О доверии и прочих тараканах

Сказать, что Игнашка чувствовала себя неловко, значило не сказать ничего. Лёнечка, гад, нисколько не пытался облегчить комфортное пребывание на одной территории с Рахмановым. Рахманов, в свою очередь, усердно изображал из себя мажордома. Наверное, выдохнуть относительно свободно у Игнашки получилось только после того, как Рахманов, величественно склонивший голову, уведомил глубоким чопорным голосом, что с позволения гостей он уединится с целью ознакомления с новинками научной литературы. Лёнечка помахал рукой: – Разумеется. Если нам с Сипухой что-то понадобится, ты будешь уведомлен. Игнашка уставилась на него круглыми глазами. Она могла бы представить сильно высокого начальника, разговаривающего с Рахмановым в таком тоне – на то оно и начальство, ни ума, ни фантазии, и напрочь отпит инстинкт самосохранения. Но чтобы младые вьюноши осмеливались? Она перевела круглые глаза на Рахманова. Тот смотрел на Лёнечку прищурившись, и в уголках его рта поблескивала улыбка. Игнашка стрельнула глазами в сторону Лёнечки. Тот убрал часть волос в хвост на макушке и с одухотворенным видом разравнивал соль на блюдце. Рахманов улыбнулся чуть шире, подмигнул Игнашке и сказал, нисколько не изменив ни голоса, ни интонации: – Почту за честь. Лёнечка выпрямился, вскинул голову и кокетливо склонил ее к плечу. – Лучше за ум или совесть, – невозмутимо сказал он. Рахманов вынес себя из кухни, шествуя степенно, гордо вскинув голову, вытянув руки по швам, и это было тем более комично, что он так и не удосужился сменить пижаму на нечто более приличное. А Лёнечка был доволен собой; он открывал бутылку, сопровождая немудреное действие миллионом дополнительных телодвижений, требовал, чтобы Игнашка не просто резала лайм, а отдавалась этому делу с душой, рассказывал истории практически о каждом предмете утвари, и Игнашка вскоре хихикала, когда Лёнечка со скорбным лицом и искрившимися глазами рассказывал, как очередная жертва его неугомонности в очередном магазине-лавке-бутике была готова на скидки, бонусы, все, что угодно, лишь бы только отвязаться от назойливого клиента. А после второго тоста и смех звучал почти естественно, и можно было смело говорить, что настроение улучшилось до вполне приемлемой отметки. Лёнечка сжевал еще ломтик лайма, тоскливо посмотрел на текилу и задумчиво сказал: – Игнашка, я тут думаю. – Это хорошо, – буркнула она, утаскивая с розетки еще печенье. – Злая ты, – невозмутимо сообщил он. – Но это и не новость давно. Так вот. Это пойло делается не пойми в каких пустынях из не пойми каких кактусов. – Из агавы вроде, – попыталась сделать интеллектуальное лицо Игнашка. – Ха, голубой! – и он злорадно ухмыльнулся Лёнечке. – Твой официальный напиток, Берзинс! – Не отвлекаемся. Агавы, кактусы, тебе, страусу, совершенно все равно, что тебя в задницу колоть будет. Вернемся к моим тезисам. – Лёнечка моргнул помутневшими глазами и вскинул палец. – Между нами и теми кактусами лежат тысячи километров водных пространств и тысячи километров разных суш. И что из этого следует? Игнашка пожала плечами и потянулась за печеньем. Лёнечка задумчиво проследил его траекторию и обреченно воздел глаза горе. – Ты там не из голодного края сбежавши? – печально спросил он. – Я с вечера не евши, – невозмутимо отозвалась она и сложила руки. Ей даже хватило наглости сделать сосредоточенное лицо. – Так что там с твоими тезисами? – Какими? – недоуменно моргнул Лёнечка. – Апрельскими, блин. Про километры расстояний, оттуда, сюда, снова куда. Лёнечка еще раз моргнул и оживился. – А! Так смотри, что получается. Мы не только способствуем увеличению всяких там выхлопных газов в атмосфере, мы ведь эти, транснациональные компании еще прикармливаем! Они