Лечуса

Альма, стоя в дверном проеме, с беспокойством наблюдала за тем, как ее сын бодро и деловито проводил ревизию в шкафу, то и дело сверяясь со списком в руке, чтобы убедиться в том, что он точно не забыл ничего из того, что требовалось для создания декораций и реквизита к крысиным теленовеллам, и чьи запасы нуждались в срочном пополнении. Доски, бумага, ткани, карандаши, краски определенных цветов… Нужно было проверить все, чтобы в дальнейшем не пришлось бегать и докупать повторно, тратя зря драгоценное время. Новая комната Бруно в отстроенной полностью спустя год после своего разрушения Касите ничем не напоминала прежнюю. Не было больше ни огромной лестницы со стремящимся к бесконечности числом ступенек, ни пропасти, ни тонущей в песке пещеры с жутковатой лепниной на стенах и рассыпанными по полу черепками. Она скорее походила на ту каморку в стенах дома, в которой Бруно ютился в течение десяти лет своего добровольного изгнания, только намного больше и в разы уютнее, и была обставлена не разным потрепанным, пришедшим в негодность хламом, выброшенным другими членами семьи, а обычной, вполне прилично выглядевшей мебелью: кровать, кресло, стол со стоящим на нем макетом сцены, шкаф, аккуратно прибитые полки… Все смотрелось вполне чисто и опрятно. Единственное, что осталось неизменным, — это иногда шныряющие туда-сюда крысы, ну и совсем без песка все же не обошлось — в углу находился небольшой бассейн, в котором шумел песчаный водопад, потому что шорох песка было приятно слушать, и он успокаивал нервы. — Брунито, сынок, может все же не стоит идти прямо сейчас? Я отправила Мирабель и Луизу к Гонсалесам за Антонио. Они уже скоро придут, и тогда Антонио, возможно, сможет нам объяснить, что же все это значит. Подожди немного, пока точно не станет известно, что нет никакой опасности. Бруно в ответ лишь беззаботно махнул рукой. — Мама, прошу тебя, не нужно так волноваться. Мне же недалеко идти. Одна нога здесь, другая там. Я уверен, ничего страшного не случится. Они же ни на кого не нападают. Просто их очень много, и они очень шумные. — Ну знаешь ли, — возразила Альма, – пока не нападают. Но все ведь когда-либо бывает в первый раз, и я очень не хочу, чтобы ты оказался первым. Сын подошел к ней и успокаивающе обнял за плечи, прижавшись щекой к щеке. — Не бойся, этого не случится. Обещаю, я очень быстро, и если вдруг замечу, что происходит что-то подозрительное, то пулей вернусь домой. — Но ведь сегодняшний показ отменен, а это значит, что у тебя в запасе есть еще один готовый эпизод теленовеллы, и сегодня работать над новым нет совсем никакой необходимости! Прошу тебя, лучше отдохни немножко и не рискуй почем зря! — скорбно сведя брови, Альма продолжала увещевать своего сына, но тот не собирался поддаваться и продолжал мягко, но все же безоговорочно стоять на своем: — Да, но я не могу сидеть без дела и потому воспользуюсь этим вечером, чтобы начать мастерить декорации к еще одному. На всякий случай — а то кто знает, какие еще непредвиденные обстоятельства могут возникнуть, ну или, например, вдруг вдохновение пропадет... Ты же знаешь, вдохновение — это такая непостоянная штука. Не успеешь вовремя поймать за хвост и все — пиши пропало, — протараторил он. — Заодно с крысами пораньше начну репетиции, чтобы не расхолаживались. Ну, в общем, не волнуйся — скоро буду! — поспешно расцеловав мать в обе щеки, Бруно выскользнул из комнаты. Спустя несколько дней после того, как Касита была достроена, Мирабель стала уговаривать дядю представить свою крысиную теленовеллу широкой публике. Тот поначалу долго отнекивался но, в конце концов, поддался на уговоры и согласился рискнуть. В качестве зала для показа они решили использовать патио. Несколько дней до премьеры Мирабель, Камило и Антонио бегали по городу, расклеивая афиши и раздавая горожанам листовки с анонсом. В назначенный вечер, в назначенное время, всех собравшихся у Каситы запустили в патио, где перед импровизированной небольшой сценой уже стояли стулья, и показ начался. Теленовелла имела успех — смотреть вторую серию пришло заметно больше людей, чем первую, и с каждой следующей серией аудитория все прибывала. Застенчивый и неловкий в обычной жизни, на сцене Бруно совершенно преображался. Произнося реплики то за послушно сменявших друг друга крыс-актеров, то за