О доверии и прочих тараканах

Бывают времена – секунды, минуты, совсем редко часы, – когда небо и облака на нем оказываются самыми важными созданиями в чьей-то жизни. Даже не так. Такие периоды длятся днями, и самым важным в них оказывается цвет какого-нибудь облака или толщина веток у дерева за окном, или машины, подъезжающие к соседнему дому. Все, что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Прошлое кажется неприглядным, будущее расплывчатым, и не хочется снова и снова оказываться наедине с человеком, который стал этому причиной – с собой. Когда занятия находятся – хорошо. Но занятия находятся не всегда. И тогда на помощь приходят облака, ветки, машины, фонари, все, что угодно, какой угодно повод для того, чтобы не думать. Совсем ведь от этого отказаться не получается, приходится заводить эрзацы для имитации бурной умственной деятельности. Тихон на собственной шкуре познавал все прелести спасительного созерцания. Его интересовало все: инверсионные следы от самолетов, обреченно клонившиеся к земле сырые ветви деревьев, угрюмые толпы людей – хотя людей как раз видеть и не хотелось, они напоминали ему о своих собственных проблемах. Так и хотелось рыкнуть: чего бродите перед носом, гады, сидите уже по домам. Только кто бы его послушал, кто бы принял к сведению его душевные травмы, его душевную скорбь? Еще и обед у родителей, который свалился на голову совершенно нежданно, хотя Тихон и не забывал о нем. Появляться там без Игнашки было как минимум чревато, что и подтвердилось на деле. Он изобрел отмазку о неотложных Игнашкиных делах, потребовавших присутствия именно в выходные именно на работе. Отец погрустнел, потому что ему непременно надо было посовещаться на предмет ремонта авто. Тимка отпустил пару шуток в духе «ну и кто у вас добытчик и кормилец?»; мать одернула его, звуча при этом совершенно неискренне, вроде даже злорадство проскальзывало; Тихону реагировать было лень, он только пожал плечами, не вкладывая в жест никаких эмоций. А мать, постаравшись выпытать как можно больше о причинах Игнашкина отстутствия, повздыхав притворно, что она только и делает, что работает, с каким-то особым удовольствием начала рассказывать о детях своих знакомых, которые и выходные проводят вместе, и жены там нормальные – занимаются домом, кашеварят и тому подобное, и мужья у них ухоженные, а если есть детки – то они пухленькие и досмотренные. Прокофий Иванович попытался ее приструнить, но не та у них в союзе была динамика, чтобы отечественный советской закалки матриарх так просто позволил заткнуть себе рот, пусть даже и отечественному, такой же закалки патриарху. Тихон отмалчивался: говорить ему не хотелось, он только переводил взгляд с отца на мать и пытался не улыбаться – вдруг обидятся. Ему даже удалось не поднять брови и не усмехнуться многозначительно, когда мать завела волынку о внуках. Уж от кого-кого, а от него ей внуки не светят. Материны маневры были понятны, очевидны и вызывали то насмешливое умиление, то вялое неодобрение, но ничего настолько сильного, чтобы возмутиться, хлопнуть дверью и забыть дорогу в отчий дом. Игнашка не нравилась ей, как может не нравиться человек, которого не понимаешь. А мать не понимала Игнашку, причем предпосылки для этого были до такой степени странными, что даже если бы попыталась, не получилось бы у нее ничего – они были слишком разными. Их и противоположностями назвать нельзя было, как нельзя назвать противоположными березовую рощу и косяк сардин, ну или этот же косяк сардин и серверную на крупном предприятии – общего только то, что и там и там множество чего-то – там много сардин, а в серверной чего только нет, много всего есть. Может, грамматический род у предметов, эти множества составлявших. Больше – ничего. Матери, скорее всего, мало какая барышня бы понравилась, буде ее приведет Тихон, и тем более не понравится та, которую приведет Тимка; что-то было в ней такое, бабское, не приемлющее рядом с собой других женщин, особенно помоложе, но и неспособное на паритетные отношения с мужчинами. Нужно было или доминировать, или... доминировать. Причем в своем маленьком прайде – на работе мать наверх не лезла, в начальниках оказалась чуть ли не случайно, да и отдела того было – три барышни, на счастье Тихона, замужних или вроде