Лечуса

Как ни посмотри, а спаситель дам в беде из него получился никудышный… И о чем он, спрашивается, только думал, когда бросился с берега в реку? На обратном пути Бруно, наверное, не меньше сотни раз задал мысленно самому себе этот вопрос. Да ни о чем, если честно — таким был единственный внятный ответ, к которому в ходе размышлений ему удалось придти. На него будто затмение нашло, вот и все! Увидев, как перед ним разворачивается повторно точь-в-точь та же сцена, что и в видении, с тем лишь отличием, что волны и погибающая в них женщина были самыми что ни на есть настоящими, он совершенно потерял рассудок. Забылось или просто потеряло всякое значение то, что спасать, вообще-то, согласно плану, должна Луиза, и с этим она, без сомнения, прекрасно справится, в то время как у него для подобного сил совершенно точно недостаточно. Все это стало совершенно неважно — он просто не смог спокойно стоять и смотреть… В общем, им несказанно повезло, что Луиза такая сильная. Не будь у нее ее дара, вполне возможно, что вместо того, чтобы спасти одного человека, они потеряли бы двух, а если не дай Бог дела пошли бы совсем худо, то и трех. А так она без особого труда одной рукой подхватила потерявшую сознание женщину, второй — сносимого течением, отчаянно барахтающегося дядю, и, придерживая их головы над водой и гребя только ногами,благополучно пришвартовала их к берегу, где Долорес и Мирабель незамедлительно принялись оказывать потерпевшим помощь. Женщину девушки откачали и отнесли в палатку. Там они обработали и перевязали ей рану, а затем переодели ее в захваченную с собой сухую одежду. Она даже очнулась, правда совсем ненадолго, меньше, чем на полминуты, а потом снова потеряла сознание, но этого времени хватило, чтобы дать ей выпить немного настойки. Луизе и Бруно тоже налили настойки, чтобы отогреть после купания в холодной воде и защитить от простуды. Немного посидев у костра, отдохнув, погревшись и обсохнув — особенно это было необходимо Бруно, у которого с собой не было запасной сухой одежды, — они двинулись в обратную дорогу. Впереди шла Мирабель, за ней Луиза, несшая на плече носилки со спасенной незнакомкой, затем Долорес, а за ней, замыкая шествие, ковылял Бруно. Его одежда не полностью просохла, но своим племянницам он об этом не сказал, так как не хотел, чтобы из-за него задерживались. Немного поеживаясь от ночной прохлады, он время от времени прикладывался к оставленной ему бутылке с настойкой, чтобы согреться и чуть заглушить тревогу и грызущее чувство вины. Но, вопреки его страхам, все закончилось хорошо, и вот уже спасенная женщина лежала в спальне для гостей — отдельной комнате, которую сделали, когда заново отстраивали Каситу, на тот случай, если кто-то из гостей задержится допоздна, или кто-то из друзей детей захочет переночевать в доме. Она все еще не пришла в сознание, однако ее жизни больше ничего не угрожало. Джульетта клятвенно заверила всех, что хоть случай и был сложный, ее чудесный дар и тут не дал сбоя, а потому тревожиться совершенно не о чем. Под действием настойки рана исторгла из себя пулю и затянулась, прочие внутренние и внешние повреждения тоже, судя по всему, благополучно зажили, ни жара, ни лихорадки не было. Оставалось только ждать, когда силы к ней вернутся, и их неожиданная гостья придет в себя. Джульетта осталась дежурить у ее постели, а всех остальных членов семьи ближе к ночи отправила спать, в том числе и не находившего себе места от беспокойства Бруно. Его она отправила спать особенно настоятельно.