автора-рассказчика, он вдохновенно и без труда в мгновение ока перевоплощался из одного амплуа в другое, отыгрывая каждое убедительно и с чувством, и при всем при этом успевал ловко и отлажено менять декорации и реквизит. История, которую Бруно разыгрывал, оказалась весьма захватывающей, благодаря этому ему удалось легко завладеть вниманием публики в первый же вечер и продолжать его удерживать в дальнейшем. Зрители сидели, не сводя со сцены глаз, время от времени тихонько перешептываясь, потрясенные до глубины души. Они в свое время привыкли к тому, что от странноватого сына Альмы Мадригаль не стоит ожидать ничего, кроме сказанных невпопад фраз и глупых, неприятных пророчеств, так что к чему-то подобному никто из них не был готов. Каждый показ неизменно заканчивался громкими рукоплесканиями и поощряющими выкриками. Бруно ликовал. В глубине души он всегда считал, что именно актерское мастерство и сочинительство были его настоящим даром, а совсем не прорицание. И он не ошибся — то, как горожане приняли крысиную теленовеллу, являлось безоговорочным подтверждением его правоты. Спустя несколько таких вечеров практичный Феликс осторожно поинтересовался у Бруно, не стоит ли начать продавать на показы билеты, как в настоящих театрах, и что он думает на это счет. Бруно встретил предложение Феликса с неподдельным ужасом. Да как же он может брать за теленовеллу деньги? Он же выдумывает истории просто для удовольствия, для души, потому что ему нравится фантазировать. Да и жители Энканто, они же вроде большой семьи. Кто же берет деньги с членов семьи? На что Феликс благоразумно возразил, что, мол, мельник, портные и плотники вполне себе берут деньги с горожан за свою работу, как и музыканты, играющие на веранде в кафе. То, что делает Бруно, точно такой же труд, он так же тратит на него свои силы и время. Так почему же он считает, что не достоин вознаграждения? Ему нравится сочинять, но ведь плотники, портные и музыканты тоже не ненавидят свою работу, и от этого она оплачиваемым трудом быть не перестает. Портной шьет, кузнец кует, музыканты развлекают людей своей игрой, а ты, Бруно, своими представлениями… Так они спорили, пока их спор не услышала Альма и не положила ему конец, предложив сделать оплату показа по желанию. Просто оставить где-нибудь в патио коробку — кто захочет отблагодарить деньгами сможет их положить туда, не какую-то установленную плату, а столько, сколько захочет или сможет, кто не хочет или не может, тот платить не будет. Бруно такая идея тоже не сильно понравилась, но Альма мягко намекнула, что сейчас, делая декорации и реквизит для теленовелл, Бруно очень сильно экономил материалы, и это несколько ограничивало его творческие порывы, а в этом случае необходимость в экономии отпадет, он сможет делать всего столько, сколько посчитает нужным и радовать зрителей более разнообразными и интересными постановками, отчего горожане тоже несомненно выиграют. Они смогут смотреть более красочные спектакли. Да и для семьи это стало бы неплохим подспорьем. Мысль о том, какие еще идеи он сможет воплотить в жизнь, не имея нынешних ограничений, заставила решимость Бруно пошатнуться, а аргумент о помощи семье стал последней каплей. Он согласился. Первый же сбор после показа действительно с лихвой покрыл все расходы на его подготовку, и еще даже чуть-чуть осталось, но для Бруно, конечно, совсем не это оставалось самым важным, а то, что жители Энканто теперь смотрели на него совсем другими глазами. Осознание того, что они приняли и признали его настоящий талант, наполняло его душу ни с чем не сравнимым восторгом, счастьем и бескрайней благодарностью. Никаких больше предсказаний — с ними покончено навсегда! Наконец-то он перестал быть бесполезным и начал приносить семье настоящую пользу, причем занимаясь тем, к чему у него действительно всегда лежала душа! Ну разве это не чудесно? Люди полюбили его истории и с нетерпением ждали их продолжения. И он ни в коем случае не должен обмануть их ожидания! В следующий раз он просто покажет два эпизода вместо одного. Серии продолжат выходить согласно установленному плану, и никакие совы этому не помешают! Погруженный в такие мысли, Бруно бегом спустился вниз по лестнице и подбежал ко входной двери. Перед дверью он ненадолго остановился, постучал по дереву и бросил горсть соли