того, потому что иначе отбиваться бы ему от сводничества матери до времени оно. А вот дома она командовала с удовольствием, рьяно, не признавая сама, что она деспот, и не позволяя признавать другим. И наверное, сноху, которая попыталась бы засунуть Тихона себе под каблук, выбирая ему рубашки, галстуки и туалетные воды, к примеру, но при этом «боясь» свекрови, вызвала бы одобрение Таисии Васильевны. А человек, который такими мелочами не интересуется от слова «совсем», который за несколько месяцев знакомства так и не удосужился одеться поприличнее на семейный обед, который никак не пытался продемонстривовать свою самковость, обустраивая дом – отличный ведь дом, огромный, есть где развернуться – по своему усмотрению и не интересовался ничем, просто ничем женским – никогда, как бы ни счастлив был с ним Тихон. М-да, бывают люди, которые свою зашоренность осознают и пытаются от своих шор избавиться. А бывают такие, которые первыми будут сопротивляться, если попытаться снять с них эти шоры. Уж не Тимка ли рассказывал, что чуть ли не самыми яростными противницами первых эмансипе и этих, как их, суффражисток, что ли, оказывались именно что домохозяйки? И что нет страшнее противника для ЛГБТ-движения, чем сами ЛГБТ, которые вне этого движения стоят? Где это Тихон наткнулся на заметку об одном нежно-лазурном сенаторе, который и относил себя к самым радикальным консервативным республиканцам и был противником гей-браков? И на этих скользких раздумьях мысль Тихона споткнулась в попытке оказаться как можно дальше от этой коварной темы, рухнула и мгновенно переключилась на мебель в родительской кухне – новую и при этом неуловимо совковую. Традиционную. Для последних пятидесяти лет и для той самой части мира – традиционную. Интересно, а как они отреагируют на красную мебель на его кухне? Тимка поначалу ехидствовал, затем помалкивал, а по истечении действа, именуемого «семейный обед», увязался в город с Тихоном. На негодование матери, что он слишком много времени проводит на своих гулянках Тимка огрызнулся: «Гуляю, пока молодой. Вот постарею, положу челюсть на полку – буду дома сидеть». Прокофий Иванович попытался продемонстрировать родительские мускулы, но Тихон только лениво махнул рукой и спросил: – Успехи в учебе как? Сколько хвостов в сессию? – Да она сдана, считай! Сколько раз говорить! За одним экзаменом чисто прийти, два других через полторы недели! – раздраженно огрызнулся Тимка. – Или что, мне теперь до самой защиты докторской диссертации сидеть дома и задротствовать? – Ну будет, будет, ребенок, а то еще заплачешь, – Тихон захватил его шею и прижал к своему боку, взъерошил то, что осталось от волос, и щелкнул по лбу. – Давай, одевайся и поехали, Орало-мученик, ждать не буду. Тимка вырвался, стукнул его по плечу, попытался добавить еще и ногой и преуспел бы, если бы Тихон не убрал свою ногу и снова щелкнул его по носу. Мать попыталась возмутиться и потребовать, чтобы Тимка остался дома, а не тягался не пойми где, но он сказал: – Мам, на всю жизнь ты его к юбке не пристегнешь. Он уже почти взрослый. Ну так пусть и ведет взрослую жизнь, тем более ему не шестнадцать. Глупостей уже не наделает. Потом он стоял, подняв ворот куртки, глядя на небо, и ждал, пока Тимка выкурит сигарету. – Жалко, что Игнатия не смогла прийти, – осторожно начал тот, поглядывая на Тихона. Тихон меланхолично покивал головой и глубоко вздохнул. – Хотя можно понять, у нее работы, наверное, много. – Хватает, – флегматично отозвался Тихон. Тимка сделал еще пару попыток разговорить его, но безуспешно. Тихон отвечал односложно, вполне добродушно, ничего не было в его голосе, что могло быть расценено как красные флажки, и при этом весь его вид не оставлял сомнения, что Тихон пребывает в созерцательном, а не разговорчивом настроении; он упорно не поворачивался к Тимке, рассматривая дорожки, деревья, небо, и вроде улыбался. То ли мечтательно, то ли грустно. В ненадежном свете пасмурного дня точно не определишь. – Мать сегодня как ужаленная была, – немного погодя, сидя в машине и усердно жуя жвачку, сказал Тимка. – Блин, чего ей уже надо? Тихон благоразумно помолчал, не желая заводить с Тимкой мудреных разговоров – потом от этого щенка вовек не отобьешься, а ему не хотелось гостей. Хотелось посидеть в тишине. – Или ей