***

Видение он сделал, и этого было совершенно достаточно. Дальше все бы прекрасно справились и без него. Его присутствие там было совершенно ни к чему. Правда, лучше бы он остался ждать дома, знал же, что нервы ни к черту! Но нет, вот втемяшилось ему внезапно, ни с того ни с сего, что надо обязательно пойти и увидеть своими глазами, что ее спасут и как ее спасут… И в результате он чуть все не испортил! Видать, это успех теленовелл ему все-таки в голову ударил, не иначе. Возомнил себя невесть кем, кем-то полезным, а на деле как был, так и остался никчемным бесполезным Бруно, который всегда некстати и всегда все портит! Одолеваемый такими безрадостными мыслями, Бруно, вздыхая, немного нетвердым шагом поднялся по лестнице на второй этаж, доплелся до своей комнаты и толкнул дверь. Пусть настойка и была некрепкой, но сам Бруно выносливостью в отношении алкоголя не отличался, а потому не пил почти совсем, только в честь праздника мог выпить из вежливости не больше одного бокала, так что сейчас его слегка покачивало. То, что он увидел в комнате, заставило его остолбенеть. Легкий хмель мгновенно выветрился у него из головы. Его комнату заполонили совы. Несколько секунд совы и Бруно смотрели друг на друга. Совы хлопали глазами на него, он хлопал глазами на них в ответ, а затем птицы стали взлетать и по очереди вылетать в окно. Последним в окно вылетел сычик, пролетев перед этим над Бруно и уронив тому на голову крупный орех. Бруно ойкнул и потер макушку, приходя в себя. Удивление тотчас сменилось паникой. Он метался по комнате и заглядывал во все углы, выкрикивая клички крыс, а когда те выбежали из своих норок и укрытий, не успокоился, пока не выстроил их в ряды и не устроил перекличку, пересчитав пять раз. К счастью, все крысы оказались на месте, целыми и невредимыми, и отделались лишь легким испугом. Ни одной не пропало. С облегчением выдохнув и стерев со лба испарину, Бруно наконец в полной мере обратил внимание на то, что творилось у него в комнате. Пол в ней был завален всевозможным хламом: фрукты, орехи, сучки, листья… Уф, дохлый опоссум! А нет, живой опоссум, слава Богу! Зверек выскользнул из рук, забрался на подоконник и исчез за окном. А вон в куче хлам что-то блеснуло… Как оказалось, золотая женская сережка, причем Бруно помнил, что определенно видел такую у кого-то из горожанок в Энканто. А вот это уже было очень и очень нехорошо! Кроме сережки при раскопках нашлись еще брошка, серебряное колечко с камушком, карманные часы и нитка бус. Что ж, сразу лечь спать, как он рассчитывал, не получалось. Завалы мусора предстояло разобрать перед тем, как выкинуть, — а вдруг там найдется еще что-нибудь ценное? С найденными вещами следовало завтра же сходить на главную площадь к доске объявлений и попытаться разыскать их владельцев. Бруно вздохнул. Похоже, вот так совы отблагодарили его за помощь. Ну что добыли, что подвернулось, тем и отблагодарили. У них же отсутствует понимание того, что есть добро, а что есть зло, такое, как у людей, по крайней мере. Например, понятие о том, что воровать нехорошо. Нет, они понимают, что за кражу добычи у другого можно огрести. Но это если попадешься. Но если не попадешься, почему бы и нет? Ладно, хорошо хоть что мертвых крыс и птиц не притащили и его крыс не тронули, и на том спасибо. Вон даже опоссума живьем принесли — решили, наверное, что раз ему крысы нравятся, то и опоссум понравится, он ведь похож на крысу, не так ли?