угнетают пеонов, а мы им платим. Где справедливость? А знаешь, что самое страшное? Игнашка задумалась. – Сейчас надо что-нибудь насчет Гринписа ввернуть и этого, парникового эффекта? – удрученно спросила она, с надеждой глядя на Лёнечку. – Гринписа?! – он осмотрел Игнашку с непередаваемой смесью брезгливости и жалости. – Зачем портить замечательное время напоминанием об этих лицемерах? Нет, все значительно драматичнее, все куда более удручающе. Мы идем на поводу у глобальных веяний и лишаемся аутентичности. Понимаешь, Сипуха? Мы лишаемся аутентичности! Поэтому почему бы нам не проигнорировать все эти их манки и обратиться к истокам, к нашему национальному достоянию? – Водку не буду, – упрямо сказал Игнашка и зашелестел оберткой от конфеты. – А коньяк? – коварно улыбнулся Лёнечка. Она пожала плечами, с одобрением глядя на него. – Пошли, – решительно сказал Лёнечка, вставая. – Куда? – недовольно протянула Игнашка. – За коньяком, разумеется! Дергать тигра за усы в его логове не хотелось, но любопытство распирало Игнашку. И она увязалась следом. Лёнечка вошел в гостиную, создавая топота не меньше, чем стадо бизонов, и остановился перед Рахмановым в позе римского гладиатора. – Евгений, – сурово начал он. – С нашей стороны непростительным пренебрежением является манкирование обязанностями хозяев. Ты знаешь, что наш гость предпочитает значительно более близкие по месту производства напитки? А вместо этого ты пытаешься отделаться экзотикой! Какое вопиющее высокомерие! Какой коньяк можно пить под пиццу? Рахманов с интересом уставился на него. – Чисто теоретически никакой. И к какой пицце, позволь спросить? – К той, которую ты нам закажешь, – величественно отозвался Лёнечка. – Мне побрутальней, Сипухе с морегадами. Сипуха, за мной! – Ну куда еще! – недовольно протянула Игнашка. – Обратно! Лёнечка решил, что Игнашке пойдет французская коса, и потребовал, чтобы она не выкобенивалась и сидела тихо. Доверять свою шевелюру неровно передвигавшемуся и почти не стоявшему ровно Лёнечке было чревато, а он еще и сильным оказывался, и волос становилось все жальче; одна надежда на Рахманова. Но тот безропотно делал кофе по-ирландски, послушно держал расческу и восхищался бездной талантов, которые скрываются в Леоне. Игнашке надоело слушать восторги, но не видеть, чем они вызваны; она встала и отправилась на поиски зеркала. Чтобы хотя бы как-то оценить Лёнечкино мастерство, ей пришлось прищурить глаз – иначе все двоилось. После текилы, коньяка и виски смотрелось неплохо. И она пошла обратно на кухню. У самой двери Игнашка столкнулась с Лёнечкой. – Ты куда? – флегматично спросила она. – Спать. – Лёнечка положил руки ей на плечи и, торжественно глядя в лицо, сказал: – Я покидаю тебя, но знай, что в душе я всегда с тобой. Игнашка развернулся и уставился ему вслед; у него даже рот приоткрылся от обиды. А Лёнечка упрямо шел к спальне, напевая: «прощай, любить не обязуйся...». – Игнат, – приглушенным голосом позвал ее Рахманов. –Кофе стынет. Игнашка вошла на кухню, готовясь быть битой и за себя, и за того парня, подвергнуться граду насмешек или урагану язвительности. – Садись, – сказал ей Рахманов. – В ногах правды нет. Он сделал себе кофе и сел напротив нее. – Лёня очень плохо переносит спиртное, – как нечто само собой разумеющееся, сообщил Рахманов в никуда. – Я подозреваю, позже он будет отвратительно себя чувствовать. Одна из причин, по которым он удостаивает меня своего общества, кстати. Иметь под боком врача очень комфортно. Игнашка обличающе уставилась на него. – Звучит цинично, но такова жизнь. Или ты потребуешь, чтобы я заявил, что верю в любовь? – легкомысленно поинтересовался Рахманов. – Вы там у себя, – она кивнула головой в сторону гостиной, – чего