общества не хватает? Отец предлагал их с теть Галей и теть Людой в дом отдыха свозить, но как это они там будут без семей отдыхать, Новый же год семейный праздник? – передразни он их. – Блин, такая простота. Что за дурацкие представления! Меня это ее «мы же семья» достало страсть как. Тихон посмотрел на него и промолчал. Понять мать он мог, наверное. Даже эмоциональность Тимки мог. И если бы он хотя бы самую малость был уверен в том, что Тимка готов к конструктивному разговору, предложил бы пару идей. Вопрос в том, надо ли это. А словами разбрасываться наперекор общему настроению ситуации, да еще не узнав подоплеки – спасибо, последний раз более чем показателен. Попробуй теперь сам уясни, что дернуло сказать то, что он сказал Игнашке тогда, и насколько далеко идущими могут оказаться последствия. – А если я хочу Новый год с друзьями встретить, то что в этом плохого? Есть же нормальные семейные праздники, как те же дни рождения разные. Ну так на день рождения нужно горбатиться стол накрывать, всех доставать, чтобы помогали, а потом квохтать, что устала и ей не до праздника. Собака лает, ветер носит, про себя усмехнулся Тихон. Как бы Тимка сильно ни возмущался порядками в родительском доме, старомодными представлениями отца с матерью, их настроениями и неуклюжими попытками настоять, чтобы он жил их умом, но и к ним домой он возвращался с красноречивым постоянством и, несмотря на свое брюзжание, на свои новомодные опыты со внешностью и мировоззрениями, оставался домашним ребенком. Почти ребенком. Тихону стало на долю секунды интересно, как Тимка отреагирует на несколько отличные от общепринятых отношения в его постепенно создаваемой семье, но спрашивать он остерегся – еще нарвется на разглагольствования в духе «много слов, мало дела». Тимка очень ловко жонглирует словами, не утруждая себя формированием личных мировоззрений. Может, они и не нужны в каждом отдельном случае, эти мировоззрения, и можно отлично прожить, пользуясь чужими. Может, достаточно время от времени давать понять, что живешь по каким-то метапринципам, которые почти никогда себя не проявляют. Или все-таки необходимо декларировать свое мнение по каждому отдельному пустяку, пусть оно и противоречит пятидесяти другим, продекларированным также громко и с той же бескомпромиссной интонацией? – И вообще, что за дурацкая идея, что раз я сижу на их шее, то и слушаться их должен во всем? Я что, комнатная собачка им? – все горячился Тимка. – Сказали «фас», она нападает, сказали «фу», она прячется под диван, сказали «служи», она такая довольная несет тапок, так, что ли? А то, что я человек, личность, со своими персональными заморочками и тараканами, что я иду по своему собственному пути, – это что, фигня полная? Что за общинный менталитет, блин! Тихон снова и снова натыкался на колья этого самого «так принято», когда пытался, собравшись с духом, хотя бы поверхностно проанализировать, что его побудило брякнуть то, что он брякнул. Игнашкину реакцию он понимал – дураком был бы, если бы не понимал. И, с другой стороны, он не понимал ее реакции. Или его? Насколько Тихон мог судить, он оказался и свидетелем, и жертвой того самого воинствующего противоречия – между тем, что принято, и тем, что устраивает человека. Ему не доводилось задумываться, что за мысли о себе, о своей личности бродят в Игнашкиной светлой голове, и сам он, то ли сознательно, то ли из суеверного страха, избегал думать о том, что и как он испытывает, решаясь на союз, на постоянный, долговременный, прочный союз с человеком, который выбивается из привычных рамок. И почему он решил, что Игнашка, если действительно решится на терапию по устранению этой неоднозначности, захочет ликвидировать именно те видимые признаки, которые у других людей относили их к мужскому полу, что она примет решение свести все в себе именно к женскому? – Слушай, биг бро, как ты смотишь на то, чтобы заглянуть в шоп и устроить мальчишник? – беспечно поинтересовался Тимка. – У тебя других планов никаких нет? – помедлив, с надеждой спросил Тихон. – А у тебя? – бодро отозвался Тимка. – Тихий вечер в ожидании чуда, – рассеянно отозвался Тихон. – А чудо когда придет? Тихон посмотрел на него недоуменно; у Тимки на лице было крупными буквами написано ехидство человека, который считал, что