***

Она не знала, сколько времени это продолжалось… Вокруг царили только темнота, тишина и покой. Она не чувствовала совсем ничего — ни боли, ни даже просто собственного тела. Только покой и ничего, кроме него. В какой-то момент темнота внезапно чуть рассеялась, и словно сквозь туман Ремедиос смогла различить лицо склонившегося над ней человека. Она узнала его… Не узнать его было невозможно. Это лицо никогда бы не стерлось из ее памяти, даже если бы она прожила на свете тысячу лет. Эрнесто… Эрнесто Гарсия… «Что ж, значит, мне действительно пришел конец…» — подумала она, с полным спокойствием принимая свою участь. В конце концов это то, что рано или поздно ждет всех, и от чего не уйти никому. Раньше или позже, конкретно для нее, если честно, не было такой уж большой разницы. Ей не о чем и не о ком было жалеть, и некому было жалеть о ней. Но этот факт не вызывал у нее ни грусти, ни сожаления, совсем наоборот. Это означало, что куда бы ни вела ее новая, последняя дорога, она могла уйти по ней со спокойной душой, ни о ком не печалясь и ни о чем не тревожась. Но кое-что ее все-таки смущало. Вглядываясь в лицо склонившегося над ней Эрнесто, Ремедиос вдруг осознала, что с ним было что-то не так. Оно выглядело совсем не таким, каким она успела его запомнить, когда в последний раз его видела, совсем не таким, каким оно было запечатлено на старой пожелтевшей фотографии, где они вдвоем сидели, обнявшись за плечи, на капоте автомобиля, а за их спинами был развернут флаг Мексики. Эту фотографию Ремедиос бережно хранила между странниц сборника стихов, подаренного ей когда-то Эрнесто, и всегда носила с собой. Теперь и этот сборник, и фотография, должно быть, покоятся на дне реки вместе с ней, если, конечно, волны не вынесли их на берег… Эрнесто только-только исполнилось двадцать пять, когда он погиб, сейчас же он отчего-то казался раза в два старше. В уголках глаз залегли морщины, волосы сильно поседели… И это казалось очень странным. Почему она видит его таким, постаревшим? Разве после смерти люди, а вернее их души, стареют? Она почему-то считала, что они остаются такими, какими были перед тем, как смерть их настигла, застывают, как мухи в янтаре. Хотя на самом деле это, наверное, не имело никакого значения. Главное, что она снова видит его, а остальное неважно. В глазах Эрнесто блестели слезы. Ремедиос с трудом подняла руку, которая внезапно оказалась ужасно тяжелой, и ласково коснулась его лица. — Ну-ну! Не надо плакать, хэфе! К чему эти слезы? — со смешком произнесла она. — Ведь осталось подождать совсем немного, и ваша аюданте снова будет рядом с вами —там, где ей и положено быть… А затем все снова погрузилось во тьму.

***

Из забытья ее вернул внезапно ударивший в глаза яркий луч света. «А это, должно быть, тот самый свет в конце тоннеля или что-то вроде того», — подумала Ремедиос, поморщившись. Глаза открывать не хотелось. В темноте и забытьи было так спокойно и хорошо, а яркий свет после долго времени в темноте вызывал неприятные ощущения в глазах и отдавался болью в голове. Но забыться снова никак не получалось, да и недовольство постепенно сменилось любопытством. Так она все-таки уже умерла, или может быть все еще нет? Если да, то что же на самом деле представляет собой посмертие? И Ремедиос все-таки открыла глаза. К ее удивлению, а может даже к легкому разочарованию, место, в котором она оказалась, не походило ни на ад, ни рай, ни на чистилище. Не похоже оно было и ни на одно из описаний загробного мира из известных ей религий, мифов и поверий. Это была небольшая и на вид самая обычная комната в каком-то доме. Ее стены были выкрашены в