ну так и пусть сами, блин, себя прокармливают, а не за счет нормальных людей паразитируют. – И чего это оно противоестественное? – невинно спросил Тихон, серьезно глядя на Андрюху. Мишка заинтересованно вскинул голову. – Да потому что природа если бы хотела создать, допустим, однополых или там трехполых, то их бы и создала. Ты что, думаешь, что за пятьдесят тысяч лет эволюции не создалось бы ничего такого? Человек бы вымер просто-напросто. Понимаешь? А так смотри сам: вот любой вид животных берешь – два пола, и всегда и везде пары образуются, чтобы один самец и одна самка. Вот это и правильно, чтобы из двух разных полов были созданы семьи, потому что иначе размножаться не получается, понятно? – Что, и львы? – кротко поинтересовался Тихон. Мишка кивнул и уставился на Андрюху. – А при чем тут львы? – вознегодовал тот. Мишка снова кивнул и уставился на Тихона. – Ну как. Один самец и много самок. Самки вроде даже друг другом не брезгают. Вот такая у них природа, – сочувственно воздел он руки. – Шведов, кончай меня троллить! – вспыхнул Андрюха. – Я тебе еще раз говорю, что в природе гомосексуализма не предусмотрено, так что это совершенно аномальная вещь, и ее быть просто не должно. Потому что иначе человечество бы все вымерло, потому что как бы оно размножалось? Если бы этих идиотов сослать на урановые рудники, они бы мигом одумались, понятно? Там не до этих извращений. – А инвалидов? Этих, например, с ДЦП? А что, живут себе в своих интернатах, только государственные деньги проедают. Непорядок ведь, никакого развития человечеству. – Во-во. Или стариков с маразмом. Они же тоже размножаться не могут. Так что их тоже нужно на урановые рудники, – оживился Мишка. – Лучше на производство плутония, – деловито предложил Тихон. – Им-то все равно, а обществу нужны атомные бомбы. – Э, э, – Андрюха вскинулся и только что кулаком не потряс. – Что вы несете? Что за фигня? В Спарте такое делали и плохо кончили! – Ну так в Российской Империи по домострою жили, и тоже не сильно лучше все получилось, – лениво бросил Тихон. – Ладно, кончай трепаться, давай тост, что ли, под шашлычок. – Ты, блин, стрелки не переводи, – Андрюха принял от Люськи стакан, но энтузиазмане убавил. – Домострой тут совершенно ни при чем. А в Российской Империи много дельного было, между прочим. – Лю-юсь, – Тихон жалобно посмотрел на нее. – Какой такой мути Андрюха перечитал? Она пожала плечами и покосилась на Андрюху. Тот все пытался доказать Мишке, как он прав. – Да чего ты кипишишься? – не выдержал наконец Мишка. – Такое ощущение, что эти пидоры тебе премию не выписали, как минимум. – Так на то они и пидоры, – задумчиво заметил Тихон. – Но какое отношение они имеют к голубым? – А вдруг имеют, – усмехнулась Люська, – кто их знает. Вдруг одного извращения им мало, так они за другие взялись. – Думаешь? – заинтересованно спросил Мишка. – Эх, как бы узнать-то? А то живу, живу, уже тридцать лет вон, а живого голубого ни разу не видел. – Ага, а они есть, – тут же отозвался Тихон. – Да ладно тебе! – вдруг оживилась Анюта. – Мой парикмахер, между прочим, очень интересный мальчик, такой весь хорошенький, такой лапочка, и вроде про него говорят, что как раз он из этих. – Анют, так вроде, говорят или точно? А то знаешь, придем с ним знакомиться, а там жена. Нехорошо получится. – Тихон даже носом шмыгнул. Аня непроизвольно засмеялась, Люська хихикнула. – Ага, это же вообще не заразно? – сосредоточенно спросила она у Ани и подмигнула. – Тебя же никуда там не тянет, в эти извращения? – Да-да, а то я это, переживаю – а вдруг и я того, заражусь, – Мишка опасливо осмотрел ее и втянул голову в плечи, когда Аня его стукнула. Он засмеялся и притянул ее к себе. – Ну ладно, ладно, я же пошутил, – начал он ее уговаривать. Андрюха только рукой махнул и начал негодующе объяснять что-то Люське, яростно жестикулируя. Немного погодя Анюта задумчиво спросила у Мишки, вися у него на плече и играя с волосами: – И тебя правда не волнует, какой человек ориентации? – А должно? – ласково посмотрел на нее Мишка. – Ну не знаю, некоторых же волнует. – Анюта легкомысленно пожала плечами. – Да... – Мишка махнул рукой. – Это предубеждения. Типа как.., ну как с теми же хачами. Вроде все плохо, они плохие, а вон маме операцию помнишь кто делал? Армянин. И сделал так, что шрама почти не осталось, и ни рубля не взял. А русский врач Смирнов, помнишь, сколько требовал? Или там в свое время нам ведь даг помог, а не твой русский дядя. Мы бы тогда потонули, а дядя нас еще бы и подтолкнул ближе к омуту. А тот хач и денег дал, и помог. Вот