пили-то? – Это время суток такое. Между волком и собакой. Сумеречное. На откровения тянет, – задумчиво усмехнулся он. – Позволь поинтересоваться, отчего Лёня решил, что тебя нужно спасать от верной гибели. В конце концов, я как в некотором роде потерпевший имею право узнать. Игнашка чувствовала себя неловко, как только может чувствовать себя неопытный, неуклюжий, да еще и уродливый щенок рядом с матерым волком. И пискнуть страшно, и хочется внимания, и боишься подать голос, чтобы не сморозить глупость, и хочется его одобрения, и страшно, что одобрения от него как раз и не дождешься. Поэтому она пожала плечами и спрятала руки между колен. Рахманов повернулся к окну и отпил кофе. – Насчет того, что тебя нужно от верной гибели спасать, Лёня хотя бы не ошибся? А то он будет так разочарован... – мечтательно произнес он. Игнашка уставилась на него в полной растерянности. – Он любит спасать всех, кто попадется на его пути. Кошечек всяких, собачек, – Рахманов повернулся к ней с легкой и доброй улыбкой на лице, и Игнашке совсем некстати подумалось, что когда Евгений Валерьевич Рахманов был пятилетним толстощеким Женькой, у него наверняка были восхитительные ямочки на щеках, которыми ему и пользоваться учиться не нужно было. Детские щеки остались в далеком прошлом, ямочки утратили детскую очаровательность и обрели взамен взрослую стервозность, а пользоваться ими Рахманов не разучился. – У нас однажды даже бомжонок жил целых три дня. Потом сбежал вместе с телефоном и продуктами, но Лёниного оптимизма это не убавило. – А вас он тоже спасал? – дерзко спросила Игнашка. Рахманов усмехнулся и отвернулся к окну. – Отчего же «спасал»? До сих пор спасает. – Он бросил на Игнашку быстрый взгляд. – Не подумай ничего плохого, речь не о зависимости, депрессиях и прочих радостях. Но страсти к саморазрушительству во мне хватает. Он вздохнул и сделал глоток. На мягких лапках на кухню прокралась странная тишина – понимающая, не торопящая и не медлящая. Небо, наверное, набиралось сил, чтобы начать насыщаться светом. Игнашке не хотелось шевелить ногами, потому что казалось, что на них лежит эта тишина, которая точно так же, как и Игнашка, вслушивалась в предрассветные шорохи. И не хотелось ее тревожить. Кажется, и Рахманов это понимал. Он держал перед собой чашку, смотрел за окно и чему-то улыбался. – Лёнька малахольный, – тихо, бархатным голосом, с извиняющимися нотками и чем-то похожим на уважение, призналась наконец Игнашка. – Что за старомодные диагнозы, Игнат? – с деланным осуждением спросил Рахманов. – Помогите подобрать другое слово, – у Игнашки хватило смелости, чтобы смотреть ему в глаза. У нее даже хватило смелости, чтобы улыбнуться. Рахманов тихо засмеялся. – Я пас, – покачал он головой. Тишина льнула к ногам, заглядывала в глаза, игриво улыбалась, и было хорошо думать о схожем в предрассветных сумерках. И хотелось поговорить. – Мной ничего сказано не было, – недовольно призналась Игнашка. – Ни жалоб, ничего. А он чего-то к вам потащил. – Серьезно? – злорадно протянул Рахманов. – И ты не тосковал, не вздыхал, не кручинился, не демонстрировал всю палитру печали? – Не было такого. – Упрямо сказала Игнашка. – Хотя может, у меня на физиономии чего написано было. – Большими буквами, не иначе? – усмехнулся он. – Ага. Огненными. Мене, мене. Текел. Ну и дальше. – Ты меня удивляешь, Сипухо, – неожиданно признался Рахманов. – Вроде такой бука, такой весь из себя технарь, а ты гляди какая светлая голова. – В смысле? – она подозрительно посмотрела на него. – Мне что, уже и о красе ногтей подумать нельзя? – Ну вот это я и имею в виду. В тихом омуте кого только не водится. – Он посмотрел на нее, помолчал немного и спросил легким, дружелюбным и искренним тоном – совсем непохожим на свой обычный: – Так что у тебя такого драматичного стряслось? Он был врачом. Он был замечательным врачом. Человеком, правда, не самым приятным, по заверениям того же Федорыча; но у Федорыча достаточно партию в шашки выиграть, чтобы он пятилетку дулся. А Рахманов наверняка играл неплохо хотя бы во что-нибудь, и шанс, что он выиграл у него, пусть и случайно, достаточно велик. А еще он был врачом, который уже знал об Игнашке чуть ли не больше, чем все остальные, и собирался узнать еще больше, включая и то, есть ли у нее простата. – Шведов хочет, чтобы мне на операцию решиться, – глухо призналась Игнашка. – Какую? – нахмурился Рахманов. – Что у тебя с анализами? – Нет. Чтобы с полом этой непонятицы не было. Чтобы или мужской пол или женский. – Игнашке и хотелось сказать что-то еще, объяснить, как-то прояснить ситуацию, то ли оправдать себя, то ли защитить Шведова. Но самая буйная фантазия почему-то давала сбой, а красноречием Игнашка и вовсе была обделена. Она и развела руками, сумрачно глядя на Рахманова. А он улыбнулся. Не широко, и не криво. Понимающе. Озорно. Юношеской, белозубой и сообщнической улыбкой, и Игнашке почему-то подумалось, что как раз Лёнька и может быть стариком в их союзе. А пацан – вот он, сидит перед ней. – Только сейчас? – весело спросил он. – Что «только сейчас»? – спросила Игнашка, больше для проформы. – Только сейчас он начал требовать от тебя этого? Долго же он продержался. – Рахманов покачал головой, посмеиваясь. – Я так понимаю, он цепляется за свою гетеросексуальность, как репей за козла, так? – Откуда я знаю? – огрызнулась Игнашка и потянулась за оставшимся куском пиццы. – Разогрей, если хочешь. – Рахманов кивнул в сторону микроволновки. – Фигня. Так пойдет. – Игнашка поднесла кусок ко рту и опустила его. – И что мне делать? – Снова здорово. Или греть, или не греть. Решай сам. Игнашка хмыкнул. – С пиццей – оно ясно. А с операцией? – Ты меня спрашиваешь, что тебе делать с операцией? То же, что и с пиццей. Или делать, или не делать. И откуда я знаю, что ты хочешь? – А вы бы что решили? – со внезапной дерзостью уставилась она на Рахманова. – Я? Я предпочел бы, чтобы ты не делал ничего. Иметь такой экземпляр во врачебной практике – это невероятная удача. Ты и сам отлично знаешь, сколько их проводилось, долгосрочных исследований. – Он пристально посмотрел на Игнашку и приглашающе поднял брови. Игнашка понимающе покачала головой. – Вот и я о чем. Всякие там Джоны Мани да Фаусто-Стерлинги желчью захлебнулись бы. Так что не смей ничего делать. Понадобится – отрежем. А пока не надобится – будем наблюдать. Я уже вижу себя доктором наук и Doctor of Science. Игнашка наконец откусил от пиццы и пожевал ее. Она уже была черствой, хотя и теплой ни качеством продуктов, ни обилием вкусов не отличалась. Но наверное, в микроволновке было бы еще хуже. Она встала, подошла к микроволновке и сунула пиццу в нее. Рахманов с интересом проследил за ней и снова отвернулся к окну. Микроволновка звякнула. Игнашка достала пиццу. – Ничего так. – Она поставила тарелку на стол, постояла немного и огляделась. – Кофе можно сделать? – Сделай, будь другом. Заодно и мне. Она хмыкнула. – Вы от скромности не умрете. – Ах, дитя. Скромность – это рудимент. А я – венец природы. Во мне нет рудиментов. – Так все-таки. – Сделав кофе, усевшись и уставившись на него, она вернулась к своему вопросу. – Вы бы делали операцию, если были как я? Ну... – Игнашка дернула плечами и бесстрашно встретила его ехидный взгляд. – Операци-ю? Ладно Шведов оптимист. Но ты, Игнат – ты же эту кухню должен знать. Какую операци-ю? И даже не терапи-ю. А терапи-и. – Да понятно. – Игнашка вяло отмахнулась. – Только не надо стрелки переводить. Не увиливайте. Согласились