через плечо, чтобы отвести беду, затем натянул на голову капюшон руаны, входя в образ Эрнандо, который ничего не боится и, глубоко вдохнув, вышел из дома задом наперед. Альма, вздохнув, проводила сына до лестницы полным тревоги и грусти взглядом, вернулась к нему в комнату, села в кресло возле окна и погрузилась в раздумья. Бруно вернулся в семью, получил возможность отдаться без оглядки любимому делу и казался абсолютно счастливым. Но всякий раз, когда Альма наблюдала за тем, как он вдохновенно рассказывал со сцены об очередных перипетиях жизни влюбленных героев, душу особенно сильно начинало тяготить и так почти не покидающее ее чувство вины. Ее Бруно всегда был таким добрым, отзывчивым и чувствительным мальчиком. Он как никто заслуживал любить и быть любимым наяву, а не только воображать любовь в фантазиях. И в том, что он оказался этого лишен, во много ее вина. Всю его жизнь она была несправедлива и слишком строга к нему. Ей всегда казалось, что он старается недостаточно и мог бы лучше. Его предсказания могли бы быть лучше, жители могли бы относиться к нему лучше, если бы он прикладывал больше усилий. Критикуя и выражая свое недовольство, она думала, что делает это ради его же блага. Но на самом деле она жестоко ошибалась и просто обманывала саму себя, не желая видеть правду. Правда же заключалась в том, что она стремилась к тому, чтобы ее семья была счастливой, чтобы у них все было хорошо, нет, даже не просто хорошо, а идеально. Ведь счастье возможно только когда все идеально, не так ли? И ты достоин счастья и своего дара только если идеален или хотя бы прикладываешь все усилия для того, чтобы идеала достичь, и пытаешься изо всех сил улучшать жизнь людей вокруг с помощью своего дара, опять-таки пытаясь приблизить ее к идеальной! Да, именно так она думала и в конце концов не заметила, как ее стремление к тому, чтобы сделать семью счастливой, превратилось просто в погоню за идеальной картинкой, вернее за картинкой, которая казалась идеальной лично ей, но которая, увы, мало что имела общего с настоящими желаниями и устремлениями ее детей и внуков, с тем, в чем они действительно нуждались, чтобы чувствовать себя счастливыми. Она искренне считала, что делает все возможное для благополучия своих близких, но на самом деле просто старалась чего бы это ни стоило подогнать их под свой идеал, даже не пытаясь понять, чего те хотят на самом деле. Ей и в голову не приходило, что хотеть они могут совсем другого, и для счастья им нужно не это. Находясь во власти своего заблуждения, Альма была чудовищно слепа и глуха и теперь это прекрасно понимала. Она знала, как относятся к Бруно в Энканто, но ничего не делала, чтобы ему помочь, хоть и могла хотя бы попытаться. Могла бы попробовать переубедить жителей, объясниться с ними — как-никак она все-таки занимала не последнее место в обществе, ее уважали, но она просто закрывала глаза на то, что по сути чем дальше, тем больше становилось похоже на тихую травлю. Когда же Альма, устав ждать того, что ее сын когда-нибудь наконец приведет в дом невесту, и решив сама кого-нибудь ему сосватать, обнаружила, что нет ни одной семьи которая захотела бы принять его в качестве зятя, ни одной девушки, которая согласилась бы выйти замуж за вестника неудач, то просто сложила руки и приняла это, не попытавшись как-то повлиять на горожан и изменить ситуацию. Она боялась лишний раз беспокоить людей, боялась того, что скажут люди, если она продолжит попытки. И потому просто предпочла винить в сложившемся положении одного Бруно и выражать ему свое недовольство тем, что у него все так неидеально. Ведь это же было намного проще, чем что-то предпринять, чтобы помочь, и в глаза к людям лезть для этого не надо. А неидеально у него все, разумеется, из-за того что он старался недостаточно и больше не из-за чего. Вот если бы старался лучше, к нему бы и относились по-другому. Но это, конечно, было неправдой. Бруно всегда старался изо всех сил… И только когда по ее вине Касита разрушилась у нее на глазах, а родные потеряли свои дары, когда Мирабель высказала ей горькую правду в лицо, Альма посмотрела на все под другим углом и поняла, что творила. Как сильно она своим отношением вредила членам семьи. Причем не только Бруно, но и всем остальным. И Мирабель своим пренебрежением, и Луизе тем, что бездумно