бежевый цвет и расписаны цветочными узорами, слева у стены располагался платяной шкаф, рядом с ним стоял небольшой старомодный трельяж. Сама же Ремедиос лежала на кровати с пологом. Она повернула голову, чтобы получше осмотреться, и обнаружила, что находится в комнате не одна. Справа от кровати стоял небольшой столик, а возле него хлопотала женщина, одетая в белую блузку, голубую юбку и голубой передник. Незнакомка была среднего роста и на вид средних лет, возможно примерно ровесница Ремедиос, смуглая, у нее было округлое лицо с мягкими приятными чертами и большие красивые карие глаза, а ее темные вьющиеся волосы с проседью были собраны в узел на макушке. Повернувшись к Ремедиос и заметив, что та очнулась, женщина приветливо улыбнулась. — О, я вижу, вы уже пришли в себя. Как вы себя чувствуете? Быть может, у вас что-то болит? — Нет-нет, ничего не болит, я прекрасно себя чувствую, спасибо, — сбивчиво пробормотала Ремедиос, а потом, немного помедлив, спросила: — Извините, мой вопрос, наверное, прозвучит странно, но… Скажите, пожалуйста, я жива? Женщина снова улыбнулась и поспешила успокоить свою гостью: — Да, вы живы и в полной безопасности, не беспокойтесь. Вы были в горах, под вами обрушился уступ, и вы упали в реку, но, к счастью, мои дочери, племянница и брат успели вас спасти и принесли сюда, к нам домой. Ах, извините, я забыла представиться. Меня зовут Джульетта, Джульетта Мадригаль. А как ваше имя? — Ремедиос Лара. Если вы не против, можно на ты и просто Реми. — Конечно не против, можешь тоже звать меня просто на ты и по имени. Приятно познакомиться, Реми, и добро пожаловать в Энканто! — Взаимно. Энканто — это так называется то место, где я сейчас нахожусь, верно? А что это за место? Если честно, я много путешествовала по Колумбии и неплохо знаю эту страну, но впервые слышу о том, чтобы в этой ее части находился город или деревня с таким названием. — Это неудивительно. Энканто — небольшой городок, который основали в горной долине чуть больше пятидесяти лет назад. Горы, которые его окружают, высоки и труднопроходимы, поэтому чужие люди здесь почти не появляются, и во внешнем мире о нас никто не знает. — Ясно… — Ремедиос задумалась. Что-то смущало ее, но она не могла понять, что… Затем она спохватилась, вспомнив, что сразу же начала расспросы, даже толком не поблагодарив за свое спасение. Нехорошо, нужно было срочно исправлять ситуацию. — Джульетта, спасибо большое тебе и твоей семье за то, что спасли меня, взяли к себе домой и позаботились о моей ране… — и тут она осеклась. Конечно, вот оно что — рана! Вот откуда ощущение, как будто что-то не так. Рана! Ее ранили выстрелом в живот, она упала в реку, но сейчас, очнувшись, Ремедиос чувствовала себя совершенно здоровой. Ничего не болело и не беспокоило, как будто с ней на самом деле ничего и не случилось, а все произошедшее было всего лишь сном. Но как такое вообще возможно? С такой раной у нее же не было никаких шансов. Как получилось, что ее выходили? Как Джульетте это удалось? — Что такое, Реми? Тебе нехорошо? Тебя что-то беспокоит? — испуганно встрепенулась Джульета, заметив ее растерянность. — Нет, со мной все хорошо, просто я подумала… Ранение, которое я получила — пуля попала в живот, — оно ведь смертельно. Я точно это знаю. И то, что я сейчас жива, разговариваю с тобой и совершенно прекрасно себя чувствую… Просто невероятно! Прямо какое-то волшебство! Джульетта с облегчением вздохнула и улыбнулась — Так оно и есть — это действительно волшебство. Самое настоящее волшебство. Нам удалось спасти тебя и вылечить благодаря волшебству. Видишь ли, это место, этот дом — они волшебные. Волшебство? Какое