бы? – Если бы я был тобой? – Рахманов вздохнул. – А ты как думаешь? Игнашка побарабанила пальцами по столешнице. – А когда вам надо было мое разрешение, вы из шкуры выпрыгивали, – желчно произнесла она. – Напролом перли, как этот, бронетемкин поносец. Как «Ленин» во льдах. А сейчас вертитесь, как угорь на сковородке. Рахманов посмотрел на нее и усмехнулся. – Ты коварный тип, – бархатным тоном произнес он. На щеках заиграли-замерцали ямочки, из глаз заструился мягкий теплый цвет. Он даже голову к плечу склонил. Игнашка прищурилась и торжествующе ухмыльнулась. – Я не Берзинс, – предупредила она. В ответ он засмеялся. – Не отстанешь? Игнашка покачала головой. – Сипухо, – вздохнув, сказал Рахманов, – я очень надеюсь, что после этого ты не подумаешь, что я такой беспомощный врач, и прочая, прочая. Не подумаешь? Хотя кто его знает, что ты подумаешь, – тихо добавил он себе под нос. – Попробую объяснить. – Он вздохнул. Поднял глаза к потолку и подумал минуту, а затем начал скучающим тоном: – Можно удалить тебе комплект желез, какой ты выберешь, ну или какой Шведов выберет. Можно пришить тебе ткани куда надо и сделать вид, что они почти как родные. Можно напичкать тебя гормонами по самый мозжечок. Но где бы еще такого нейрохирурга найти, который правильную часть мозга вырежет, а? Потому что то, что у тебя на груди или между ног болтается – это так, набор клеток. А делает их значительным что-то здесь, – он постучал пальцем себя по лбу. – И если у тебя здесь, – и снова этот издевательский жест, – проблемы, то ни три ряда сисек, ни пенис длиной в тридцать два сантиметра тебя счастливым не сделают. Игнашке хотелось как-то отреагировать на этот монолог, но в голову не лезло ничего – ни умного, ни ехидного, ни защищающегося, ничего. А за окном светало. И на кухне становилось светло. Тишина выпрямилась, потянулась, выпустила когти из лапок, снова вобрала их, свернулась клубком и задремала. – А почему вы меня Игнатом зовете? – внезапно спросил Игнашка. – Тебе хочется, чтобы я называл тебя Игнатией? – Рахманов приподнял брови, и на его лице на долю секунды проступила знакомая по его кабинету, по официальным фотографиям высокомерная маска. – Да пожалуйста, – она небрежно пожала плечами. – Только речь не о том, что я там думаю. А о том, почему вы меня так зовете. – А разве нельзя? – инеистым голосом осведомился он. Тишина заинтересованно дернула ухом и даже приоткрыла глаз. Игнашке показалось, что она и хвостом провела, легко-легко, почти неуловимо, по самому Игнашкиному хребту, привлекая внимание, рассылая импульсы по нервам, взбадривая. Даже солнце не решалось подниматься дальше. Ей казалось, что Рахманов почти готов доверить ей то о себе, что сам почти принял. Возможно, это было связано с «синдромом попутчика», возможно Рахманов непроизвольно доверял Игнашке больше, чем сам замечал. Может, они просто понимали друг друга. Хотя что там понимать-то, не говорили ведь ни о чем, не доверяли ничего особенного. Судя по всему, Рахманов был совсем не удивлен, что разговор свелся к этому, да и сама тема не была новой. Как там – самопознание, самоопределение? Обретение мира с собой и гармонии, примирение ин и янь? – Да можно. Только... – Игнашка вдруг осеклась. Ей показалось, что ее следующие слова могут прозвучать и обидно. – Только Федорыч, к примеру, меня и Игнатом, и Игнатией зовет. – У нее внезапно просел голос, и следующие слова прозвучали по-детски обиженно: – А Тихон только Игнатией. Верней, – она нервно хихикнула, пытаясь поправиться, – ну, женским родом. Понимаете? – Рахманов кивнул, с любопытством глядя на нее. Игнашка даже покраснела, почему-то вспомнив многие случаи похожих безразличных, но любопытных взглядов, которые либо предваряли