уж его-то эта дурацкая болезнь, именуемая любовью, минует. В этом контексте однозначность Тимкиного вопроса и двусмысленность ответа Тихона становились более очевидными, и он засмеялся: – Хороший вопрос. Что еще ты хочешь узнать? – Ну вот а до того времени мы можем, так сказать, упрочнить и расширить тесные братские узы, – невинно сказал Тимка. – У тебя женская манера ведения переговоров, литл бро, – засмеялся Тихон. – Ты так усердно пытаешься заставить меня думать, что это я хочу, что я почти захотел. Так других перспектив у тебя на сегодня нет, и ты просто хотел сбежать из дому? – Есть, отчего нет, – дежурно отозвался Тимка, глядя в окно. – Или ты от меня чего-нибудь сильно драматичного хочешь, но боишься спросить на трезвую голову? – предположил Тихон. Настороженное и немного смущенное молчание в ответ было вполне красноречивым. – Насколько криминально то, о чем ты хочешь меня попросить? – поинтересовался он. – Да... – Тимка помялся и спросил: – Ты когда переезжать будешь, что с квартирой будешь делать? Тихон усмехнулся и ткнул его в плечо. – А ты взрослеешь, литл бро, – сказал он. – Ладно, в шоп так в шоп. Тимка милосердно ушел к друзьям после совсем недлинных посиделок, вдохновленный, но и озадаченный. Потому что движимый непонятным злорадством, основательно замешанным на необъяснимой, почти родительской гордости, Тихон начал очень подробно описывать Тимкины обязанности как будущего ответственного квартиросъемщика. Странным образом младший брат, не очень хорошо представлявший, что такое самостоятельная жизнь, был твердо настроен ее начать. Что-то было в этом подозрительное, это «ж-ж» было явно неспроста. Впрочем, захочет – доложит. А нет – чего зря в душу лезть? Тимка ушел, а Тихон вернулся на кухню, сделал себе чая и прислонился плечом к стене у окна, задучиво глядя на небо. Несмотря на сопротивление, становившееся все более вялым, мысли упрямо возвращались туда, откуда он пытался их изгнать. Ему было тоскливо без Игнашки; звонить ей было как-то неловко, да и поводов внятных Тихон не мог придумать. В эсэмэсках смысла он тем более не видел; приходилось страдать вдали от нее. И все больше задумываться о том, нужна ли была бы ему Игнашкина жертва, если та согласится на терапию. Она ведь чувствовала себя не до конца комфортно в своем теле, скорее даже со своим телом в присутствии других, потому что – да, с точки зрения общепринятых представлений она чисто внешне выбивалась из рамок, чисто физиологически вызывала интерес у медиков, и азарт Рахманова – лишь надводная часть айсберга, да и то различимая лишь частично. Тихону и было понятно ее упрямое желание если и разоблачаться, то не до конца, стыдиться всего, банальным образом всего в своем теле, от кистей рук, от пальцев ног до органов, которые посторонним видеть явно не дозволялось; и оно же вызывало недовольство. Потому что его-то с чего стесняться? С другой стороны, Игнашка владела им вполне уверенно, пользовалась по назначению, и некоторые признаки позволяли Тихону думать, что между ними достаточно много общего, хотя бы в справлении некоторых физиологических нужд. И как-то не царапало ничего в ее присутствии, что так не должно быть, так неприлично. Только что эти мысли суетные, какого начала в ней больше, женского или мужского. Которые не довели до добра. Тихон слишком увлекся ими, забывая, что не он первый бился над этой загадкой, что есть мужское и что женское, и наверняка не станет последним. Тем более что ответа на вопрос, которым он так усердно задавался в последнее время, Тихон найти не мог, потому что и вопрос сам по себе был не ахти, и ответ на него тоже фиговастенький получался. Потому что можно было чего-то там отрезать, чего-то приштопать, напичкать Игнашку гормонами, но куда деть ее шею, ее руки-ноги, ее решительность, ее выносливость? Куда деть ее пренебрежение рюшечками-оборочками-салфеточками? С другой стороны, если допустить, что она решит и по жизни, и по паспорту стать Игнатом Сипухо: куда деть походку, ненавязчивую мягкость жестов, не всегда проявлявшуюся, но всегда уместную, куда деть заботливость, абсолютно женскую заботливость? Он непроизвольно вернулся к своим родителям. Снова. Мать терпела Игнашку. Тут уж ничего не попишешь. На фоне других снох, в чьей женственности никто не мог