еще к черту волшебство? Она что, не шутит и совершенно серьезно утверждает, что вылечила ее с помощью волшебства? Но ведь волшебства же вроде как не существует? Ремедиос, не веря собственным ушам, потрясенно смотрела на Джульетту. Но с другой стороны… Ведь люди же считают, что и таких как Ремедиос тоже не существует. Что такие как она всего лишь страшилка, суеверие. А между тем она вполне себе существует, уже полвека как, с переменным успехом. Так почему бы и не существовать и волшебству? — Эм-м-м, а сколько я была без сознания? — не совсем определившись с тем, как все-таки среагировать на услышанное, Ремедиос задала первый пришедший в голову вопрос. — Чуть меньше суток… Чуть меньше суток! Всего лишь сутки, даже меньше — и она чувствует себя как новенькая? Уму непостижимо! — Понимаю, что поначалу в нечто подобное может быть трудно поверить, — между тем продолжала Джульетта, — но уверяю тебя, я не шучу и говорю чистую правду. Скоро ты сможешь убедиться в этом своими собственными глазами. Но все же, думаю, что будет лучше, если я расскажу тебе нашу историю прямо сейчас и с самого начала. Ты наверняка ведь слышала о Тысячедневной войне, разразившейся в Колумбии чуть больше пятидесяти лет назад? Во время той войны городок, в котором прежде жили люди, основавшие Энканто, был разрушен, разграблен и сожжен, а его жителям пришлось бежать, забрав с собой самое дорогое и необходимое, спасая свои жизни. Наши мать и отец тоже были среди них. Они бежали с нами на руках. Мне, моей сестре и моему брату, — мы тройняшки, — тогда исполнилось всего лишь несколько месяцев. Не знаю уж зачем, может, потому что уже награбленного показалось им не достаточно, а может, потому что одурманившая их жажда крови не была утолена и требовала насыщения, но один отряд солдат из тех, что напали на город, бросился преследовать его жителей. Они нагнали их у реки, и было очевидно, что намерения их вели самые недобрые. Мой отец решил попытаться поговорить с этими людьми, воззвать к их разуму и совести, хотя совесть-то у них едва ли осталась. Он отделился от остальных беглецов и пошел навстречу преследователям, надеясь, если не уговорить их вернуться назад и никого не трогать, то хотя бы потянуть время для того, чтобы, возможно, кто-нибудь успел спастись. Но у него ничего не вышло. Его убили в ту ночь на глазах у всех. И в ту ночь сразу после его гибели появилось волшебство. Свеча, которой наши родители освещали себе путь, и которая осталась у нашей матери, вдруг стала волшебной. Она ослепительно засияла, и ее сила взрывом откинула преследователей, не дав им сделать больше ни шагу. Затем вокруг из-под земли выросли горы, надежно отгородив речную долину кольцом от всего остального мира, а на том месте, куда матушка опустила свечу, из ниоткуда сама по себе воздвиглась Касита — так мы называем наш дом. Тем временем за спиной Джульетты кувшин на столике подпрыгнул и наклонился, наливая какой-то приятно пахнущий травяной отвар в стоящую рядом на подносе фарфоровую чашку, а потом снова встал на место. Лежащая возле чашки на тарелочке чайная ложка тоже подпрыгнула, нырнула в стоящую тут же сахарницу, зачерпнула сахар, высыпала его в чашку и размешала, а несколько ареп, сложенные горкой рядом на блюде, стали играть в чехарду, перепрыгивая туда-сюда друг через друга. Несколько мгновений Ремедиос ошарашенным немигающим взглядом наблюдала за всем этим, а потом неуверенным хриплым голосом произнесла: — Джульетта, извини, мне не хотелось бы тебя пугать, но у меня, похоже, галлюцинации. Наверное, из-за сотрясения от удара о воду, не знаю… Джульетта проследила за направлением ее