осматривание, ощупывание, исследование, либо следовали за ними. – А вы как-то используете исключительно мужской вариант. Игнашкины уши полыхали, сердце трепыхалось, ладони вспотели, а глаза отводить не хотелось. Она – или он? – смело выдерживала взгляд Рахманова, который и не пытался сверлить ее; вместо этого в нем даже заиграли другие огоньки, ироничные, одобряющие, и снова замерцали ямочки на щеках. – Ах, друг мой Игнат, и ничего-то от твоего совьего взгляда в ночную пору не скроется, – добродушно усмехнулся Рахманов. Он посидел немного, поглядел в окно и вздохнул. – Удивит ли тебя, если я скажу, что я самый обыкновенный, самый стереотипичный, самый кондовый гей? – певуче начал он. – Из тех, о которых махровые ура-гетеросексуальные типа психологи говорили, что мы выросли в условиях материнской гиперопеки или материнского деспотизма, что мы были лишены образа отца в детстве и соотвественно не обрели возможности быть воспитанными мужчиной и вырасти в мужчину. И да, которые боятся женщин. Игнашка нахмурилась. Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Там еще есть в этих стереотипах, что они хотят женщинами быть, – осторожно сказала она. – Как мило с твоей стороны использовать «они», а не «вы», исключая меня из числа этих самых «они». Никогда не испытывал такого желания, должен признаться. Но женщин не люблю смертно, – Рахманов удержал улыбку на лице. Но умиротворение на кухне занервничало, готовое в любой момент съежиться, чтобы избежать внимания – этого непонятно злого, злорадного внимания. – Так что в этом смысле я соответствую стереотипам. – И в той части о фигуре деспотичной женщины? – Игнашка внимательно смотрела на него. – И в ней, – неохотно отозвался Рахманов, отворачиваясь к окну. – Поэтому и предпочитаю видеть в тебе прежде всего молодого человека, а не еще одну суку. Игнашка с шумом втянула воздух. – Женщины – нормальные люди, – почти ощетинилась она. – Вменяемые, умные и нормальные. – Я не спорю с тем, что они умные. В конце концов, моим научным руководителем была женщина. Умнейшая стерва. Та еще сука, – вежливо улыбнулся Рахманов. – Много моих коллег женщины. Хорошие специалисты. И те еще суки. И помимо них немало образчиков. – А вы ангел, – буркнула Игнашка, боровшаяся с неприятным холодком, пробегавшим по коже от его слов. Что-то в ней глухо роптало, пытаясь вскинуть голову и запротестовать – или погладить по голове и утешить. Что-то темное, матовое, жаркое и разрушительное. Но оно немного поворочалось и улеглось послушным облаком у Игнашкиных ног, пристально следя за Рахмановым. Рахманов хмыкнул. – После такого достойного дискурса – и такая детская выходка, – осуждающе покачал он головой. На кухне посветлело; Игнашка скупо улыбнулась. – Я еще и про яйцо с курицей загадку знаю, – по-детски же важно произнесла она. – Типа после того как – это еще и потому что? Рахманов засмеялся. – Ты прелесть, – сказал он. – Поэтому, учитывая возможности, которые мне представляются в твоем лице, я и предпочитаю кондовый сексизм. Лукаво посмотрев на Игнашку, усмехнувшись деланно-виновато, Рахманов подмигнул ей и взял чашку. Игнашка пожала плечами и поставила ногу на стул, на нее водрузила руку, а на нее челюсть. Говорить не хотелось, потому что легким прозрачным мотыльком по комнате запорхало понимание того, что сказано достаточно для того, чтобы умный человек смог самостоятельно сделать выводы и принять решение, если понадобится, не обременяя других ответственностью. Игнашка почувствовала себя не умиротворенной – мира ей, или ему – какая разница – ждать бесконечные годы. И не сильной: в чем она заключалась, ее сила? Наверное, собой. Наверное, и не страшно было посмотреть на себя. Наверное, что-то в ней есть такое, что позволяет