усомниться, Игнашка выглядела белой вороной. Верней, сипухой в стае ласточек – или утиц, в зависимости оттого, на кого девки-тетки похожими будут. Это было очевидно. И ему, и Игнашке. Это и исправить никогда не получится. Да и не хочется. Игнашка хороша та, какая есть. И понятно, почему мать не может принять ее – потому что Игнашка не похожа на нее саму, а еще хуже – потому что опять же: она слишком иная, чтобы считаться даже ее противоположностью. И по здравом размышлении понятно было, почему Тихон все-таки принял Игнашку – пусть не до конца, пусть с оговорками и уточнениями, пусть предпочитая на многое закрывать глаза, в том числе и на то, что в нем самом было неправильным с точки зрения этого «так принято»: у него был опыт знакомства с иными типажами, не только такими, которые так или иначе походят на мать. В силу своего возраста, не в последнюю очередь пола и рода занятий он встречался с разными людьми, которые все-таки отличались от населенного пункта к населенному пункту, от региона к региону, и учился искать с ними общий язык и не давать ходу предубеждениям. Его же мать, даже выезжая на отдых в курортные заграницы, в ближнем ли зарубежье, в хорошо ли обжитом руссо туристо дальнем, оставалась верна своей маленькой референтной группе; грубо говоря, даже в Турции она искала щи на первое, пюре с котлетами из свиного фарша на второе и сладкий чай с булкой на третье. Поэтому не стоило даже надеяться на то, что Игнашка придется ко двору. И наверное, Тихон сам не был полностью избавлен от ее убеждений, представлений и предрассудков. Может, поэтому и сложно было принять Игнашку как он – или она – есть. Юрким хорьком в голову пробрались мысли о неожиданном Игнашкином визите накануне. Ситуация была из серии «Мы вас не ждали, а вы приперлись». Как говорится, ничто не предвещало. Кажется, вот только что Тихон со злостью зашвыривал в ящик ключи, которые Игнашка вернула ему, отцепив их со связки решительным, проворным движением и недрогнувшей рукой. Даже смотреть на них было горько. И еще горьче оттого, что понимаешь, что ты и только ты виноват в таком глупом поступке, и пока даже не хочется и думать, как разгребать ту гору мусора, которую Тихон сам вывалил на себя. И на тебе – неподкупная Сипуха требует лицезреть главного обидчика младенцев, котят и бабулек, чтобы высказать ему свое негодование. Выглядела она явно не очень, и джинсы с ботинками были мокрыми, и волосы отсыревшими, и лицо красноречиво помятым, и перегар тоже был вполне заметен. Помимо этого, Игнашке отказывала и такая привычная осмотрительность, и совсем уж женское благоразумие, понуждавшее держаться в тени, не соглашаться и не протестовать явно, не высказываться слишком громко – глядишь, и останется незамеченной. А ты гляди, сильно, однако, ее задело, что человек вместо сухой одежды и чашки горячего чая на теплой кухне топает к нему, чтобы высказать свое «фе». Сипухе палец в рот не клади. И Тихон так и не смог решить, нравится ли ему еще и это. Как бы там ни было, не было сказано ни одного предложения, которое бы позволяло и Тихону, и самой Игнашке думать, что их расставание на самом деле окончательное и бесповоротное, пути назад нет, а они друг другу чужие. Нет, Игнашка боялась того, что Тихон именно так ее визит растолкует, но одновременно не верила в это. Тихон – и не боялся, и не верил. Потому что от него такого решения ни он сам, ни Игнашка не дождутся, а с другим или другими можно и повременить. И поэтому уматывать в очередную командировку, да еще в Санкт-Петербург, да еще с шебутным Серегой, не попрощавшись с Игнашкой, он не мог: вот тут проявлялось в полную силу все его кулацкое суеверие. Фигня вопрос, что это Серега едет на ярмарку на целых три дня, а Тихон только на один, фигня, что он и на неделю отлучался, и ничего. Фигня вопрос, что они с Игнашкой толком не поговорили, точек над i не расставили, и весь их невнятный и сбивчивый роман висит на волоске. Почему-то именно расстояние вызывало у него суеверный ужас, почему-то именно впечатляющие размеры ярмарки не оставляли его в покое и довлели, угнетали, мешали спокойно спать; почему-то именно удаленность от родного города заставляла думать, что он вернется к разбитому корыту, а Игнашка за это время многое передумает и многое решит, и пиши пропало. Поэтому