взгляда и тихонько рассмеялась. — Ах нет, Реми, это не галлюцинации! Это Касита! Она — не просто волшебная, но еще и живая. У нее есть душа, она все видит, чувствует, понимает и управляет всеми предметами в доме. И это так она говорит тебе «привет». — Привет, Касита, — пробормотала Ремедиос. Джульетта взяла поднос с чашкой, сахарницей и арепами и поставила на колени Ремедиос. — Ты, должно быть, голодна. Поешь немного и выпей этого отвара. Похоже, та настойка, которую тебе дали раньше, тебя полностью вылечила, но, думаю, что еще немного выпить и поесть для поддержания сил лишним не будет. Кстати, у нас через два часа общий обед. Если хочешь, и если позволяет самочувствие, можешь спуститься вниз и пообедать со всеми. Или все же лучше принести тебе обед в комнату? — Нет-нет, спасибо, я хорошо себя чувствую и конечно же спущусь пообедать со всеми. — Но на появлении Каситы волшебство не закончилось, — продолжила рассказ Джульетта. — С тех пор на свой пятый день рождения каждый ребенок из нашей семьи получал от свечи свой собственный волшебный дар и переселялся в новую комнату. Тоже волшебную. Первыми дары получили я и мои брат и сестра — Пепа и Бруно. Мой дар — исцеление. Любая еда, которую я готовлю, обладает лечебной силой и способна исцелить того, кто его попробует, почти от чего угодно. Именно благодаря этому волшебству и получилось вылечить твою рану. Дар Бруно — предсказывать будущее. Он заглянув в будущее и увидел тебя, — так мы узнали, какая опасность тебе грозит и где тебя искать, чтобы спасти. Дар Пепы — управлять погодой. Погода меняется в зависимости от ее настроения. Когда она весела — светит солнце, когда расстроена — идет дождь, а если разозлится, то может и целый ураган вызвать. Моя старшая дочь, Изабелла, повелевает растениями. Она в мгновение ока может вырастить все, что захочет — хоть розовый куст, хоть пальму. У старшей дочери Пепы, Долорес, невероятно острый слух. Она способна услышать малейший шорох даже на большом расстоянии. Она услышала, как ты упала в реку, и быстро определила точное место падения. Моя средняя дочь, Луиза, невероятно сильная. Она легко поднимает любые тяжести и может унести на своих плечах целый дом или даже церковь. Она спасла тебя из реки. Средний сын Пепы, Камило, может превращаться в других людей, принимать чье угодно обличие. Младший сын Пепы, Антонио, разговаривает с животными. Он… Тут в дверь тихонько поскреблись. — Подожди минуточку, сейчас я узнаю, кто там… Джульетта поспешно поднялась с места, подошла к двери и выскользнула из комнаты. Ремедиос услышала, как за дверью она шепотом с кем-то разговаривала. Через минуту Джульетта вернулась, и вид у нее был обеспокоенный. — Это Бруно, мой брат. Прости Реми, мне придется сейчас тебя покинуть — кое-кому из горожан срочно понадобилась моя помощь. А впрочем … секундочку… Ты не будешь против, если я сейчас позову Бруно и приглашу войти в комнату, чтобы вы познакомились? Ремедиос покачала головой. Джульетта снова исчезла за дверью, и Ремедиос услышала, как она крикнула: — Бруно, она очнулась! Можешь зайти и познакомиться! Никакого ответа не последовало, и в комнату Джульетта вернулась одна. — Не расслышал или застеснялся… — задумчиво произнесла она, а затем поспешно затараторила: — Ну ничего — за обедом познакомитесь. Смотри — слева белая дверь, там ванная комната и все ванные принадлежности, одежда в шкафу. Ты ведь сможешь сама помыться и переодеться? — Да, конечно, не беспокойся, — уверила ее Ремедиос. — Ну хорошо, тогда я побежала. Но смотри, если будет что-то нужно, или понадобится помощь, обратись к Касите. Она принесет или позовет кого-нибудь.