такому вот умному, язвительному и стервозному Рахманову так мирно и тепло с ней беседовать. – А Лёньке сильно плохо будет утром? – сочувственно спросила она; вопрос прозвучал скомканно, потому что приходилось двигать верхней челюстью, а с ней и всей головой, чтобы относительно отчетливо его проартикулировать. Рахманов сочувственно поднял брови и согласно закачал головой. – Ужасно. Хорошо, что он редко так распускается, – задумчиво и ласково ответил он. – Мне не хотелось, – сочла нужным признаться Игнашка. – Не думалось. Думалось, просто посидим, пива там выпьем. Ну, побрюзжим. – Побрюзжим, – тихо засмеялся Рахманов. – Ах, Лёнечка... Что он хотел этим сказать и хотел ли он что-то сказать, осталось с ним. Игнашка согласно улыбнулась и опустила глаза, всецело одобряя и его мягкую улыбку, и его тихий смех, и ямочки, которые предназначались не ей, совсем не ей, и интимный, многозначительный наклон головы. – Вы не очень сердитесь, что мы так нарушили распорядок? – спросила она глуховатым, доверчивым и по-бабьи округлым голосом. Рахманов покачал головой. – У меня все равно бессонница, – неторопливо отозвался он, все так же улыбаясь. – И нет, даже Лёнина работа ни при чем. Просто ночь – это странно притягательное время, – отрешенно признавался он, не поднимая глаз на Игнашку, улыбаясь своим, совершенно иным мыслям. – Почему-то ночью становятся очевидны многие, многие вещи. – Он поднял на нее глаза. – Правда? Игнашка согласно кивнула. Кухня медленно наполнялась светом под их согласное молчание. Рахманов пожарил тосты; Игнашка сделала кофе; они молча завтракали. Затем молча убирали на кухне. – Можно машина пока тут постоит? – Игнашка замер у двери, вытянув руки по швам, настороженно глядя на Рахманова. – Не хочу сейчас за руль. Не спавши, и после... – она указала глазами на мусорное ведро, рядом с которым стояли две бутылки, упорно цеплявшиеся за былое величие. Еще одна, сохранившая на донышке былого величия, стояла рядом с холодильником. – Без проблем, – едва заметно дернул плечом он. В его голосе не осталось ни грана былой теплоты. Рахманов снова звучал сухо, отстраненно, высокомерно, словно открещиваясь от предшествующих часов. Игнашка с трудом сдержала улыбку, неожиданно запросившуюся к ее глазам. – Спасибо, – постаралась звучать как можно формальней она. Рахманов окинул ее взглядом, совсем быстрым, совсем коротким, и в нем отблеском промелькнули прежние эмоции. – Не за что. – Холодно ответил он. Погода была непонятной. Ее трудно было назвать отвратительной, она не тянула на просто плохую. На тротуары настойчиво пробиралась масса из набухшего снега и праздничного мусора, машины тоже вносили свою лепту, проносясь мимо и разбрызгивая снежную кашу с проезжей части. Солнце вроде встало, но небо было угрюмым и упрямо не позволяло ему изменить свой цвет хотя бы на ртутно-серый. Ветки деревьев уныло обвисали. А Игнашке внезапно захотелось спать. Она механически мерила длинными ногами тротуары один за одним, время от времени прижимаясь к стенам зданий в попытке устраниться от слишком агрессивных брызг, вылетавших из-под колес автомобилей, иногда переходя по проезжей части на другую сторону и шлепая по лужам, прятала руки в карманы и втягивала голову в плечи, пытаясь согреться. Удавалось, признаться, паршиво – невыспавшемуся человеку, да еще после ночных возлияний, да еще по сырой погоде, сопровождавшейся противным ветром, согреться было нелегко. Мысли время от времени активизировались, пытались напомнить о себе, но лениво, совсем лениво, и их было мало; внезапная ясность, которая, казалось, была обретена, когда напротив сидел Рахманов и подтрунивал над Игнашкой, потускнела и затянулась клубами сомнений. Еще и ноги промокли. Перейдя очередную