оценив общую неавральность фронта работ, относительно здраво выглядящих сотрудников и лениво-бестолковую суетливость клиентов, Тихон и отправился к Игнашке. Федорыча в его офисе не наблюдалось, дверь в него была заперта, на ней было наклеено объявление, что работник станции находится в цеху за офисным помещением, и туда Тихон и направился. Вроде и дождь не до конца поутих, и солнце пыталось выглянуть, но без особых успехов; на фоне низких облаков смотрелось это все психоделично, небо приобретало странный радиоактивный сизый оттенок, но сам факт неплохой погоды внушал оптимизм. Дорожка к цеху была чистой и почти сухой со скидкой на капризную погоду. Шлось по ней легко, на сердце было почему-то почти радостно; Тихон был близок к тому, чтобы дурашливо улыбнуться, но все же одернул себя и призвал к порядку. На это еще будет время, а пока следует быть серьезным, даже грустным – он ведь идет сообщать не самую неприятную новость. Тихон постоял перед дверью и открыл ее. Игнашка вынырнула из-под капота и осмотрела его. Затем уставилась на Тихона с нейтральным выражением на лице и склонила голову к плечу. Радостная улыбка трепыхнулась и замерла: кажется, если кто-то рассчитывал, что будет легко, то бóльшую глупость и представить трудно. – Привет, – сказал Тихон, стараясь звучать как можно более интимно, понимая, что он соскучился, и радуясь уже тому, что видит ее. – Привет, – осторожно отозвалась Игнашка, явно не разделяя его сентиментальных чувств. – Мимо проезжал? – Да нет, – Тихон подошел поближе и попытался стереть с ее щеки след от масла. Игнашка не отвел голову, не отвел глаз; он по-прежнему смотрел подозрительно, но кажется, его взгляд потеплел. – Федорыч еще не вернулся? Игнашка хмыкнула, ухмыльнулась самыми краешками губ и перевела взгляд на машину. – Нет. Он в воскресенье возвращается. – Ему там так понравилось, или он настолько хорошо напраздновался, что даже намек на движение вызывает у организма самые противоречивые чувства? – Тихон переместился, чтобы получше видеть ее. Игнашка усмехнулась и прислонилась бедром к решетке радиатора. Она вертела в руках патрубок и не спешила поднять на Тихона глаза. – Почти. Ему так понравилось вдали от цивилизации, что он там наслаждается нетронутой природой и возвращением к истокам. В домике с центральным отоплением и горячей и холодной водой, – неторопливо отвечала она. – Понятно. – Тихон облокотился о крышу машины. – Федорыч себе отказывать не любит. Игнаш, тогда может ты меня чаем напоишь? Я тортик захватил. Она вскинула на него глаза. Он с невинным лицом пояснил: – Обычно меня Федорыч угощает, но ввиду его отсутствия я прямо даже не знаю, кто еще это может сделать, кроме тебя. Ну пожалуйста! – жалобно закончил он. Понимающе усмехнувшись, Игнашка склонил голову. – Ну давай, чего там, – бросил он, кладя патрубок на двигатель. – Раз ты привык использовать нас не по назначению. – Не виноват. Был приучен, не умею отвыкать самостоятельно, – кротко отозвался Тихон, кладя руку ей на плечо. Игнашка чуть повернула к нему голову, и Тихон воспользовался моментом, чтобы коснуться губами ее щеки. Она замерла и подозрительно посмотрела на него. – Что-то ты игривый сегодня, – прищурила она глаза. Тихон неопределенно дернул плечами. – Так точно. Счастлив видеть, пылаю чувствами, одолеваем эмоциями. Рад компании, надеюсь на горячий чай и теплый прием, – широко улыбнулся он. Игнашка не смогла не ответить на его улыбку; она опустила голову, покачала ею жестом семидесятилетнего старика и пошла к двери. Ей самой хотелось радоваться, и если бы не эта дурацкая подозрительность, это опасение подвохов, Игнашка бы и обрадовалась, прижалась бы к нему, потерлась щекой о щеку, вдохнула его запах и замерла, уткнувшись лбом в его плечо. Она ведь тоже скучала, эта подозрительная Сипуха, но и злилась по-прежнему и считала, что они вроде как приостановили отношения; и приходилось делать вид, что ей почти все равно. – Много работы? – светским тоном поинтересовался Тихон, распаковывая торт. Игнашка помедлила, слушая, как закипает чайник. – Хватает. – Задумчиво ответила она, подхватывая его твердой рукой, когда он закипел и отключился. – В конце прошлой недели даже очереди были. – И Федорыч на своем хуторе прохлаждается. – Неодобрительно прокомментировал