***

Джульетта поспешила по своим делам, а Ремедиос, съев еще пару ареп и выпив чашку отвара, отправилась в ванную комнату. Скинув ночную рубашку, которая была все это время на ней, она внимательно себя осмотрела. Что тут скажешь, магия какая-то, да и только! Все ее старые шрамы — вот они, наперечет: под ребрами, оставшийся после того, как ее пырнули ножом в драке, рваные полосы от когтей ягуара на бедре, шрам на колене, на предплечье… а на животе нет ничего, всё чисто! Будто и не стрелял в нее никогда никто. Удивленно хмыкнув, Ремедиос подняла глаза и встретилась взглядом со своим отражением в висящем на стене над раковиной небольшом зеркале. Она подошла к раковине, чуть склонилась над ней и, опершись ладонями на ее края, долго и болезненно-пристально рассматривала свое лицо в зеркале, а затем провела ладонью по щеке и раздраженно тряхнула головой. Дурацкая привычка, приобретенная в детстве, от которой ей так и не удалось полностью избавиться — замирать на время возле любой зеркальной поверхности и вглядываться в свое отражение. Пусть она давным-давно научилась контролировать себя, а над ухом уже не раздастся резкое шипение или визгливый окрик матери — в зависимости от того, где они находились, дома одни или где-нибудь среди других людей: «Ремедиос, перья! Сколько тебе говорить, чтобы ты следила за собой! Ты это нарочно, да? Мать довести хочешь, неблагодарная мерзавка?» — но привычка все равно иногда, как сейчас, давала о себе знать. Ремедиос помылась, вытерлась, тщательно просушила полотенцем волосы, накинула халат и вернулась в комнату. Там она сначала некоторое время сидела у окна и, погруженная в глубокую задумчивость, созерцала открывавшийся из него пейзаж, горы и видневшийся в отдалении городок, потом легла на кровать, взяла с прикроватной тумбочки потрепанную книжку и попыталась ее читать. Однако сосредоточиться отчего-то никак не получалось. В конце концов она отложила книжку в сторону и некоторое время просто лежала на кровати, полуприкрыв глаза, и размышляла о тех удивительных вещах, о которых рассказала Джульетта. Когда приблизилось время обеда, Ремедиос достала из шкафа оставленную для нее одежду и с интересом ее осмотрела. Совсем не та одежда была на ней в день ее бегства. Ту, наверное, не успели постирать и просушить, или она пришла в негодность и ее выбросили, а ей оставили либо новую, либо одежду кого-то из членов семьи, возможно, перешитую. Нижняя сорочка, платье… Ремедиос хмыкнула. Надо же, а она ведь уже кучу лет не надевала платье… Наверное, последний раз она его надевала в тот день, когда в шестнадцать лет сбежала из дома. С тех пор Ремедиос носила только мужскую одежду, потому что та была удобнее, ну и потому что некоторое время в молодости она предпочитала выдавать себя за парня. Так безопаснее путешествовать в одиночку и проще находить подходящую работу. Правда, после одного курьезного происшествия она почти совсем перестала выдавать себя за парня и прибегала к такому притворству только в случае крайней необходимости, но одежду все равно продолжала предпочитать мужскую. Верх платья был белый, юбка черная, воротник и юбка красиво расшиты цветочными узорами черной ниткой на воротнике и белой на юбке. Ремедиос невольно залюбовалась. Шитье и тем более вышивка никогда у нее особо не получались, штопала она грубо, по-солдатски, видимо руки не из того места росли для таких вещей. О, нижняя юбка и панталоны! Здравствуй, юность! Похожие она тоже носила, когда была совсем девчонкой. А здесь такие, получается, до сих пор еще носят? Она оделась, села за трельяжный столик, взяла лежащую на нем расческу, расчесала волосы и стала искать, чем бы можно было их заколоть. Внезапно один из ящиков выдвинулся, и из него прямо ей в руки выпрыгнула небольшая шкатулка. — Спасибо, Касита, — поблагодарила Ремедиос и подняла крышку шкатулки. В шкатулке оказались шпильки для волос, украшенные небольшими изящными красными розочками. Ремедиос с улыбкой вздохнула. Симпатичные, конечно, ничего не скажешь, только жаль, что на ней вся эта красота будет смотреться как на корове седло. Она бы предпочла самые простые, не нарядные шпильки. Ну что поделаешь, в гостях крутить носом невежливо. Она заколола волосы, поднялась со стула, быстро окинула себя взглядом в зеркале, обула выскочившие ей навстречу из под кровати эспадрильи и посмотрела на висящие на стене часы. Два часа с того времени, как ушла Джульетта, почти истекли, а это означало, что пришла пора спускаться вниз, обедать и знакомиться лично со всеми членами весьма многочисленного, как было понятно из того, что успела рассказать Джульетта, приютившего ее семейства Мадригаль.