сваливала на нее всю работу — а почему нет, Луиза ведь такая сильная, ей это ничего не стоит, наоборот, только на пользу! Глядишь, сила только больше станет. Изабеллу Альма едва не выдала замуж без любви, тем самым чуть не поломав ей жизнь еще сильнее, чем Бруно, когда не пыталась отстоять его репутацию перед горожанами. Жить с нелюбимым человеком все же хуже, чем в одиночестве. Кроме того, идеал из Изабеллы она пыталась вылепить даже сильнее, чем из остальных, так как видела ее своей преемницей. И бедная девочка повиновалась… А еще Джульетта, которую она выдала за Августина с большой неохотой… Он был менее покладистым и дипломатичным, более прямым, чем Феликс, да и в хозяйстве так себе. Вечно у него что-нибудь из рук валилось. Джульетте то и дело приходилось лечить его от всяких укусов, порезов, заноз и прочей мелочи. Так они и сблизились. В общем, Альме Августин не очень нравился, и потому с благословением на брак она тянула ой как долго. Несладко же тогда пришлось беднягам… И Пепа…. Альма тяжело вздохнула. Всем так или иначе по-своему доставалось, что уж говорить. Да, теперь Альма все понимала. Но увы, понимание пришло слишком поздно. И все же дочери Альмы успешно обзавелись собственными большими и дружными семьями, радовались, глядя на то, как растут их дети, а у детей впереди была еще целая жизнь. А Бруно… Бруно же так и остался одиноким холостяком, а последние десять лет и вовсе провел в стенах Каситы, общаясь только с крысами. Хотя, возможно, еще можно было попробовать хоть что-то исправить. Хотя бы чуть-чуть... Бог уж с ними, с детьми — заводить их в пятьдесят один год не самая лучшая идея. Все-таки в таком возрасте возиться с младенцами тяжеловато, и для детей в том, что им с большой вероятностью пришлось бы хоронить родителя, будучи еще в очень юном возрасте, было бы мало приятного. Да и сам Бруно, как казалось Альме, никогда не горел прямо сильным желанием завести своих детей. Так что, быть может, их отсутствие не такая уж большая беда, и это не то, о чем следовало беспокоиться. Но вот если бы рядом с Бруно появилась любящая женщина, тогда Альма, когда настал бы ее смертный час, совершенно точно смогла бы покинуть этот мир с чуть более спокойной душой. Попробовать что-то для этого сделать, конечно, можно, но очень сложно. В Энканто почти все женщины подходящего Бруно возраста давно замужем или вдовствовали, да и в целом так уж вышло, что мальчиков рождалось в городе за годы его существования больше, чем девочек, и мужчин в городе было больше, чем женщин. Из-за этого выдать здесь замуж дочь легче, чем женить сына, а потому в Энканто были старые холостяки, а старых дев не было почти совсем. Вдов тоже мало, если женщина, у который умер муж, хотела вновь выйти замуж, то долго во вдовах ей сидеть не приходилось — старые холостяки и вдовцы не дремали. Насколько Альма знала, в городе сейчас было всего две старых девы. Первая — Мария Ортега, пятидесяти лет — всю жизнь отличалась крайней набожностью, потому замуж и не пошла, решив полностью посвятить себя Богу. Если бы в городе был монастырь, она непременно бы стала монахиней, но, увы, монастыря не было. Так что на нее надеяться не стоило — эта женщина твердо придерживалась своих обетов и вряд ли им изменит. Вторая — Соледад Ромеро, на два года старше Бруно, директриса школы. Очень и очень хороший вариант… Умная, образованная и уважаемая женщина, в старых девах она осталась не из-за набожности и не из-за того, что ее никто не хотел брать замуж. Совсем наоборот — в желающих жениться на ней недостатка не было никогда, и даже сейчас, если бы она внезапно объявила о том, что решила найти себе мужа, вдовцы и старые холостяки мгновенно выстроились бы в очередь. Но Соледад никогда не хотела ни замуж, ни детей, а еще говорила, что она ни разу в жизни так и ни в кого не влюбилась, и что если бы она влюбилась, то еще могла бы задуматься о замужестве. Может быть, но все же не точно. В том же, чтобы выходить замуж, не имея особого желания вступать в брак и начинать семейную жизнь, да еще и без любви, просто потому что так принято, Соледад не видела никакого смысла. Зачем это нужно? Ей и так, без мужа, хорошо жилось. Что до детей — ей их и в школе хватало сполна, заводить еще и своих она никакого желания не испытывала. Она не хочет детей? Ну так что ж, у нее и