и думай. Так что с теми голубыми те же яйца, только в профиль. Вот мы сейчас тут всякого решим, типа голубые – всемирное зло, а потом с человеком встретимся, а он нормальный. Не, ну его нах, бучу устраивать! – И что, ты прямо ни разу-ни разу ни с кем таким не встречался? – Ань, мне никто не докладывался, а я не спрашивал, – засмеялся Мишка. – Какая разница, кто и что в спальне творит? Андрюха негодующе фыркнул и открыл было рот, но Люська тут же вмешалась: – Ну ладно, давайте седьмой тост, что ли. – Да-да! – оживился Мишка, явно утомленный непонятными разговорами. – За нее, родимую! Тихон посмотрел на Андрюху: тот кипел, но былого задора в нем не наблюдалось; да и неосмотрительно пытаться затеять спор, когда все, чего хочется окружающим, – это повеселиться, и они радостно используют спорщика как объект веселья. Мишка стоял на крыльце и курил; Тихон стал рядом и посмотрел на небо. – Похоже, завтра снег пойдет, – глубокомысленно произнес Мишка, изучая низкие тучи. – Или не пойдет, – в тон ему отозвался Тихон. – Курить будешь? – Мишка без долгих разговоров протянул ему пачку. – Нет, – засмеялся Тихон. – Не курю же. – Ну не знаю. У тебя такой вид, что ты бы и покурил, и не одну сигаретку. И не сигаретку тоже, – беспечно отозвался Мишка, убирая пачку. Тихон дернул плечами. – С чего ты взял? – механически отозвался он. – Да так, – рассеянно ответил Мишка. – Фигово, конечно, что ты один, а не с Игнашкой. В праздники одиноким быть – это плохо. – Так я и не один. – Ну я не это имел в виду. – Мишка повернул к Тихону голову. Тот задумчиво смотрел на горизонт. – С ней, наверное, нелегко, – сосредоточенно предположил Мишка, глядя на огонек сигареты. Тихон помедлил. Он не хотел повторяться, но и в голову никакой новой формулировки вопроса не лезло. И поэтому он снова спросил: – С чего ты взял? – Ну... – Мишка пожевал губы. – Она независимая. Самостоятельная. Ее не запрешь на женской половине и, ну, к примеру, не крикнешь: «Жена, обед!». Яркий человек вообще. Сильный. – А ты Анюте много кричишь: «Жена, обед!»? – хмыкнул Тихон. – Ей крикнешь, пожалуй, – усмехнулся Мишка. – Отгребешь по полной. Да я не про это. Это так, к примеру. Ну ты понимаешь, о чем я. Тихон выдохнул. – Понимаю, – размеренно отозвался он, усмиряя вновь вскинувшиеся в нем эмоции. – М-да, жизнь сложная штука, – буркнул себе под нос Мишка, туша окурок. – Это точно, – рефлекторно отозвался Тихон. – Ты идешь? – Сейчас, – рассеянно бросил Тихон. Мишка хлопнул его по плечу. – Давай, подходи потом, – сказал он, помедлил немного и вошел в дом. Тихон достал из кармана телефон, который непонятно с какой целью носил с собой. Получить сообщение от Игнашки – этого можно ждать до морковкина заговенья. Позвонить ей – она не отвечала, сбрасывала вызовы. Хотя бы это позволяло Тихону надеяться, что она не наделает глупостей, раз реагирует. На сообщения она тем более не отзывалась. Или все-таки он? Звонить в четыре часа утра мог только на все четыре полушария отмороженный мудак. Или Лёнечка. Разница между этими двумя понятиями вроде была, но неискушенному Игнашкиному уму она не казалась очевидной. Собственно, Игнашка и поинтересовалась у Лёнечки, не придурок ли он, звонить под утро, когда нормальные люди отдыхают. – А ты почему не работаешь? – обиженно спросил он. – Что значит «почему»? – Игнашка приподняла голову от подушки и уставилась в темноту. – А почему мне надо работать? – Ну ты же всегда работаешь, когда надо. А я так рассчитывал, что меня довезут домой в целости и сохранности, что никто не посмеет осквернить прокуренным салоном, радио «Шансон» и освежителем воздуха с ароматом хвои мои просвещенные чакры, – запричитал Лёнечка; Игнашка только хмыкнула – он на что рассчитывает, когда свое «мимими» при ней включает? Она перевернулась на спину и потянулась. – А теперь я зачахну от такой вопиющей провинциальщины! – Ага, а ты, наверное, не в ночном клубе стриптиз танцевал, а в Большом Корсара. Стриптиз – он же вообще такой, чакры просвещает на раз. – Ну пожа-алуйста, сделай одолжение, поработай! А то кругом грабители и насильники, только и ждут, что дорваться до моего восхитительного тела! Если, конечно, твой знойный Шведов не против, – заканючил Лёнечка. – Не против, – буркнула Игнашка, садясь на кровати. Почему-то простое напоминание о Тихоне подстегнуло ее сделать назло вполне разумному решению послать его... к другим. – Сейчас приеду. – Отлично! – восторженно выкрикнул Лёнечка и чмокнул трубку. – Тогда я отрабатываю последние номера и собираюсь. – Вот гад, – засмеялась Игнашка, слушая гудки. Она снова