улицу, пройдя метров двадцать по тротуару, Игнашка остановилась и подняла голову. А затем свернула на другую улицу, не ту, которая вела к дому, в котором жили они с Федорычем. «И после нас хоть потоп», – упрямо повторял себе Игнашка, не позволяя себе забыть, зачем он идет в ту сторону. Очень хотелось надеяться, что Тихон дома, а не вызван на работу в связи с авралами, стихийными бедствиями и прочими катаклизмами. Потому что тогда изрядный крюк оказывался сделанным всуе, и драгоценное время, которое было бы потрачено на приближение к сухим носкам и теплой постели, откладывается на неопределенный срок. Игнашка убрал палец с кнопки домофона и вздохнул. Очевидно, крюк был сделан зря. Он постоял еще немного и сделал шаг назад. – Кто? – внезапно ожил домофон голосом Тихона. – Я, – недовольно протянула Игнашка. – Открой. Она упрямо гнала от себя все мысли до самой заветной двери, считая ступеньки, оценивая степень загрязненности окон, изучая стены и перила. Дверь была открыта, и Тихон стоял в ней. – Зайти можно? – холодно спросила она. Тихон недоуменно осмотрел ее и посторонился. Игнашка зашла в прихожую и затопталась в ней, пытаясь удержать решимость. Она вздохнула, развернулась к нему и набрала воздуха в легкие. Тихон осматривал ее, пытаясь определиться, что ему думать и о визите, и о неожиданно новой Игнашке, стоявшей перед ним. Вроде и знакомо угрюмая, вроде и знакомо решительная, но другая. И родная. До последней реснички родная. – Слушай, – решилась Игнашка. – Вот ты хотел, чтобы мне те операции сделать, чтобы только женские, – она задумалась, подбирая слова поверней, – женские вторичные половые признаки сделать. Ну или сохранить. Да? – Ну, – выдавил Тихон. – А если бы мне захотелось мужские? – сурово спросила она, глядя на него. Тихон приоткрыл рот и снова закрыл его. Наконец он смог пожать плечами. – Если хочешь, можно. – Кисло сказал он, отводя глаза. – А если бы мне захотелось, чтобы ты себе... ну, к примеру, пирсинг сделал в крайней плоти? Только для меня, и ни для кого другого? Никто же не узнает. А я буду знать. Ты бы согласился? Тихон вскинул голову и с выражением лица, очень похожим на отвращение, уставился на Игнашку. – Еще чего, – выдавил он. – Тогда почему мне следует это делать, а тебе нет? – она вперилась в него немигающими глазами. Тихон поежился. – Игнаш, это... непонятно все. Неправильно. – Он попытался подобрать слова поубедительней, но не получалось. И он беспомощно выдохнул, в растерянности глядя на нее. – А что есть это твое «правильно»? – недовольно спросила Игнашка. – Да... – Тихон вскинулся было, чтобы ответить как-нибудь поостроумней. Но он встретился взглядом с ее глазами, неотступно следившими за малейшими эмоциями на его лице, и снова замолчал. – Это мое тело, – ровным и непреклонным голосом начала Игнашка. – И я не хочу в нем ничего менять. Мне может довестись делать операцию, ты в курсе, что риск рака велик. Тогда не отвертишься. Тогда и буду думать. А пока не хочу себя калечить, чтобы твое мужское «я» себя хорошо чувствовало. Если тебе сложно – никто на привязи не держит. Ладно, пусти, домой пойду. Тихон посторонился. Игнашка взялась за ручку двери и повернула к нему голову. Не поднимая глаз, она сказала: – Ты один раз чего-то захочешь во мне поменять, а потом не удержишься. И то во мне будет не так, и то. И чихаю громко, и пою фальшиво. И что там еще. А сам при этом хочешь лежать на диване и купаться в обожающих взглядах. Или что ты там себе представляешь. – Она помотала головой. – Не хочу. Она вышла, то ли сознательно не закрыв за собой дверь, то ли не обратив на нее больше никакого внимания. Тихон осторожно прикрыл ее, прислушался, различил, как хлопнула дверь в подъезде, и закрыл дверь в квартиру.