Бруно и так вряд ли получилось бы их завести в таком возрасте, а брак вполне может быть счастливым и без детей. Взять, к примеру, Луиса и Консуэло Карвальо — пятьдесят лет вместе, бездетны, счастливы, по-прежнему любят друг друга столь же сильно, как и в первые годы брака. Соледад и Бруно тоже могли бы так же, почему бы и нет? Кстати, Луис как-то признавался, что он рад тому, что у них с Консуэлитой не вышло завести детей, и его любимой жене не пришлось проходить через все эти ужасные родильные муки и рисковать собой. Как вообще другие мужчины выдерживают то, что из-за них их женам приходится претерпевать такие страдания? Он, вполне возможно, мог бы не выдержать и руки на себя наложить от чувства вины. Да и сама Консуэло тоже не выглядела особо расстроенной отсутствием детей. Этим двоим было достаточно друг друга, чтобы быть счастливыми, в ком-то третьем они особо не нуждались. И Альма бы совсем не удивилась, если бы оказалось, что Бруно в отношении к родам солидарен с Луисом. Она помнила, каким бледным и до смерти испуганным он выглядел, когда рожали его сестры. В первый раз, когда Джульетта рожала Изабеллу, от ее криков Бруно даже в обморок упал, так что в дальнейшем, когда все начиналось, Альма спроваживала его из дома. Но даже пережидая непростое время вне дома, он места себе не находил от беспокойства и наверняка благословлял Бога в душе за то, что от него никому рожать не доведется. Так что, наверное, все же стоило поговорить с Соледад и попробовать познакомить ее с Бруно поближе. Но все-таки вероятность того, что эта женщина согласится выйти замуж, тоже представлялась ничтожной. К тому же Соледад Ромеро, при всех своих неоспоримых достоинствах, все же была несколько суховатой, прагматичной и приземленной. Вряд ли она сошлась бы характером с романтичным, чудаковатым, несколько не от мира сего Бруно. Скорее он стал бы ее раздражать. Да и сможет ли она его полюбить? Вдруг она действительно просто не способна влюбиться? Люди ведь все разные — кто-то влюбляется раз и навсегда, у кого-то каждый месяц новая влюбленность, а кто-то не влюбляется вообще никогда и при этом прекрасно себя чувствует. Альма снова вздохнула. Еще была одна женщина — ни туда и ни сюда. Не вдова и не старая дева. Паула Агилар, сорока девяти лет. Порченая. Когда ей было восемнадцать, бедняжку соблазнил сын жестянщика. Затем негодяй сбежал — умудрился перебраться через горы, и его больше никто не видел. На момент соблазнения Паула была уже помолвлена с сыном одного уважаемого и довольно состоятельного горожанина. Родители девушки оказались людьми небольшого ума. Вместо того, чтобы разорвать помолвку, придумав предлог, по-тихому найти для дочери какого-нибудь не слишком щепетильного кавалера, который, возможно, за доплату согласился бы взять в жены такую как она и хранить молчание, и таким образом скрыть ее позор, они рискнули и выдали дочь замуж за того, с кем она была помолвлена, ничего ему не сказав, разумеется. В результате жених, обнаружив, что невеста не девственница, с большим скандалом вернул ее домой. После всего этого репутация Паулы была необратимо испорчена. Кроме того, спустя время выяснилось, что она, судя по срокам, уже на момент свадьбы была беременна от своего соблазнителя. Естественно, к Пауле Агелар больше никто не сватался, и своего ребенка она воспитывала одна. Правда, с тех пор она жила тихо и незаметно, никто никогда не видел, чтобы она водила к себе мужчин. Может, стоило ей дать шанс и закрыть глаза на ошибки юности? Альма всерьез задумалась. Что касается вдов, то их было шесть. Две из тех, кого называют «веселыми вдовушками». Альма поморщилась. Они, разумеется, сразу же отпадали. Третья — Андреа Вальенте, пятьдесят один год, хорошая женщина, но очень сильно любила своего мужа, потеряла его не так давно и, конечно же, еще держала траур. С ней если можно будет иметь дело, то очень и очень нескоро. Три оставшиеся же Альме не нравились потому что… Альма устало закрыла глаза, склонила голову и потерла виски. А не наступает ли она снова на те же грабли, стремясь выбрать то, что было бы идеальным, вместо того, что сделало бы счастливым ее сына? Лучше, наверное, дать возможность Бруно пообщаться с этими женщинами тоже, а дальше пусть сам решает. Вроде бы она никого не забыла... Хотя, честно говоря, был еще кое-кто, но