Тихон. – Да ладно, – протянул Игнашка. – Там часто работы с гулькин хрен. В нужном месте кувалдой стукнуть. Главное знать, куда стучать, и уметь представить это знание как эзотерическое. Тихон засмеялся. – А ты хитра, Сипуха, – сказал он, и Игнашка застыла, впитывая бесконечность самых разных эмоций, которые ласковыми вибрациями вспыхивали в этой короткой фразе. В ней было и одобрение, и поощрение, и уважение, и что-то похожее на любование. И нежность. Игнашке захотелось, чтобы Тихон и прикоснулся к ней похожим образом, потому что ее кожа вспыхнула и остыла, и снова вспыхнула, прося ласки, и дыхание перехватило, и глаза защипало. Игнашка ведь тоже скучала по нему. Она поддержала чайник снизу другой рукой, потому что по странным причинам, в которых не хотелось признаваться ни себе, ни кому другому, держать его вдруг стало невыносимо тяжело. Рука задрожала от усилия. Казалось: совсем недавно кувалдой махал и не колебался, а тут – на тебе, то ли кисейная барышня, то ли хлипкий вьюнош. Игнашка стрельнул глазами, чтобы проверить, не заметил ли Тихон такой позорной слабости. Он если и заметил, вида не подал, только улыбнулся ей приглашающе. Игнашка заколебалась: в отсутствие Федорыча ей и в голову не приходило сомневаться, можно ли ей пользоваться его креслом – можно, и к бабке не ходи. А сейчас, когда тут Тихон? А вдруг он это расценит как желание установить барьеры? С другой стороны, если Игнашка в это кресло не сядет, то как это будет расцениваться – как снисхождение? Был, конечно, и третий вариант, но он был отвергнут Игнашкой сразу – Тихону в Федорычевом кресле делать нечего, пусть и не думает, хватит ему своего. Игнашка и села за стол. На это треклятое кресло. Познайте все прелести неловкости, подумалось ей – с этой стороны стола Тихон выглядел непривычно. Как проситель. Как подчиненный. Как зависимый. Тихон был увлечен разрезанием торта и художественным выкладыванием его на блюдца. Закончив, он поставил одно перед Игнашкой и подмигнул ей. – Твоя доля, Сипуха, – интимным, бархатным тоном произнес он, весело глядя на нее. – Спасибо, – буркнула она, подтягивая блюдце поближе. – Можешь приступать, – величественно разрешила она. Кажется, все было как всегда. Тихон вел беседу, Игнашка отвечал, время от времени огрызался, изредка шутил, и вроде ничего не изменилось. Не чувствовалось особого напряжения, ни тучи предчувствия не сгущались над головой. Хотя должны были, да и не одной теме следовало всплыть в разговоре. Игнашка и думала, какая окажется первой. Хотелось даже поспорить с собой, но это же нужно было собираться с мыслями, определять условия и ставки, а ему было сейчас так хорошо сидеть напротив Тихона, точнее – в одной с ним комнате, слушать его голос и представлять себе всякие приятности. – Игнаш, – ласково позвал ее Тихон. – Ты там не спишь? Игнашка растерянно моргнул и нахмурился. – Это чего это? – недовольно буркнул он, уличенный в гнусном проступке. – У тебя лицо было такое мечтательное, – усмехнулся он. – Это чего это?! – возмутился Игнашка, негодующе сверкая глазами и угрожающе вытягивая шею. – Ну вот и я говорю, чего это такое лицо мечтательное. Неужели торт так хорош? – Нормально, – огрызнулась Игнашка и отправила в рот кусок. Надо хотя бы попробовать, что ли, что он приволок. И очень хочется узнать, по поводу чего взятка. Тихон посмотрел на часы и недовольно дернул ртом. Время было отчаливать обратно на работу, а у них еще ни о чем не говорено. Он и сказал небрежно: – Я завтра в Питер улетаю с Серегой. На ярмарку. Игнашка застыла и посмотрела на него встревоженно и – обиженно. – Уже? – растерянно спросила она и уставилась на календарь на противоположной стене. – Блин. Уже. Вас отвезти? – А тут кто останется? – Тихон обвел глазами комнату. Игнашка отвел глаза и вздохнул. – Могу встретить, – тихо предложил он. – Ты когда обратно? – Встреть, – охотно согласился Тихон; отчего-то он тоже отвечал тихо, в тон странной атмосфере, повисшей в помещении, напряженной, неловкой, самую малость извиняющейся и надеющейся, до отчаянного блеска в глазах надеющейся. И молчаливо ожидающей своей участи. Помедлив, он назвал время прилета и пообещал позвонить, когда они сядут. Игнашка кивнула и уставилась на него своими рябыми совьими глазами, которые почему-то всегда выглядели