не успела возмутиться, а копить негодование до того момента, как она удостоится чести созерцать его воочию, так и не научилась. Охранники ее знали и впустили без обиняков, когда она с почтительной и самую малость скорбной миной сказала, что ей выпала честь отвозить Леона домой. Один фыркнул, второй покачал головой, понимающе посмеиваясь, и ей было позволено войти. Тускло освещенные коридоры были Игнашке почти знакомы, и Игнашка неторопливо шла по ним, сторонясь, когда мимо проносились работники, время от времени задерживая на некоторых взгляд. Она стукнула по двери гримерки и открыла дверь. Лёнечка угрюмо смотрел на свое отражение в зеркале. Игнашка стал у него за спиной и тоже принялась его изучать. Лёнечка закинул голову назад и посмотрел на нее глаза в глаза. – Стирать или до дома доживет? – спросил он. – Ты еще минуту подумай – и можешь смело вызывать другое такси, – хладнокровно заметил Игнашка. – Ну ладно, ладно, дома сотру. – Лёнечка начал собираться. – Шведов не сильно хотел меня убить? Игнашка отозвалась недовольным междометием и принялась изучать стены. Он осмотрел ее и благоразумно придержал язык. Далее началось шоу «Отбытие примадонны». Игнашка стал у двери, дожидаясь, когда Лёнечка со всеми попрощается, всем пожелает замечательного Нового года, снисходительно примет комплименты, сам их отвесит, всплеснет руками и сбежит попрощаться с барменами. «Куришь?» – спросил один охранник. Игнашка мотнул головой и вопросительно уставилась на него. «А то могли бы пойти покурить. Это надолго». Она вздохнула и философично пожала плечами. – Ах, Игнатия, надеюсь, ты не сильно заскучала, – сияющий Лёнечка наконец-то подпорхнул к ней. – Лёнька, если через минуту ты не будешь сидеть в машине и желательно молча, то ты идешь домой пешком. Твое решение? – хладнокровно спросил Игнашка. Он уставился на нее огромными влажно поблескивавшими голубыми глазами. Она в ответ только покачала головой. – Не действует. Лёнечка понурил голову. – Ты не понимаешь моей тонкой и чувствительной творческой натуры, которая не может оставить после себя хаос и энтропию, – печально вздохнул он. – Сорок секунд. – Иду уже, иду. Вот скандальная особь! Лёнечка начал демонстративно энергично прощаться с охранниками, желая здоровья не только им, но и женам, детям, маменькам-папенькам и собачке. Игнашка побренчала ключами в кармане куртки, прищуренно глядя на него. Он печально вздохнул и наконец соизволил упорхнуть из клуба. Он мирно сидел справа от нее и, кажется, дремал. Молчала и она. Остановившись у дома, Игнашка сказала: – Приехали. Выметайся. – Сипуха, – бархатным голосом начал Лёнечка, – а ведь мы впервые относительно внятно видимся в новом году. Я сегодня почти свободен, ты, я надеюсь, тоже избавлена от счастья работать на пользу богатого дяди. Поэтому предлагаю подняться ко мне и достойно отметить наконец-то дошедший и до нас Новый год. Так давай же с соответствующим размахом поприветствуем исход одного животного и нашествие нового, давай же в веках прославим наше единение душ, так давай же покажем им всем мать Кузьмы. Ты как? Рядом с Женечкой на парковке как раз есть свободное место. Дядька оттуда повез свою девку на лыжный курорт и позволил нам им пользоваться. Он кокетливо поморгал обильно накрашенными ресницами и сложил губы бантиком. – Вот же, – Игнашка невесело усмехнулась. – Я с пустыми руками. – Не переживай, подруга, у нас дома не шаром покати. – Лёнечка похлопал ее по руке. Рахманов то ли не ложился спать, то ли только встал. В любом случае, он щеголял в пижаме, на голове творилось нечто романтично взъерошенное, и впалые щеки его были оттенены сизой щетиной. Он с интересом посмотрел на Игнашку и попытался поцеловать Лёнечку. – Евгений! – сурово начал тот, отстраняясь. – Не смей. У нас душевная травма, и мы не склонны ко всяким там сентиментальностям. Рахманов сурово нахмурился и посмотрел на Игнашку. Та смущенно пожала плечами, тихо надеясь, что огоньки, которые поблескивают в его глазах – это смешинки, а не гневинки. – И чего требует ваша душевная травма? Могу предложить мятный ликер, можно подогреть пунш, амаретто, кажется, еще осталось, – похоронным голосом начал перечислять он. – Текила! – вознегодовал Лёнечка. – У нас очень глубокая душевная травма. – Разумеется. Я приготовлю приборы. Он склонил голову и унес себя на кухню. – Эти самцы, – осуждающе посмотрел ему вслед Лёнечка. – Не понимают нашей тонкой душевной организации. Не правда ли? И он вцепился в Игнашку клейкими хитрющими глазами. Она неопределенно покачала головой. Настроение неудержимо улучшалось.