их она даже не собиралась рассматривать. После успеха крысиных теленовелл у Бруно появились поклонницы, несколько молодых дурочек, девушек от восемнадцати до двадцати пяти лет, которые всерьез оказывали ему всяческие знаки внимания и пытались за ним увиваться. К большому облегчению Альмы, Бруно общался с ними ровно столько, сколько того требовала вежливость, и ухаживания не поощрял, а тех, кто начинал чересчур упорствовать, старался избегать и не показываться им на глаза лишний раз. Ее сын либо был достаточно благоразумен и понимал, что заводить отношения с девушками, годящимися ему в дочери, глупо и ни к чему хорошему не приведет, либо просто стеснялся и побаивался их. Скорее всего, и то и другое вместе. Как-то раз трое из этих девиц, по отдельности, конечно, набрались смелости настолько, что попытались завести разговор с Альмой на предмет того, не нужна ли ей невестка. Альма посмотрела на них, мягко говоря, с удивлением и со смехом отказала — она же не враг своему сыну и пока еще не впала в старческое слабоумие, чтобы устраивать такой неравный брак. Она мягко намекнула на то, что девушкам следовало бы поумнеть и лучше присмотреться к своим ровесникам, и попросила Бруно больше не докучать. Те, естественно, надулись и разобиделись, ну да и пусть. Потом еще спасибо ей скажут за то, что уберегла их от столь опрометчивого шага. Эти молодые дурочки ведь просто-напросто привыкли жить сегодняшним днем и, ослепленные влюбленностью, не задумывались о том, что бы их ждало в будущем. Вот взять, к примеру, самую старшую из них. Ей двадцать пять лет. Как невеста эта девушка, конечно, уже начинала считаться несколько засидевшейся, но тем не менее она, безусловно, еще молода. И Бруно старше ее на двадцать шесть лет. Ни на пять, ни на десять, ни даже на пятнадцать… На двадцать шесть! Ну нужно же головой хоть немного думать, право слово! Хорошо, вот вышла бы она сейчас за него замуж, а что дальше? Через десять лет ей бы исполнилось тридцать пять лет, а Бруно шестьдесят один год. А потом еще через десять ему будет семьдесят один год, а ей сорок пять лет. Он будет уже стариком, а она еще не старой, полной жизни женщиной. Возможно, конечно, этим стрекозам с высоты их скромного жизненного опыта женщины за сорок или даже всего лишь за тридцать лет казались старухами, которые только внуков нянчить да саван себе на похороны шить годны, да и нечего больше им и не нужно. Но Альма-то уже прошла через этот возраст, видела, как через него проходили другие, и прекрасно понимала, что это не так. Сама она просто оказалась однолюбкой. После Педро ни одному мужчине больше не удалось пробудить в ней ни любовь, ни даже просто желание. Но однолюбы встречаются не так уж часто, и у Альмы были большие сомнения насчет того, что среди этих дурех с ветром в голове окажется та, которая будет любить только ее сына, до конца его жизни и вопреки всему. Более правдоподобным казался совсем другой исход — молодая влюбленность перегорит очень быстро, старый муж наскучит и станет в тягость. Только вот муж — не пара перчаток, так просто не сменишь и не выкинешь из-за того, что постарел, надоел да пообтрепался. Церковь развод не разрешает, а если и может аннулировать брак, то делает это только в крайних случаях, по действительно серьезным причинам. То, что кто-то в молодости по недомыслию выскочил замуж за человека в два раза старше, такой причиной вряд ли являлось. А тело, между тем, все сильнее станет требовать свое, нестарая жена начнет с тоской посматривать налево, а Бруно будет страдать. Ну и зачем, спрашивается, ему это? Нет, Альма, конечно, не была идеальной матерью и наломала немало дров, но все же в одном она была уверена твердо: рога — это совсем не то, что ее сыну нужно для счастья. Нет, все же Альма предпочла бы видеть рядом со своим сыном взрослую, зрелую и серьезную женщину. Вот только где ее взять, да еще такую, что бы она понравилась Бруно, а Бруно понравился ей? Альма задумчиво посмотрела в окно. На улице в тот вечер стоял густой туман, и единственной частью пейзажа, которую можно было боле-менее хорошо разглядеть, были видневшиеся на горизонте горы, взявшие когда-то Энканто в свое кольцо. Взгляд Альмы некоторое время рассеянно скользил по ним, пока наконец не задержался на том месте, где во время разрушения Каситы образовался разлом.