беспокойно, кроме сумерек и ночей. Тогда они напоминали ему то грустные ланьи, то безмятежные русалочьи, то становились по-кошачьи агрессивными. Тихону захотелось задать очередной глупый вопрос, но он мужественно прикусил язык. Потому что спрашивать перед командировкой в далекие дали, не хочет ли Игнашка переехать к нему, было куда глупее. Вроде бы никогда не был замечен в импульсивности, а рядом с ней – прямо пульсирует ею. Или рядом с ним, поправил себя Тихон, припоминая, как Игнашка защищается, нападая, как склоняет голову и смотрит на него внимательно и неулыбчиво, как игнорирует сочувственно-подбадривающий этап разговора и переходит к конструктивному. Он улыбнулся и потянулся, чтобы то ли щелкнуть Игнашку по носу, то ли поправить косынку на ее голове. Получилось третье – долгий, нежный жест по скуле и жадно поблескивавшие глаза, следившие за тем, как ее веки опускаются и вздрагивают, как ее щека клонится к его руке, и как она вскидывает на него подозрительные глаза. – Будешь скучать по мне? – спросил он, все-таки неожиданно и для себя и для нее. Серега был возбужден, как и положено молодому энергичному одинокому парню, надеявшемуся совместить дело и потеху. Тихон смотрел на это сквозь пальцы, еще не забыв, каково это – не оставлять позади сложные вопросы, пустую квартиру, смутную надежду и часть себя в небольшой уютно-провинциальной СТО, вышедшую провожать его и стоявшую у двери. Тихон оглянулся тогда, а Игнашка все стояла, как будто знала что-то своим женским нутром, что самому Тихону было неразличимо. Она дулась, откровенно дулась, но милостиво позволяла ему обнимать себя, подставляла щеку, и у Тихона складывалось такое ощущение, что она хотела положить голову ему на плечо, но остерегалась пока, его недоверчивая Игнашка. И кто знает, не было бы ей точно так же, как и ему, куда проще, если бы он отбывал в командировку в соседнюю область, а не в соседний округ. Спасибо Сереге за его неугомонность. Тихон хладнокровно позволял ему управлять всем – посадкой, поиском такси, заселением в гостиницу, настоятельным предложением либо сбегать в магазин, либо спуститься в бар. На фоне его энергичности не хотелось слишком глубоко погружаться в печаль об оставляемом позади, и даже настроение начало улучшаться. Серега подшучивал над романтичной печалью в глазах Тихона и хвастался тем, что у него-то как раз хватает благоразумия. Тихон только посмеивался – у него тоже хватало. А потом топливный насос зашалил. С этими мыслями Тихон и выходил из номера, чтобы отправиться на открытие. После открытия на праздничном ужине Серега был практически сразу отправлен в вольное плавание, Тихон потребовал только, чтобы он не забывал, что приехал работать, и утром был как штык, а сам неторопливо передвигался по залу, встречая старых знакомых, заводя новых, и почти не думал, что он вдалеке-вдалеке, а дома куда как лучше. Он и заметил Серегу, усердно махавшего ему и сиявшего счастливой улыбкой. Мужик, с которым тот непременно хотел познакомить Тихона, оказался директором фирмы-производителя, чью продукцию Тихон стремился использовать, а с фирмой сотрудничал почти с того момента, как вышел на сравнительно крупные проекты. Он почти сразу использовал весь свой запас немецкого под обреченно-вежливую улыбку переводчицы и несколько иную улыбку дамы рядом, которая оказалась заместителем директора российского представительства по мерчандайзингу. Звучало впечатляюще, что Тихон и признал, пожимая даме руку и вежливо улыбаясь. А дама была хороша и нисколько в этом не сомневалась. И как раз из породы тех – андрогинных. Высокая, стройная, даже поджарая, с графически четким каре и чертами лица, самую малость резковатыми для женщины, но вполне подходящими заместителю директора. Она – Марина Владимировна Рабушат – была одета в бескомпромиссную черную юбку-карандаш, черные же чулки и кокетливые туфли на шпильке. И яркий шарфик на шее был повязан вполне кокетливо. И ей очень нравилось обращаться к Тихону по имени-отчеству, с подчеркнутой тщательностью выговаривая: Ти-хон Про-кофь-е-фич. Серега ухмылялся и перешучивался с директором насчет фамилии Тихона, переводчица косила в сторону Рабушат недобрым глазом; Тихон благоразумно держался так, чтобы между Рабушат и ним был хотя бы один человек. Серега был не против.